Цикл

Вздох. Потолок. Запах хоттоков. Но на этот раз Джиен проснулся не с пустотой или страхом. Внутри него трепетали те самые бабочки, о которых он читал в книгах, но никогда не чувствовал по-настоящему. Они бились о стенки его желудка легкими, настойчивыми крыльями, напоминая об увиденном. О белых залах, о картинах, в которые кто-то вложил всю свою боль, и о темной скульптуре, такой откровенной, что у него перехватывало дыхание. О руке на своем рукаве и о другой руке, которая прикрыла его пальцы — твердой, теплой, настоящей. Совсем позабыв о неудачном продолжении вечера. Он встал с кровати не как узник, а как человек, у которого есть тайна. Светлая и прекрасная. Он молча собрался, его движения были плавными, задумчивыми. Он пошел в кухню и сел за стол напротив матери, которая с привычной усталой нежностью подала ему тарелку. «Джиен-а? Ты так рано? Небось, запахи разбудили моего соню?» – ее голос, ее улыбка… Все было таким знакомым. Он смотрел на ее доброе, измученное лицо, на отца, погруженного в чтение газеты, и слова вырвались сами, тихо и ясно: —Мам… Пап… Мне кажется, я влюбился. Тишина за столом повисла на секунду, а потом взорвалась счастливым хаосом. Мать ахнула, всплеснула руками, ее глаза наполнились слезами радости. Отец отложил газету, и на его обычно строгом лице появилась редкая, широкая улыбка. Они засыпали его вопросами: «Кто она?», «Как зовут?», «Когда познакомимся?». Джиен смотрел на их сияющие лица, и его сердце сжималось от щемящей нежности и горькой лжи. Он не мог показать им Сынхена. Не мог объяснить, что его «избранница» — это высокий взрослый мужчина в идеальном костюме с револьвером в кармане и галереей в подвале. — Простите, — тихо сказал он, опуская глаза в тарелку. — Может, чуть позже… познакомлю. Она… очень скромная. А сейчас, — он отодвинул тарелку и встал, — мне нужно скорее идти. Подать документы для поступления. Эта новость обрадовала его родителей еще больше. Они проводили его до дверей со слезами на глазах, обнимая и напутствуя. Джиен выскочил из дома, и его грызла совесть, но бабочки в животе трепетали сильнее. Он солгал, но он сделал это ради них. Чтобы дать им хоть крупицу нормальности, надежды. И ради себя — чтобы иметь законный повод уйти. Он приехал в город, и сердце его ёкнуло. Сынхен уже ждал его у их кафе, прислонившись к стене. На нем был другой костюм — темно-серый, подчеркивающий его стройность. Увидев Джиена, он нежно, почти лениво помахал ему рукой. И Джиен снова залился густым румянцем. Осознание своих чувств обрушилось на него с новой силой. Это было больше, чем влечение, больше, чем благодарность. Это была тихая, всепоглощающая буря, в центре которой находился этот человек. Но он сжал зубы и решил пока ничего не говорить. Не рисковать. Просто быть рядом. Поймать и сохранить каждое мгновение этого дня. — Куда на этот раз? — спросил он, подходя. — А давай проверим удачу, — улыбнулся Сынхен, и в его глазах мелькнул озорной огонек. — Пойдем туда, откуда нас так грубо выставили в прошлый раз. Они снова пришли в тот самый ресторан. Тот же зал, те же столики, та же огромная хрустальная люстра, теперь надежно закрепленная на потолке, сияла над ними, как насмешливый символ их бессмертия. Они сели. Джиен смотрел на меню, но также не видел цен. Он видел только Сынхена напротив. — Давай закажем всё, — вдруг предложил Сынхен даже не взяв в руки меню. Его бархатный голос звучал легко и беззаботно. — Всё меню. От начала до конца. Посмотрим, что из этого выйдет. И они заказали. Сами не понимая зачем. Одно блюдо за другим появлялось на их столе, образуя причудливую, многоцветную мозаику вкусов. Они пробовали понемногу от каждого, смеялись