Цикл

Вздох. Потолок и запах еды. Сознание вернулось резко, как щелчок выключателя. Но на этот раз в нем не было пустоты или ужаса. Была одна четкая, ясная мысль, вытесняющая все остальное: Встреча в десять часов. Он не стал лежать и смотреть в потолок, разгребая обломки памяти о холодной воде. Он вскочил с кровати, движения резкие и целеустремленные. Смерть отступила, оставив после лишь легкое, почти призрачное воспоминание о холоде, как мимолетный озноб. Он быстро умылся, оделся, на ходу прожевывая хотток, почти не чувствуя его вкуса. Мать что-то сказала ему вслед, но он лишь бросил через плечо: «Всё в порядке, я спешу!» — и выскочил за дверь. У него не было времени на объяснения. Не было времени на паузу. Автобус ехал, казалось, мучительно медленно. Джиен то и дело поглядывал на часы, нервно перебирая пальцами ремень рюкзака. Он не боялся опоздать и быть наказанным. Нет. Он боялся упустить это. Упустить шанс снова увидеть того, кто показал ему, что даже в аду можно не просто ждать очередную пытку, а жить. Дышать. Пить кофе. Быть замеченным. Он прибежал на площадь запыхавшийся, с колотящимся сердцем. Его взгляд сразу же метнулся к темным витринам кофейни. И он был там. Сынхен стоял, прислонившись к стене у входа, в своем безупречном черном пальто, с небрежной элегантностью потягивая эспрессо из маленькой чашки. Он увидел запыхавшегося Джиена, и на его губах появилась та самая медленная, все понимающая улыбка. В его глазах не было удивления. Была лишь тихая уверенность, что Джиен придет. Джиен подошел, пытаясь перевести дух. —Я не опоздал, — выдохнул он больше для себя, чем для Сынхена. Тот оттолкнулся от стены, его золотистые глаза скользнули по лицу Джиена, будто считывая следы прошлого дня и сегодняшней спешки. —Я вижу, — произнес он своим низким, бархатным голосом. — Ну что же, тень моя. Готов к своему первому дню? Сынхен повел его не в ту сторону, куда Джиен ожидал. Они свернули с привычных, выцветших улиц в «новый район» — место стекла, бетона и молчаливой роскоши, которое Джиен всегда обходил стороной. Беззвучно скользнули в подъезд одной из стерильно чистых высоток, поднялись на лифте на пятый этаж. Дверь открылась в тишину. И в пустоту. Огромная трехкомнатная квартира была почти без мебели. Без следов жизни. Полы блестели холодным паркетным глянцем, белые стены казались бескрайними и давящими. Воздух пах пылью и одиночеством, приправленный сладковатым ароматом дорогого освежителя, который лишь подчеркивал мертвенность пространства. Из приоткрытой двери одной из комнат било ярким цветным пятном. Джиен заглянул внутрь и замер. Это была мастерская. Или то, что на нее походило. Холсты, прислоненные к стенам, были измазаны яростными, хаотичными мазками краски — кроваво-алыми, угольно-черными, ядовито-зелеными. Казалось, кто-то выплеснул на них всю свою боль и безумие. На полу валялись тюбики с краской, банки с кистями, тряпки. Среди этого хаоса стояли стеллажи, заваленные книгами и какими-то непонятными приборами. Это было одновременно красиво и пугающе. — Не там, — голос Сынхена прозвучал с другого конца коридора, сухой и безразличный. Джиен вздохнул и, оторвавшись от гипнотизирующего зрелища, послушно пошел на звук. Они вошли в спальню. Огромная двуспальная кровать с идеально заправленным белым бельем. Минимализм. Ничего лишнего. Никаких узоров, только холодные однотонные поверхности. Но при всей кажущейся новизне все здесь дышало старостью. На прикроватном столике лежали аккуратные стопки исписанных листов и тот самый револьвер — темный, тяжелый, неоспоримый. Сынхен прошел к мини-бару, встроенному в стену, и достал оттуда три маленькие стеклянные бутылочки с темно-янтарной жидкостью без этикеток. Одну он откупорил и выпил одним долгим, отработанным движением. Вторую протянул Джиену. Тот взял бутылочку. Стекло было холодным. Он вопросительно смотрел на Сынхена, ожидая инструкций, объяснений, хоть какого-то намека на причину их присутствия