Цикл

Сынхен, уже сделавший шаг в сторону тумана, остановился. Он медленно обернулся. И впервые за всю их короткую встречу его идеальная, насмешливая маска дрогнула. В его золотистых глазах мелькнуло что-то темное, усталое и до боли знакомое Джиену. Это была не всезнающая мощь. Это была глубокая, выстраданная усталость. Он тихо, почти беззвучно рассмеялся. Звук был горьким и лишенным всякой радости. — Выход? — он повторил, и его бархатный голос вдруг стал хриплым. — Милый, глупый мальчик. Я не знаю никакого выхода. Он сделал шаг назад, к Джиену, и его осанка изменилась. Плечи, казавшиеся такими широкими и надежными, слегка ссутулились. Он выглядел… обычным. Смертельно уставшим человеком. — Я сам застрял здесь, — произнес Сынхен тыкнув пальцем в лоб джиена, и слова падали, как камни. — Не знаю, сколько лет уже, время здесь имеет свойство стираться. Я умер на том же перекрестке, где и ты. Тот же камаз. Тот же громкий гудок, который ты, наверное, слышишь во сне или в бреду. Джиен почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Он прислонился к колонне, чтобы не упасть. Весь его пыл, вся ярость и надежда разбились о простое, ужасающее признание. — Но… ты… ты ведёшь себя так, как будто все контролируешь! Ты появился! Ты видел меня! — выдохнул он, отказываясь верить. — Контролирую? — Сынхен горько усмехнулся. — Я просто прожил это дольше тебя. Научился… чувствовать петлю. Видеть ее трещинки. Иногда, очень редко, я могу ненадолго в них проскользнуть. Появиться там, где меня раньше не было или чуть дольше прожить день. Это не контроль. Это… отчаяние пловца, который научился задерживать дыхание на полминуты дольше, но все равно тонет в одном и том же океане. Он посмотрел на Джиена, и теперь его взгляд был лишен насмешки. В нем была лишь пустота, зеркало той, что так долго была внутри Джиена. — Я не твой спаситель, Джиен. Я такой же узник. Просто отсидевший больше срок. Твое появление… твое неистовство… это было похоже на свежий ветер в этой затхлой камере. Первое по-настоящему новое событие за годы. — Он снова потер переносицу, и это движение выдавало в нем не всемогущего манипулятора, а изможденного, израненного человека. — Я не знаю, как нам выбраться. Но я знаю, что в одиночку — точно нет. Может быть… — он запнулся, — может быть, вдвоем у нас будет больше шансов. Или мы просто будем медленно сходить с ума вместе. Слова Сынхена повисли в воздухе, тяжелые и безнадежные. Он говорил о безумии, о других узниках, и в его голосе звучала такая бездонная усталость, что Джиену стало физически плохо. Казалось, они стоят на краю пропасти, и нет ни пути вперед, ни пути назад. — …про себя я не могу такое сказать, знаешь почему? — Сынхен горько усмехнулся, и его рука медленно потянулась к внутреннему карману своего безупречного пальто. Джиен замер, не понимая. Его мозг отказывался обрабатывать происходящее. Из кармана Сынхен вынул не блокнот, не телефон, а массивный, холодно блестящий револьвер. Стальной, с темным деревом рукояти. Он выглядел чужеродно, ультра реально в этом туманном, сюрреалистичном парке. — Потому что, когда приходит мое время… — голос Сынхена был абсолютно спокоен, почти ласков. Он приставил дуло к своему виску. Длинные пальцы лежали на рукояти в жутком, почти интимном жесте. Большим пальцем он щелкнул — легкое, шелковое движение — и крутанул барабан. Сухой, металлический щелчок прозвучал громче любого крика. У Джиена перехватило дыхание. Весь мир сузился до дула у виска и золотистых глаз, смотрящих на него с какой-то невыразимой печалью. — …я предпочитаю контролировать это сам. Хлопок. Звук был негромким, приглушенным, как хлопок двери в соседней комнате. Но его отголоски ударили по Джиену в груди, словно молот. На виске Сынхена, чуть