над нелепостью ситуации, пили дорогое вино, которое Сынхен выбрал с уверенностью знатока. И между делом — говорили. По-настоящему. Не о петле, не о смерти. Сынхен рассказывал о своих путешествиях, о том, каким был город когда он только приехал. Джиен — о учебе, о своих наивных мечтах о будущем, о родителях. Они говорили о книгах, о музыке, о глупостях. В этот миг не было циклов, не было ловушки. Были просто два человека, затерявшиеся в разговоре за ужином, который длился вечность. Джиен ловил каждое слово, каждый жест, каждый отблеск света в золотистых глазах напротив. Он забыл, что должен умереть. Он забыл обо всем, кроме этого разговора, кроме этого человека. И это было самым большим чудом из всех, что с ним случились. Взгляд Джиен тяжелый и полный немого вопроса, был прикован к Сынхену. Тот сидел недвижимо, его пальцы спокойно лежали на столешнице, как будто он только что закончил деловую встречу. — Слушай, — голос Джиена прозвучал хрипло и непривычно тихо, будто он боялся нарушить хрупкую грань реальности. — Если ты сюда попал раньше меня… отличается ли как-то мир? Может, я вижу одно, а ты — совершенно другое? — Он сделал паузу, пытаясь собрать мысли в кучу. — Тут, по идее, ничего не меняется. Каждый раз одно и то же, если самому не приложить руку. Но ты… ты умер раньше. Как может быть, что у тебя происходит то же самое, что и у меня сейчас? Сынхен медленно перевел на него свой взгляд. В его глазах не было ни страха, ни сочувствия — лишь холодная, аналитическая глубина. Он секунду помолчал, обдумывая вопрос, как сложную математическую задачу. —Возможно, — произнес он наконец, и его голос был удивительно ровным, — именно повторение всех этих элементов — меня, тебя, этого ресторана, этой люстры — и побудило эту петлю. Возможно, из-за того, что ты умер в то же время, что и я. Ровно так же, как и я. И это… перенесло тебя ко мне. Сделало нас синхронными точками в одном и том же цикле. Джиен задумался, вглядываясь в свое отражение в полированной поверхности стола, будто ища в нем ответа. — Отличается ли мир? — он повторил, его взгляд стал остекленевшим, устремленным в прошлое. — Нет. Мир… статичен. Как декорация. — Сынхен сделал глоток вина, словно пытаясь смыть горькое послевкусие этого признания. — Но то, как ты на него смотришь… это меняется. Сначала ты не замечаешь деталей. Потом начинаешь видеть каждую трещину на плитке, каждую соринку на чьей-то куртке. Мир не меняется. Меняешься ты. От скуки до безумия — один шаг. Джиен почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Его собственная теория казалась такой логичной, но услышанное звучало… мистически и необъяснимо. —Но… если я попал в петлю после смерти, — начал он, тщательно подбирая слова, — тогда почему я проживаю целый день перед ней? Почему я просыпаюсь у себя в комнате, а не на асфальте или в больнице? Сынхен внимательно слушал, его выражение стало сосредоточенным, аналитическим. Он откинулся на спинку стула, сложив пальцы домиком. — Возможно, потому что ты попал в цикл еще до самой смерти, — тихо произнес он, и слова прозвучали как откровение. — Физическая смерть — это всего лишь финальный аккорд. А петля… она начинается раньше. Она захватывает тот последний день, тот последний кусок жизни, который привел тебя к роковой точке. И конец этого дня — твоя смерть — просто возвращает тебя к его началу. Сынхен слегка наклонил голову. Казалось, его почти позабавила эта интеллектуальная головоломка. — Ты не попадаешь в петлю после. Ты уже внутри нее. Смерть — это не причина, а лишь дверь между повторениями. Он замолчал, давая Джиену осознать тяжесть этих слов. —Петля — это тюрьма, но у каждой тюрьмы есть план. Даже