здесь. — Не пялься так, — Сынхен фыркнул и, с третьей бутылочкой в руке, повалился на кровать, на идеальную белую гладь. Он лежал, глядя в потолок. — В городе сегодня делать нечего. А ты ко мне привязался. Не мог же я бросить щенка на улице. Вот и привел . Всё. Можешь расслабиться или уйти. Джиен тяжело вздохнул. Он подошел к кровати и осторожно прилег на край, стараясь не помять безупречное белье. Он сжимал в ладонях свою нераспечатанную бутылочку, чувствуя, как холод стекла проникает в кожу. Они лежали молча. Секунды растягивались в минуты. Тишина была густой, неловкой, но в то же время насыщенной невысказанным. И тут Джиен не выдержал. Слова сорвались с его губ сами, тихо и неуверенно: —А как… ты умер? Он тут же пожалел. Кто его дернул спросить? Он зажмурился, готовый к колкости, к гневу, к тому, что его вышвырнут отсюда. Но Сынхен не рассердился. Он просто лежал и молчал так долго, что Джиен уже решил, что тот его проигнорирует. — Я приехал сюда не так давно, — наконец прозвучал его голос, глухой и ровный, будто он читал доклад. — Если не считать весь этот проклятый цикл… В реальности я тут от силы недельку жил. Даже вещи не успел забрать. — Он повернул голову, глядя в потолок. — Я был тут проездом. По приглашению одной местной галереи. Мы должны были сегодня заключить контракт, что моя коллекция будеь выставлена в той дыре. Но до подписания… так и не дожил. Ну может это и к лучшему. А как я умер — ты уже знаешь. Он сделал паузу, и в тишине комнаты был слышен лишь его ровный дыхание. —А сам? — спросил Сынхен, не глядя на него. Джиен вздрогнул. Он не ожидал вопроса в ответ. —Я? — его голос дрогнул. — Я… приехал к родителям. После учебы в другом городе. Хотел поступить в здешний университет… Сегодня как раз подавал документы. И меня… — он сглотнул, — меня сбили. А ведь я мог уже быть студентом… Сынхен медленно повернул голову и посмотрел на него. В его усталых глазах мелькнуло неподдельное удивление. —Так ты студент? — он прошелся взглядом по Джиену, будто заново его оценивая. — Ещё совсем ребёнок, оказывается. Джиен вспыхнул от несправедливости. —А сам-то сильно от меня ушёл? — выпалил он. — Тебе сколько лет? Мне называть тебя аджосси? Сынхен снова замолчал. Он смотрел куда-то в пространство над кроватью. —Я не помню, — тихо признался он. — Но я давно закончил университет. Аджосси не надо… — он перевел взгляд на Джиена, и в его глазах на мгновение промелькнуло что-то почти теплое. — Называй меня Хеном. Сердце Джиена ёкнуло. Он почувствовал, как по его шее и щекам разливается горячая краска. Он опустил глаза на бутылочку в своих руках, сжимая её еще сильнее. — …Хен, — прошептал он, и это единственное слово прозвучало в тихой комнате громче любого крика. Они так и пролежали в тишине, пока тяжесть прошедшего дня и неестественная расслабленность рядом с Сынхеном не сморили Джиена. Он не заметил, как его дыхание выровнялось, а веки стали тяжелыми. Он провалился в глубокий, бессознательный сон, лишенный кошмаров, впервые за долгое время чувствуя себя в безопасности. Он проснулся от того, что его щека уткнулась во что-то твердое, но теплое, а руки инстинктивно обхватила чью-то руку. Его сознание медленно прояснилось, и он с ужасом осознал, что лежит на плече Сынхена, вцепившись в его рукав дорогого пиджака, как ребенок в плюшевого мишку. И тыльная сторона ладони сынхена упирается ему внизу… Как только Джиену пришло это осознание, он уже был готов возбудиться. Джиен замер, не смея пошевелиться, в панике ожидая гнева, насмешки, чего угодно. Но Сынхен не двигался. Он лежал прямо, как и раньше, одной рукой поддерживая телефон, на экране которого листались какие-то графики или тексты. Казалось, он абсолютно не замечает груза на своем плече. И тогда Сынхен, не отрывая глаз от экрана, произнес своим ровным, бархатным голосом: —Если ты проснулся, вставай. А то всю руку мне отлежал. Не первый час ведь спишь уже. Джиен отпрянул, как ошпаренный, его лицо мгновенно