выше скулы, появилась аккуратная, почти крошечная черная дырочка. На мгновение в его глазах не было ни боли, ни страха — лишь глубокая, бездонная усталость. И облегчение. Потом его тело, такое мощное и уверенное секунду назад, рухнуло на гравий как подкошенное. Оно не обмякло, а упало резко, с глухим, страшным стуком. И тогда началось самое ужасное. Тело Сынхена не замерло. Его затрясла мощная, неконтролируемая конвульсия. Ноги били по земле, выкапывая в гравии ямы, руки судорожно дернулись к голове, пальцы скрючились и впились в волосы, сдирая кожу с виска. Из маленькой черной дырочки хлынула алая, горячая струйка, заливая бледную кожу и темный гравий. Он не издавал звуков, только хриплый, булькающий выдох, и этот звук был страшнее любого крика. Джиен стоял, парализованный. Его собственное тело окаменело. Глаза были широко распахнуты, в них застыл чистый, немой, животный ужас. Он не мог дышать, не мог двинуться, не мог отвести взгляд. Он видел, как дергается эта сильная спина, как пальцы судорожно цепляются за землю. Это был не уход. Это был распад. Самое настоящее, физиологичное, унизительное уничтожение жизни прямо у него на глазах. С криком прибежала первая женщина. Потом еще люди. Кто-то звонил в скорую, кто-то плакал, кто-то отворачивался с тошнотой. Они образовали кольцо вокруг дергающегося тела, их голоса сливались в оглушительный, бессмысленный гул. А Джиен все стоял. Он смотрел сквозь толпу, сквозь слезы и ужас, на руку Сынхена, которая наконец замерла, безвольно распластавшись на окровавленном гравии. И тут его собственное сердце, не выдержав перегрузки, сжалось в комок ледяной боли. Резкий, жгучий спазм пронзил грудь, отдавая в левую руку и челюсть. Воздух перестал поступать в легкие. Мир поплыл, почернел по краям. Он не почувствовал падения. Не услышал новых криков людей, которые теперь оборачивались и на него. Он лишь успел увидеть последнее: окровавленный гравий под телом Сынхена и чьи-то чужие ноги в белых кроссовках, подбегающие к нему. Потом тьма. И снова Вздох. Потолок. Запах хоттоков. Джиен лежал, уставившись в знакомые трещинки. Но на этот раз в его глазах не было ни решимости, ни стыда, ни любопытства. Был только один, всепоглощающий, первобытный УЖАС. Он медленно поднял дрожащие руки и посмотрел на них. Они были чистые. Но ему чудилась на них липкая, алая кровь и ощущение судорожного трепета умирающего тела. Он был не просто в ловушке. Он был в аду. И его единственный спутник по аду только что показал ему, что единственный выход — это дуло револьвера у виска. Джиен собрался механически, движения его были медленными и лишенными энергии. Он поел, не чувствуя вкуса еды — она были просто топливом, пеплом на языке. Грусть и тяжелый осадок от вчерашнего дня висели на нем как мокрый плащ. Он снова сел в автобус и поехал в город, не потому, что надеялся, а потому, что не мог оставаться в комнате с призраком того, что видел. На площади он сидел на своем привычном парапете, но не сканировал толпу с прежним исступлением. Он просто смотрел в пустоту, чувствуя себя выжженным изнутри. И тогда его взгляд, почти против воли, наткнулся на знакомую фигуру у темных витрин кофейни. Сынхен. Живой, невредимый и безупречный в своем черном пальто, с чашкой эспрессо в руке. На его виске не было ни ранки, ни крови. Лишь идеальная, бледная кожа. Что-то щелкнуло внутри Джиена. Не надежда. Не страх. Глухая, отчаянная решимость. Он поднялся и медленно, не спеша, направился к кофейне. Он вошел внутрь, прошел мимо столиков и, не говоря ни слова, опустился на свободное кресло напротив Сынхена. Тот поднял на него глаза. В его золотистых глазах не было ни удивления, ни насмешки. Лишь глубокая, бездонная усталость и легкое раздражение, будто его