если его нарисовали на стене собственной кровью, — продолжил Сынхен, и в его голосе впервые прозвучал оттенок чего-то, отдаленно напоминающего интерес, почти вызов, Он посмотрел на Джиена с внезапной интенсивностью. —Если ты каким-то образом попал в эту петлю, причем попал ко мне, в мою версию этого дня… — он сделал паузу, — значит, где-то есть дверь. Пусть невидимая. Путь запертая. Но она есть. И раз ты вошел… то сможешь и выйти. Возможно, нам нужно найти не способ умереть окончательно. А способ… прожить этот день по-настоящему. До самого конца, не умирая… Ну это только догадки. Он произнес это последнее предложение с такой странной, почти болезненной надеждой, что Джиену стало не по себе. — Но как? — прошептал Джиен. — Не знаю, — честно признался Сынхен. Его взгляд снова стал отстраненным. — Но теперь, когда нас двое… возможно, у нас получится это выяснить. — Он снова поднял бокал. — Так что давай закончим этот обед. Сегодня повеселимся. Торопится все ровно не куда. Сынхен отпил последний глоток вина и поставил бокал на стол с тихим, но четким стуком. — Наскучило сидеть, — заявил он, внезапно поднимаясь. Его движения, всегда плавные, сейчас были наполнены скрытой энергией. — Прогуляемся? Джиен, все еще находящийся под впечатлением от их разговора, просто кивнул и последовал за ним. На улице висел прохладный воздух, пахнущий приближающимся вечером и далеким дымком. — Куда? — спросил Джиен, пытаясь угадать направление. — Никуда, — Сынхен засунул руки в карманы и повернул в случайный переулок. — Просто поблуждаем. Бесцельно. Иногда именно так можно найти то, что не ищешь. Они зашагали по немноголюдным улочкам, их шаги отдавались эхом от стен старых домов. Тишина между ними была уже не неловкой, а комфортной, насыщенной недавно озвученными мыслями о петле. И постепенно она начала заполняться чем-то другим. Более личным. — Моя мама, — вдруг начал Сынхен, его голос в тишине вечера звучал глубже и откровеннее, — приехала сюда вместе со мной. Я купил ей дом в тихом месте. С садом. Она любит розы. — Он говорил немного отстраненно, будто вспоминая что-то давно забытое. — Отец… умер год назад. Инфаркт. Не успел ничего понять. Иногда я думаю, что ему повезло. Он помолчал, смотря на свои туфли, отбивающие ритм по брусчатке. —Сестра старшая, замужем, живет в другой стране. Дети, муж, своя жизнь. — В его голосе не было обиды, лишь констатация факта. — Есть дальние родственники. Мы… поддерживаем связь. Семья у нас такая — ценит искусство, статус. Планировали все вместе приехать на мою выставку, ради которой я сюда и приехал. — Он горько усмехнулся. — Мама всегда ждала, что я приведу невестку. А я… — он взмахнул рукой, — никого не приводил. Были связи, конечно. Мимолетные. Ничего серьезного. Любовь как-то не удавалась. Так и остался холостяком. Великовозрастным и неисправимым. Он произнес это с легкой самоиронией, но Джиен уловил в его тоне нотки настоящей, глубокой грусти. Перед ним был не всемогущий циник, а обычный человек, который тоже мог чувствовать себя одиноким. Настала его очередь. Джиен сделал глубокий вдох, подбирая слова. —У нас… не так, — начал он тихо. — Нет других родственников. Ну, или я их не видел. Просто… отец, мама. И всё. Они… любящие. — Его голос дрогнул. — Они продали большую квартиру в центре столицы, чтобы накопить мне на учебу. Переехали в город поменьше, в загородный домик. Говорят, что им там спокойнее. — Он сглотнул комок в горле. — Сестра… она тоже вышла замуж. Уехала. Я ее давно не видел. И я… — он посмотрел на Сынхена, — тоже холост. Никто… не привлекал. До… — он запнулся и покраснел, отвел глаза. Он не договорил «до тебя», но эти слова повисли в воздухе между