залилось густым румянцем. —К-как ты понял, что я проснулся? — выдавил он, чувствуя, как горит каждая клеточка его тела. Сынхен наконец опустил телефон и посмотрел на него. В его золотистых глазах плескалась легкая, почти невидимая усмешка. —Очень легко. Ты перестал мило сопеть и размазывать слюни по моему пиджаку. Джиен издал какой-то бессвязный звук и пулей выскочил из спальни, не в силах вынести этот взгляд. Он метался по пустой квартире в поисках ванной, нащупал наконец дверь, захлопнул за собой и уткнулся лицом в ледяную струю воды, пытаясь смыть с щек пожар стыда. Такой позор, хотелось просто убежать от всего. В спальне Сынхен медленно сел на кровати, и снял свой смятый пиджак. Его пальцы на мгновение задержались на том месте, где еще сохранилось тепло щеки Джиена. Усмешка не сошла с его губ, но в ней не было злорадства. Было что-то… почти нежное. Это было глупо, нелепо и по-идиотски мило. Джиен, придя в себя и высушив лицо, побрел на кухню, стараясь не смотреть в сторону спальни. Ему нужно было отвлечься, занять руки, сделать что-то нормальное. Он распахнул холодильник — тот был забит до отказа контейнерами с готовой едой, дорогими сырами, колбасами, изысканными соусами. Еда выглядела идеально, но бездушно, как в витрине ресторана. — Хен… — Джиен обернулся, не решаясь войти в спальню, и говорил в пустоту коридора. — Ты не голодный? Из спальни донесся ленивый ответ: —Обычно не завтракаю. Иногда могу выпить кофе. Но… — послышалась пауза, — если ты что-то приготовишь, пожалуй, поем. Ответственность обрушилась на Джиена. Он умел готовить, мама учила его азам, но его навыки были посредственны, на уровне «не сжечь яичницу». А тут — холодильник, полный гастрономических шедевров, которые он мог безнадежно испортить. Он сжал кулаки, собрав всю свою решимость. Он не стал изобретать что-то сложное. Достал контейнер с отварной пастой, пакет с замороженными креветками, сливки, пармезан. Его план был прост: сделать что-то горячее, сытное и не превратить это в угли. Пока он возился у плиты, пытаясь не поджечь сливочный соус, Сынхен вышел из спальни. На нем были серые брюки и белоснежная рубашка— такой же безупречный как и всегда. Джиен на секунду залип на него. Сынхен молча прислонился к дверному косяку и стал наблюдать за метаниями Джиена, не произнося ни слова. Его присутствие сковывало и вдохновляло одновременно. В итоге получилось… съедобно. Паста в сливочно-сырном соусе с креветками. Джиен с трепетом поставил тарелку перед Сынхеном на барную стойку, ожидая вердикта. Сынхен взял вилку, покрутил пасту, попробовал. Помолчал. —Сливочный соус можно было потомить подольше, чтобы загустел, — констатировал он без эмоций. — И перец не помешал бы. Сердце Джиена упало. —Но в целом… очень даже хорошо, — добавил Сынхен и сделал еще один уверенное движение вилкой. — Спасибо. Этих двух слов было достаточно, чтобы Джиен расцвел изнутри. Он молча принялся за свою порцию, украдкой наблюдая, как Сынхен — человек, обычно пропускающий завтрак — доедает все до последней крошки. Это было неловко, стыдно и неидеально. Но это было утро. Их общее утро. И для Джиена это значило больше, чем все вчерашние разговоры о смерти и петлях. Сынхен молча встал, взял свою пустую тарелку и отнес ее к раковине. Это простое, бытовое действие показалось Джиену невероятно интимным. Он замер, глядя на его широкую спину, на плавные движения. В его голове пронеслись томные, несвоевременные мысли о тихой жизни, которой у них никогда не будет. Они могли бы быть… семьей. В другом месте. В другом времени. Его грезы прервал спокойный голос Сынхена: —Время близится к вечеру. Пора кое-что делать. Джиен вздрогнул и посмотрел в окно. Действительно, солнце уже клонилось к закату. —Уже вечер? Но недавно только утро было! — воскликнул он с неподдельным удивлением. — Сынхен обернулся, облокотившись о столешницу. На его губе играла та самая легкая, раздражающе все понимающая улыбка. —Так ты сколько часов проспал-та? Джиен