отвлекли от важного дела. — Что тебе нужно? — спросил Сынхен. Его голос был ровным, но в нем слышались стальные нотки. — Разве ты не увидел вчера, что у меня самого далеко не все так красочно, как ты, должно быть, представил? Я не твой спаситель. Я не твой проводник. — Он отхлебнул кофе, поставил чашку с тихим стуком. — Так что иди и страдай в одиночестве. Как делал я все это время. Джиен ничего не ответил. Он не стал оправдываться, не стал умолять. Он взял в руки меню, которое лежало на столе, и сделал вид, что изучает его. Его пальцы не дрожали. Внутри все было пусто и тихо. Прошла минута. Две. Сынхен смотрел на него, его раздражение росло. Наконец Джиен отложил меню и поднял на Сынхена спокойный, почти стеклянный взгляд. — Если я закажу, ты оплатишь? — произнес он тихим, ровным, лишенным эмоций голосом. Сынхен замер. Его брови чуть приподнялись. Он явно ожидал чего угодно — истерики, обвинений, мольбы, — но не этого. Не холодной, практичной наглости. Он тяжело выдохнул, и тень усталой усмешки тронула его губы. Джиен не стал ничего добавлять к своему вопросу. Не стал оправдываться или объяснять. Его просьба прозвучала так же просто и непреложно, как констатация факта. Он просто хотел попробовать. Ведь в прошлый раз не получилось поесть. Сынхен замер на секунду, его пронзительный взгляд, казалось, сканировал Джиена насквозь, видя всю его вчерашнюю панику, сегодняшнюю апатию и это крошечное, упрямое желание, пробивающееся сквозь пепел. Он видел не наглость, а отчаянную попытку ухватиться за что-то простое и реальное. За вкус. За нормальность. Уголки губ Сынхена дрогнули. Это была не улыбка. Скорее, жесткое, усталое понимание. Он медленно кивнул, не сводя с Джиена глаз. — Заказывай, — повторил он, и в его бархатном голосе появилась новая, странная нота — не насмешка, не раздражение, а что-то тяжелое, почти похожее на понимание. — Заказывай что хочешь. Когда официантка подошла, Джиен четко произнес свой заказ, голос его был ровным, без колебаний. Тот самый напиток. Тот самый чизкейк. Он сидел, глядя на стол, чувствуя, как тепло от налитых кровью ушей растекается по шее. Он не смотрел на Сынхена, боясь увидеть в его глазах насмешку или, что еще хуже, ту самую бездонную пустоту, которую он видел вчера. Напиток и десерт принесли быстро. Они стояли перед ним, идеальные, как картинка из глянцевого журнала. Взбитые сливки, карамельная сеточка, золотая полоска. Безупречный кусок чизкейка с одной единственной ягодой. Джиен медленно потянулся к ложке. Его движения были осторожными, почти церемонными. Он зачерпнул немного сливок и слоёного напитка, поднес ко рту. Первый вкус был… сладким. По-настоящему сладким. Не приторным, а сложным, с горьковатым послевкусием эспрессо и ванильной нежностью. Он закрыл глаза на секунду, просто чувствуя. Это был не просто вкус еды. Это был вкус маленькой, украденной у судьбы победы. Вкус того, что он смог. Сел за этот столик. Произнес эти слова. Получил то, что хотел. Джиен отломил кусочек чизкейка. Он таял во рту, нежный и плотный одновременно, с легкой кислинкой. Он ел медленно, смакуя каждый глоток, каждый кусочек. Он не смотрел по сторонам, не думал о смерти, о петле, о безумии. Весь его мир сузился до чашки и тарелки. До этого одного, простого акта жизни. А через стол Сынхен молча наблюдал за ним. Он не пил свой кофе и просто сидел, опершись подбородком на сцепленные пальцы, и смотрел на Джиена. И в его усталых глазах, помимо всей боли и цинизма, можно было разглядеть тень чего-то еще. Что-то похожее на горькую нежность. На воспоминание о том, что когда-то и он сам мог получать от чего-то простого, глупое удовольствие. Или, может быть, на зависть к этой способности — даже в аду — хотеть просто попробовать на вкус