ними, жаркие и немые. Они шли дальше в тишине, но теперь она была наполнена откровенными историями друг друга. Джиен видел не просто красивого, загадочного незнакомца. Он видел сына, который купил матери дом с розами. Брата, чья сестра живет далеко. Одинокого мужчину, который не смог найти любви. А Сынхен видел не просто запуганного студента. Он видел мальчика из любящей, готовой на жертвы семьи. Младшего брата, скучающего по сестре. Чистого, неиспорченного юношу, который смотрел на него с обожанием, которого он сам, возможно, уже давно не испытывал. Сынхен случайно, их плечи почти соприкоснулись. Джиен не отстранился. Он почувствовал тепло его тела через слои ткани и чуть замедлил шаг, чтобы продлить этот миг. — Знаешь, — снова заговорил Сынхен, и его голос снова стал мягким, каким был в галерее, — в бесконечности даже самый скучный день может стать… интересным. Если есть, с кем его делить. Он не смотрел на Джиена, глядя куда-то вперед, на огни города. Но его слова были обращены прямо к нему. Джиен молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Его сердце стучало где-то в горле. Он боялся, что если откроет рот, то выскажет все, что накопилось внутри. Все те чувства, которые были такими новыми и пугающими. Они просто шли. Без цели. Два одиноких человека в бесконечно повторяющемся дне, нашедшие друг в друге то, чего им так не хватало — понимание, принятие и призрак надежды на то, что даже в аду можно не быть одному. И для Джиена эта бесцельная прогулка под солнечным, хоть и ненастоящим, небом стала самым важным свиданием в его жизни. Они гуляли уже пару часов, время текло медленно и сладко, как густой мед. У них была уйма времени, и они тратили его на то, чтобы просто быть рядом, болтая о пустяках и наслаждаясь редкими моментами легкости. Именно в один из таких моментов Джиен, смеясь над какой-то историей Сынхена, случайно оглянулся и застыл на месте. Его смех оборвался, дыхание перехватило. В витрине ближайшего магазина, освещенные мягким светом, стояли манекены в ослепительно белых, расшитых кружевом и жемчугом свадебных нарядах. Сынхен, заметив его реакцию, обернулся. Его взгляд скользнул с замершего Джиена на витрину свадебного салона и обратно. В его золотистых глазах вспыхнул знакомый огонек азарта и любопытства. — Хочешь зайти? — спросил он, и в его голосе звучал не вопрос, а уже почти решение. — Н-нет! Что ты! — Джиен заерзал, отпрянув, как от огня. — Конечно нет! Это же… Но Сынхен уже взял его за руку — твердо, но без грубости — и потащил за собой к двери. — Просто посмотрим. Что тебе мешает? Джиен бормотал что-то невнятное про «не стоит» и «неудобно», но его сопротивление было чисто символическим. Сердце колотилось где-то в горле. Внутри пахло дорогими тканями и цветами. Менеджер, элегантная женщина в строгом костюме, увидев их — двух мужчин, один из которых буквально тащил за руку смущенного другого, — мягко говоря, удивилась. Но годы опыта взяли верх, и она улыбнулась вежливой, профессиональной улыбкой. — Добрый день. Чем могу помочь? — Мы просто посмотреть, — легко бросил Сынхен, отпуская наконец руку Джиена и делая вид, что изучает коллекцию. Джиен, красный как рак, пытался стать как можно незаметнее, но Сынхен был неумолим. Он водил его по рядам, комментируя фасоны и ткани с видом искушенного критика. И вот взгляд Джиена упал на него. На идеально скроенный белый костюм из тончайшей шерсти, с легким шелковым отливом. Не пиджак и брюки, а именно костюм — элегантный, современный, без лишних деталей, но с безупречным кроем. Он был прекрасен, как будто из сказки. Сынхен заметил его замерший взгляд. —Нравится? — спросил он, и в его голосе снова зазвучали