снова почувствовал, как по щекам растекается предательский румянец. Он потупил взгляд. —Мог бы и разбудить тогда! Сынхен усмехнулся. – Не-не. Ты слишком мило спал, грех было будить… Джиен кашлянув перебив его. – Так о чем ты говорил? Что делать-то? — Как что? — Сынхен оттолкнулся от стола, его голос стал деловитым и холодным. — Умирать. Он вышел из кухни и через мгновение вернулся. В его руке был тот самый револьвер, темный и неуклюжий. Он протянул его Джиену рукояткой вперед. — Помочь или хочешь сам попробовать? — спросил он так же буднично, как если бы предлагал выбрать чай или кофе. Джиен покрылся холодным потом. Его ладони стали ледяными и влажными. —Может… просто подождем, когда сами? — выдавил он, и его голос прозвучал тонко и жалко. Сынхен лишь усмехнулся — коротко, беззвучно — и развернулся. Он вышел из кухни и направился в ванную. Дверь закрылась не до конца. Секунда тишины. Потом… Хлопок. Звук был приглушенным, но от этого не менее чудовищным. Джиен вздрогнул всем телом, мелкая дрожь пробежала по его коже. Он сидел за кухонным столом, а в нескольких метрах от него, в ванной, лежал труп. Только что живой, дышавший, говоривший с ним человек. В петлях он, конечно, умирал сам. Прыгал с высоты, попадал под машину. Но это было по-другому. То была безличная, почти случайная смерть. А это… это было осознанное, холодное самоуничтожение. И он, обычный студент, оказался его свидетелем. Соучастником. Его взгляд упал на кухонный нож, лежащий на столешнице. Острый, блестящий. Рука сама потянулась к нему. Все равно ведь умрет? — пронеслось в голове. Он сжал рукоятку. Металл был холодным. Он поднес кончик лезвия к внутренней стороне запястья, туда, где под тонкой кожей пульсировала синяя вена. Он видел, как она колотится от страха. Он глубоко, судорожно вдохнул. И резко, с силой, дернул руку на себя. Боль была острой и обжигающей. Теплая кровь хлынула на стол, заливая светлое дерево алым, липким пятном. Потемнело в глазах. Звон в ушах заглушил все звуки. Он рухнул на пол, и последнее, что он увидел, были брызги своей собственной крови на фасадах белоснежных кухонных шкафов. Вздох. Потолок. Запах хоттоков. Джиен лежал, уставившись в знакомые трещинки. На его запястье не было раны. Но память тела кричала о боли, а в носу стоял призрачный запах крови. Он вскочил. Сегодня он не просто бежал на встречу. Он бежал прочь от этого воспоминания. Прямо в руки тому, кто его создал. Они снова встретились у кафе, и Джиен едва не подавился собственным дыханием. На Сынхене был не просто костюм. Это был черный костюм с белой вертикальной полоской, идеально сидящий на его широких плечах и талии. Под пиджаком — облегающая черная водолазка, мягко обрисовывающая рельеф груди. Выглядело это дерзко, дорого и безумно сексуально. Он был воплощением стиля и мощи, и Джиен почувствовал, как земля уходит из-под ног. Сынхен мягко помахал ему, и на его губах играла та самая знакомая, сбивающая с толку улыбка. — И снова привет, у меня на сегодня есть планы. Готов к работе? Джиен засомневался, но лишь на мгновение. Он был его тенью. Его место — следовать за ним. Сначала они просто гуляли. Два часа, потерянные в лабиринте улиц. Они ели сладкую вату с ларька, смеялись над карикатурами и туристами на площади, Сынхен даже выиграл для него плюшевую игрушку в тире, поразив все мишени с одного выстрела. Джиен забыл о петле, о смерти, о вчерашнем ужасе в ванной. Он чувствовал себя просто молодым человеком, гуляющим с тем, кто сводит его с ума. Но постепенно маршрут Сынхена стал меняться. Веселье сменилось целеустремленностью. Он вел Джиена по узким, немноголюдным улочкам, вглубь старого района, где дома стояли плотно друг к другу, храня свои секреты. И вот, в одном из таких переулков, Сынхен остановился у ничем не примечательной, облупившейся двери. — Держись, — сказал он, и его пальцы сомкнулись вокруг запястья Джиена. Прикосновение было твердым и уверенным, и мир Джиена мгновенно сузился