что-то сладкое. Он молча заплатил, когда принесли счет. Просто положил на стол карту, не глядя. Джиен допил последний глоток, поставил стакан и посмотрел на Сынхена. В его глазах уже не было прежнего страха или слепого обожания. Был тихий, усталый вопрос. И признание. Сынхен лишь молча кивнул. Вгляд его был устремлен куда-то далеко, в свое собственное, невыносимое прошлое. Они сидели за одним столиком, два узника в одной клетке, разделенные бездной опыта, но на мгновение соединенные тишиной и вкусом дорогого кофе. Это было ненадолго. Это было ничто. Но для Джиена в этот миг это было всё. Они сидели в тягостном молчании, которое, однако, было насыщено невысказанным. Джиен доел последний кусочек чизкейка, следя за тем, чтобы на тарелке не осталось и крошки. Каждый момент этой маленькой, украденной нормальности был на вес золота. Сынхен наблюдал за ним, его взгляд был тяжёлым и непроницаемым. Казалось, он видел не просто юношу, поедающего десерт, а всю его историю, весь его страх и всю его обречённость. — Спасибо, — тихо сказал Джиен. Наконец, Сынхен отхлебнул свой остывший эспрессо и поставил чашку с тихим, но чётким стуком, разрушив тишину. — Наелся? — его голос по-прежнему звучал низко и бархатисто, но в нём не было прежней язвительности. Был лишь холодный, безличный интерес. Джиен кивнул, не поднимая глаз. Он вытер губы салфеткой, движения его были медленными, почти ритуальными. — Теперь что? — спросил Сынхен. — Ты добился своего. Попробовал. Получил свою мелкую дань с меня. Что дальше в твоём плане, о великий стратег? Снова бесцельно бродить по площади в ожидании следующей нелепой смерти? В его словах снова зазвучала знакомая колкость, но на этот раз Джиен не сжался от стыда. Он поднял голову и посмотрел Сынхену прямо в глаза. В его взгляде не было вызова, но была твёрдая, отчаянная решимость. — Нет, — тихо, но чётко сказал Джиен. — Теперь я буду следовать за тобой. Сынхен замер. Его брови чуть приподнялись. Он явно не ожидал такого. — Ошибочная стратегия, — холодно парировал он. — Я тебе уже показал, чем это заканчивается. — Ты показал мне, что ты делаешь, когда твое время подходит, — поправил его Джиен. Его голос почти не дрожал. — Но ты не показал мне, что ты делаешь всё остальное время. Чем ты занят. Где ты бываешь. Как ты… живешь.— Он сделал паузу, сглотнул. — Если уж мне суждено бесконечно умирать, я хотя бы хочу знать, как выглядит жизнь между смертями. И… твоя жизнь. Сынхен рассеянно провёл пальцем по ободку своей кофейной чашки. На его лице боролись раздражение и то самое усталое понимание. — Как будто жениться предлагаешь… Ты станешь моей тенью? — в его голосе прозвучала лёгкая насмешка. — Надоедливым щенком на поводке? Джиен проигнорировал первое, но запомнил — Если потребуется, — без колебаний ответил Джиен. — Ты сказал, что мы можем быть сильнее вдвоем. Я не знаю, как это работает. Но я готов проверить. Или ты солгал? Он бросил этот вызов тихо, но метко. Сынхен смерил его долгим, оценивающим взглядом. Он видел перед собой уже не запуганного мальчика, а человека, который, потеряв всё, включая надежду, цеплялся за единственную ниточку — за него. Наконец Сынхен тяжело вздохнул. Это был звук человека, который сдаётся не потому, что проиграл, а потому, что слишком устал сопротивляться. — Хорошо, — произнёс он, и в его голосе снова появилась та самая опасная, интимная бархатистость. Он наклонился через стол чуть ближе. — Но предупреждаю: то, что ты увидишь, тебе не понравится. Я не герой. Я не мученик. Я просто… существую. И мой способ существования может оказаться для тебя куда страшнее, чем любая смерть от цветочного горшка. Он откинулся на спинку стула, его выражение снова стало отстранённым. — Иди домой, Джиен. — Это был не