опасные, бархатные нотки. — Хочешь примерить? — Нене, — залепетал Джиен, отступая. — Мы же только посмотреть… Но менеджер, уловив настроение более решительного клиента, уже снимала костюм с манекена. —Позвольте, я помогу. Примерочная здесь, — она указала путь изящным жестом. Джиен, не понимая, как это произошло, оказался в небольшой, зеркальной примерочной с тяжелым костюмом в руках. Ткань была невероятно приятной на ощупь. Он медленно, почти ритуально, переоделся. Костюм сидел на нем идеально, будто сшит по его меркам. Он смотрел на свое отражение и не узнавал себя. Это был не студент, запутавшийся в временной петле. Это был… жених. Он вышел, робко оглядываясь в поисках Сынхена. Того нигде не было видно. На Джиена сразу же набросилась менеджер с восторженными возгласами. — О, это просто великолепно! Идеально сидит! Только посмотрите! — Она начала разглаживать складки, поправлять волосы, и прежде чем Джиен успел что-то понять, на его голову водрузили короткую, элегантную фату из тончайшей сетки, закрепленную изящным гребнем. — Образ просто неполный без аксессуаров! Джиен растерянно смотрел на себя в зеркало. Белый костюм. Фата. Теперь онн был похож на невесту. Его лицо пылало. В этот момент дверь примерочной напротив открылась. Оттуда вышел Сынхен. На нем был черный свадебный костюм, безупречный и строгий, подчеркивающий его мощные плечи и грудь. Он выглядел потрясающе. Смертельно серьезно и невероятно сексуально. Его взгляд нашел Джиена в зеркале. Золотистые глаза медленно, с ног до головы, оглядели его, и на губах Сынхена появилась медленная, одобрительная улыбка. — Ну вот, — произнес он, подходя ближе. Его бархатный голос зазвучал тихо, только для них двоих. — Я же говорил, что он тебе подойдет. Ты выглядишь… превосходно. Джиен пытался что-то сказать, но не мог выдавить ни звука. Он только смотрел на их отражение — его в белом, с фатой, и Сынхена в черном, смотревшего на него с таким одобрением и… гордостью? — Мы покупаем оба, — Сынхен обернулся к менеджеру, его тон снова стал деловым и безапелляционным. — И выйдем в них. Джиен обомлел. Его взгляд метнулся к ценнику, торчащему из рукава его же костюма. Сумма заставила его кровь похолодеть. Это стоило как год его учебы. Как полжизни его родителей. — Хен, нет… — попытался он запротестовать, но Сынхен уже достал свою черную кредитную карту. На кассе, пока менеджер пробивала покупку, Сынхен снова оценивающе посмотрел на Джиена. —Фата… неожиданно, но тебе идет, — заметил он с легкой усмешкой. Перевозбужденный, смущенный и пьяный от происходящего, Джиен действовал на автопилоте. Он снял с себя фату и нацепил ее на идеально уложенные черные волосы Сынхена. —Нет, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала не робость, а озорство. — Тебе больше идет. Сынхен замер на секунду, и на его обычно невозмутимом лице промелькнула тень настоящего, неподдельного смущения. Он не снял фату и чуть слышно сказал, так чтобы только Джиен слышал: - ну раз ты так думаешь… И они вышли на улицу. Два мужчины в безупречных свадебных костюмах — один в ослепительно белом, другой в глубоком черном. Прохожие оборачивались, кто-то улыбался, кто-то качал головой. Но им было плевать. Джиен шел рядом с Сынхеном, и стыд постепенно уступал место странному, головокружительному счастью. Это было безумием. Минутной причудой в вечном дне. Но в этот миг, в этом белом костюме, который стоил целое состояние, он чувствовал себя не узником. Он чувствовал себя самым важным человеком на свете. И шедший рядом с ним человек в черном костюме был тому причиной. Они были абсурдны, прекрасны и абсолютно свободны в своем собственном, частном аду. Джиен, окрыленный