до этого единственного ощущения. Тепла его кожи, сила его пальцев. Он едва заметил, как Сынхен достал из кармана ключ и вставил его в замок. Дверь со скрипом открылась, открывая вид на темный, запыленный проем. Сынхен легким толчком подтолкнул Джиена вперед. — Входи. Это стоит увидеть. Первый взгляд разочаровал. Они стояли в просторном, но запущенном помещении. Мастерская? Склад? Повсюду царил творческий хаос: груды холстов, прислоненных к стенам, некоторые заляпаны краской, некоторые затянуты паутиной. Ящики с инструментами, обрезки дерева, банки с засохшими кистями. Пахло пылью, краской и одиночеством. Джиен вопросительно посмотрел на Сынхена. Тот лишь улыбнулся, и в его глазах загорелся огонек гордости и тайны. Он провел Джиена через этот хаос к другой, более массивной двери в глубине помещения. — Главное — внизу, — сказал он, открывая ее. За дверью зияла темнота, и вверх потянулись холодные, сырые испарения. Каменная лестница вела в непроглядный мрак подвала. Джиен невольно отступил, сердце его забилось чаще. Куда он его ведет? Страшные догадки пронеслись в голове. И снова — твердое, уверенное прикосновение. Сынхен снова взял его за руку. —Не бойся. Я с тобой. Просто смотри под ноги. И Джиену стало уже все равно. Рука в его руке была его якорем. Он готов был пойти за ним куда угодно. Они спустились в темноту. Шаги гулко отдавались в сыром воздухе. И вот, Сынхен нащупал выключатель. Щелчок. И мир взорвался светом. Джиен ахнул, зажмурившись от яркости. Когда он открыл глаза, то не поверил им. Они стояли в огромном, просторном зале с высокими потолками. Стены были выкрашены в идеальный белый цвет и отделаны каким-то гладким, дорогим материалом, отражавшим свет. Массивные колонны поддерживали своды, между ними уходили вдаль другие залы, образуя лабиринт искусства. Воздух был прохладным и чистым, пахло свежей краской и деревом. И повсюду… повсюду было искусство. На стенах висели картины. Огромные, в несколько метров высотой, и более камерные. Это были не безумные кляксы с его квартиры. Это были законченные, мощные работы. На одних — абстрактные композиции, где вихри цвета складывались в нечто тревожное и прекрасное. На других — почти гиперреалистичные портреты, с такими глубокими, пронзительными глазами, что казалось, они видят тебя насквозь. Пейзажи нереальных, сюрреалистичных миров. Графика, тонкая и сложная, как паутина. Между колоннами и в нишах стояли скульптуры. Бронзовые, мраморные, деревянные. Абстрактные формы, изгибающиеся с нечеловеческой грацией, и фигуры, застывшие в вечном движении или глубокой задумчивости. Освещение было идеально выверено. Каждый световой луч падал точно на произведение, выделяя его, делая центром вселенной. Это была частная галерея. Потаенное, спрятанное от всего мира святилище. Джиен стоял на месте, его рот был открыт от изумления. Он медленно пошел вперед, его шаги эхом отдавались в огромном зале. Он блуждал между картинами, заглядывая в следующие залы, каждый из которых был посвящен чему-то новому. Он чувствовал себя первооткрывателем, нашедшим сокровищницу. Он обернулся к Сынхену, который стоял у входа, опершись о дверной косяк, и наблюдал за его реакцией с тем самым выражением тихого удовлетворения. — Это… это все твое? — прошептал Джиен, и его голос затерялся в огромном пространстве. Сынхен молча кивнул, его золотистые глаза блестели в искусственном свете. В этот момент он был не циничным узником петли, а творцом. Богом этого маленького, идеального мира, спрятанного под землей. И для Джиена это было самым невероятным откровением за все бесконечные дни. Он блуждал по залам, как завороженный. Его пальцы сами тянулись к холстам, но он не смел прикоснуться, боясь разрушить хрупкую магию этого места. Он останавливался перед каждой работой, впитывая ее всей душой. Здесь, в подземном царстве, не было места ужасу повседневности. Здесь царила вечная, застывшая красота. — Как?.. — его голос сорвался на шепот, эхо