совет, а приказ. — Завтра. Завтра, если не передумаешь, встретимся здесь. В десять. Не опаздывай. Я не люблю, когда меня заставляют ждать. Не дав Джиену возможности ответить, Сынхен поднялся, накинул пальто и вышел из кофейни, не оглядываясь. Джиен остался сидеть за столом, до которого ещё не успели дотронуться. Он смотрел на пустую чашку Сынхена, на свою тарелку, на счёт, который тот оплатил. Внутри не было эйфории. Был лишь холодок и лёгкая дрожь в коленях. Он только что добровольно запрыгнул в клетку к тигру. И тигр позволил ему это сделать. Он вышел на улицу. Солнце светило по-прежнему ярко, но мир снова казался другим. Более опасным. Более реальным. Он не пошёл сразу на остановку. Он пошёл гулять, следуя своему новому, негласному правилу — жить между смертями. Он смотрел на витрины, на людей, на небо. И впервые за долгое время он не просто ждал конца. Он ждал завтра. Впервые за бесчисленные циклы у него было намерение, выходящее за рамки простого выживания или поиска ответов. Теперь у него была цель — прожить этот день. Не просто дожить до вечера, а прожить. Он пошел не по своему обычному маршруту. Он свернул в узкие улочки, которые всегда игнорировал, спеша к месту своей смерти или от него. Он заметил, что на стене старого дома кто-то нарисовал граффити — ярко-синюю птицу. Он был уверен, что раньше ее там не было. Или просто не видел? Он зашел в маленький книжный магазин, мимо которого всегда пробегал. Пахло старыми страницами и пылью. Он провел пальцем по корешкам книг, ощущая шершавость бумаги и кожи. Он не читал названий — он просто чувствовал текстуру, впитывал атмосферу места. Продавец, пожилой мужчина в очках, кивнул ему с молчаливым вопросом в глазах. Джиен просто кивнул в ответ и вышел. Этот мимолетный, безмолвный контакт с другим человеком, не закончившийся трагедией, показался ему невероятным достижением. Он купил себе горячий сладкий напиток из ларька на набережной и сел на холодную парапетную стенку, глядя на воду. Он не думал о том, чтобы броситься в нее. Он думал о том, как солнце играет на легкой ряби. Он пил свой напиток медленно, смакуя каждый глоток, как до этого кусочек чизкейка. Это было сладко и просто. Он наблюдал за людьми. Влюбленная парочка, сплетенная руками. Пожилая женщина, кормящая голубей. Девочка, запускающая мыльный пузырь. Раньше он бы смотрел на них с горькой завистью, как на актеров плохого спектакля. Теперь он смотрел с тихим, осторожным любопытством. Он не был одним из них, но он был здесь, в тот же самый момент. Он был частью этой картины, а не просто зрителем. Мысль о Сынхене не покидала его. Не как о спасителе или объекте влечения, а как о таком же заключенном. О его усталости. О револьвере. Этот образ заставлял сжиматься желудок, но теперь к страху примешивалось что-то еще. Что-то вроде ответственности. Если он, Джиен, сойдет с ума или сдастся, то Сынхен останется совершенно один. Навсегда. Солнце начало клониться к закату, растягивая длинные фиолетовые тени по мостовой. Джиен, сидя на парапете набережной, с удивлением осознал, что все еще жив. Внутри него не было паники, лишь тихое, почти отстраненное любопытство. Как на этот раз? И как будто в ответ на его мысль, из-за спины появилась тень. Резкий толчок в спину, потеря равновесия, и холодная, темная вода накрыла его с головой. Он не закричал. Не стал звать на помощь. Он лишь успел сделать короткий, обреченный вдох, прежде чем вода хлынула в легкие. Ледяной ужас свело мышцы, но в сознании не было борьбы. Было лишь странное, почти мирное принятие. Он видел сквозь толщу воды размытые огни фонарей на набережной, как далекие звезды в другом мире. Его тело медленно пошло ко дну, и последнее, что он почувствовал — это давящая тяжесть в груди и тишина.