подхватило и раскатало по залу. — Когда ты всё это успел, ты же говорил неделю тут всего. Сынхен, не спеша, последовал за ним. Его шаги были бесшумными на полированном полу. —Время — понятие растяжимое, когда тебе его подарили в неограниченном количестве, — он остановился рядом с Джиеном перед огромным полотном, где мазки алой и черной краски складывались в образ падающей птицы. — Особенно когда ты не хочешь тратить его на бессмысленные вещи… Это помещение готовилось за год-два до нашего сотрудничества, я настоял на этом. Потому что мало того, что работы надо аккуратно перевезти, так они ещё требовательны в эксплуатации. Им нужно такое подвальное помещение, чтобы они не испортились. Уже завтра они должны были уехать на выставку, но до этого так и не дошло. Он повернулся к Джиену, и в его глазах плясали отсветы от картин. —Это мой кокон. Моя единственная реальная реальность. Всё остальное там, наверху, — он махнул рукой по направлению к потолку, — лишь декорации. А это… это я. Джиен смотрел на него, и вдруг до него стало доходить. Этот циник, этот уставший от жизни человек, носил в себе такую вселенную. Такую боль и такую красоту. И он показал это ему. — Почему? — выдохнул Джиен. — Почему ты показал это мне? Сынхен задумался, его взгляд скользнул по лицу Джиена, по его широко открытым, впечатлительным глазам. —Потому что ты перестал быть фоном, — тихо сказал он. — Потому что ты увидел меня на площади. Потому что твой интерес… был искренним. И потому что, — он сделал паузу, — в аду приятно иметь соседа, который способен оценить искусство. Он улыбнулся, и на этот раз в его улыбке не было ни капли насмешки. Была лишь усталая откровенность. — Хочешь увидеть самое главное? — внезапно спросил Сынхен и, не дожидаясь ответа, повел его в самый дальний зал, почти скрытый в тени. Там, в центре, на отдельном постаменте, стояла скульптура. Небольшая, из темного, почти черного дерева. Она изображала двух человеческих фигур, переплетенных так тесно, что невозможно было понять, где заканчивается одна и начинается другая. Они поддерживали друг друга, их лица были обращены друг к другу, а в их позах читалась и безысходность, и невероятная нежность. — «Бесконечность», — тихо произнес Сынхен, глядя на свое творение. — Или «Петля». Я так и не решил. Джиен не мог оторвать глаз. Он понимал. Он чувствовал это каждой клеткой своего существа. Это была они. Запертые в одном дне, в одной судьбе. Их одиночество и их странная, неизбежная связь. Он не сдержался. Его рука сама потянулась и легла на рукав Сынхена, сжимая дорогую ткань. Он не смотрел на него, боясь расплакаться или сказать что-то не то. Он просто стоял и держался, как за якорь. Сынхен не оттолкнул его. Он положил свою ладонь поверх его руки. Его прикосновение было твердым и теплым. Они простояли так, может быть, минуту, а может, вечность, в тишине подземной галереи, среди замерших миров, созданных одним человеком из отчаяния и тоски. Потом Сынхен глубоко вздохнул. —Ладно, хватит сантиментов на сегодня, — его голос снова стал привычно сухим, но в нем не было прежней колкости. — Галерея закрывается. У нас с тобой еще есть дела наверху. Он выключил свет, и тьма поглотила шедевры. Но образы горели в памяти Джиена ярче любого солнца. Поднимаясь по лестнице обратно в пыльную мастерскую, он понимал, что уже никогда не будет прежним. Он видел душу монстра. И она оказалась прекрасной. На улице уже стемнело. Фонари зажигали дрожащие островки света в наступающих сумерках. — Что теперь? — спросил Джиен, все еще находясь под впечатлением. — Теперь, — сказал Сынхен, поправляя пиджак, — мы идем ужинать. В приличное место. А потом… — он посмотрел на Джиена, и в его глазах снова мелькнул тот самый хищный блеск, — потом я покажу тебе, как можно провести вечер, не думая о завтрашнем дне. Если, конечно, не струсишь. Он тронулся с места, его силуэт растворялся в сумерках. Джиен, не раздумывая, шагнул следом. В его груди больше не было страха. Лишь жгучее любопытство и странная, щемящая нежность ко всему, что ждало впереди. Даже если впереди была всего лишь ночь. Сынхен повел Джиена в ресторан. Интерьер дышал претенциозной и дорогой роскошью. Высокие, уходящие в темноту потолки, стены, окрашенные в глубокий, бархатный бордовый, приглушенный свет, который отражался в идеально начищенных столовых приборах. И в самом сердце этого великолепия, под самым высоким сводом, висела она — огромная, многоярусная хрустальная люстра. Тысячи подвесок переливались и тихо звенели от незаметных вибраций, словно живое, дремлющее существо из стекла и света. Сынхен, невозмутимый и холодный, как всегда, попросил у менеджера столик. Не у окна, не в уютной нише, а именно тот, что стоял строго под центром этой хрустальной громады. Джиен почувствовал, как по спине пробежал холодок. Время, отведенное на сегодняшнюю смерть, неумолимо подходило, и этот выбор места казался зловещей шуткой, слишком очевидной, чтобы быть правдой. Они сели. Официант с бесшовной улыбкой принес меню. Джиен открыл свой экземпляр и с недоумением обнаружил, что страницы пусты, если не считать поэтических описаний блюд. Ни цен, ни цифр. Лишь изысканные названия и составы. —Где цены? — пробурчал он, потянувшись к меню в руках Сынхена. — Дай посмотреть твое. Тот лишь усмехнулся в уголке губ и быстрым, почти небрежным движением захлопнул кожаную обложку. —Не твоя забота, — его голос был спокоен и ровен. Он поймал взгляд официанта и кивнул, давая понять, что заказ будет сделан без лишних обсуждений. Джиен сжал губы, чувствуя укол детской обиды. Он смирился, откинулся на спинку стула, готовясь к тому, что Сынхен будет решать и за него. Эта маленькая демонстрация власти, контроля над такой мелочью, как меню, была последней каплей в чаше его тревожного ожидания. И именно в этот миг, сверху донесся звук. Негромкий, но отчетливый. Сухой, как ломающаяся кость, треск. Звук рвущегося металла. Джиен инстинктивно поднял голову. Его мир замедлился, превратившись в череду кадров ужасающей четкости. Величественная люстра качнулась, описав в воздухе дугу. Хрустальные подвески, еще секунду назад мирно сиявшие, взбесились, зашелестели миллионом злых, испуганных голосов. Джиен не чувствовал своего тела. Он застыл, вцепившись пальцами в край стола, не в силах отвести взгляд от люстры и от того самого места, куда его так настойчиво усадил Сынхен. Ледяное понимание сковало его изнутри. Обида испарилась, сгорела в адском пламени осознания. Он медленно, механически, перевел взгляд на своего спутника. Сынхен сидел все так же спокойно. На его лице не было ни ужаса, ни удивления. Лишь легкая, почти незаметная тень удовлетворения в глазах. Он отряхнул со своего рукава невидимую пылинку. Потом главная цепь, державшая всю эту махину, сдалась. С оглушительным, рвущим барабанные перепонки скрежетом люстра сорвалась вниз. Это был не просто звук. Это был конец света в миниатюре. Оглушительный, всепоглощающий рев падающего металла, превращающийся в оглушительный грохот от столкновения с полом. И поверх — леденящий душу, бесконечно длящийся звон льющегося и бьющегося хрусталя. Казалось, звенит сама воздушная твердь, разрываясь на осколки. Пол содрогнулся. Сотни осколков, острых как бритва, рванули во все стороны, как шрапнель. На секунду воцарилась шоковая тишина, и тут же её разорвали на клочки человеческие голоса. Женский визг, высокий и пронзительный, до боли в ушах. Грубые крики мужчин, полные ужаса. Топот, грохот опрокидываемой мебели, чей-то сдавленный стон. И в самом центре этого хаоса, под грубой, безобразной кучей искорёженного металла и сверкающих осколков, лежало то, что секунду назад было двумя людьми за соседним столиком. Их почти не было видно. Из-под груды обломков торчала чья-то неподвижная рука в темном рукаве, и густая, почти черная в этом свете жидкость уже растекалась по светлому мрамору, образуя лужицы, ужасающе точно совпадающие по цвету с бордовыми стенами.