смелостью, которая шла от безумия всей этой ситуации и восхищенных взглядов Сынхена, вдруг остановился. Он повернулся к своему спутнику, его лицо все еще пылало, но в глазах появилась новая, твердая решимость. — Дай, — сказал он тихо, но отчетливо, протягивая руку к груди Сынхена. Тот, слегка озадаченный, поднял бровь, но молча снял фату. Джиен взял ее, аккуратно расправил и водрузил себе на голову, поправив гребень. Образ был теперь завершен — безупречный жених-невеста в одном лице. Затем он уверенно взял Сынхена под руку, вцепившись пальцами в дорогую ткань его черного пиджака. Сынхен издал короткий, сдержанный смешок — скорее удивленный, чем насмешливый. Его забавляла эта внезапная перемена, эта наглая, почти детская решительность. Джиен не поворачивая голову сказал, что теперь идём к тебе. И Сынхен позволил вести себя, лишь изредка мягко поправляя направление, когда Джиен, не знавший дороги, сворачивал не туда. Так они и дошли до его дома, два живых портрета из свадебного журнала, идущие через будничный город. Поднимаясь на пятый этаж, Джиен шел впереди, и его спина была прямой, а плечи расправлены. Войдя в квартиру, Сынхен с тем же озорным, усталым смешком направился в спальню. —Ну, пора снимать этот маскарад, — бросил он через плечо, его пальцы уже ловко расстегивали пуговицы на жилетке. Джиен не остался в гостиной. Он последовал за ним, как тень, его шаги были беззвучными, но решительными. Он стоял и смотрел, как Сынхен, непринужденно болтая о чем-то — то ли о цене костюмов, то ли о глупости всей этой затеи, — освобождается от пиджака. А потом Джиен двинулся. Он подошел к мини-бару, взял три маленькие бутылочки с темно-янтарной жидкостью. Вернулся и встал прямо перед Сынхеном, прерывая его монолог. Сынхен замолчал, его пальцы замерли на пуговице —Джиен? Что ты делаешь? — спросил он, и в его голосе впервые зазвучала легкая настороженность, смешанная с любопытством. Джиен не ответил. Он открутил крышку первой бутылочки и залпом опрокинул ее содержимое в себя. Огонь прошел по горлу, разливаясь по телу теплой, уверенной волной. Вторую бутылочку он сунул в руку ошеломленному Сынхену. Третью — снова выпил сам, почти не моргнув. И тогда он сделал шаг вперед, сократив дистанцию до нуля. Его пальцы, слегка дрожащие от алкоголя и адреналина, потянулись к пуговицам на жилетке Сынхена. Он расстегнул ее, снял, отбросил в сторону. Затем принялся за пуговицы на рубашке, его движения были неуклюжими, но настойчивыми. Сынхен стоял, не двигаясь, наблюдая за ним. Он выпил свою бутылочку одним медленным глотком, не отрывая от взгляда Джиена. Его золотистые глаза были широко раскрыты, в них читалось стремительное осмысление происходящего. Он понимал. Понимал, к чему это клонит. Но его разум, привыкший все анализировать и контролировать, все еще задумывался. Он видел решимость в глазах Джиена, смешанную со страхом и желанием. Видел его дрожащие пальцы. Чувствовал его теплое, сбивчивое дыхание на своей коже. И он позволял это. Не помогал, но и не останавливал. Он просто стоял, дожидаясь, чем закончится эта пьяная, отчаянная атака. И в глубине его усталых глаз, позади удивления и анализа, начинал теплиться ответный, давно забытый огонек. Огонек интереса. Огонек того самого «что, если?». Когда последняя пуговица на рубашке Сынхена поддалась, ткань разошлась, обнажив гладкую, загорелую кожу и четкий, мощный рельеф мышц. Джиен замер на мгновение, завороженный. Его пальцы, все еще дрожащие, коснулись кожи — сначала робко, почти невесомо, скользнув по ключицам, затем смелее, ощупывая твердую плоскость груди, каждую выпуклость пресса, каждую напряженную линию на животе. Он так долго хотел это сделать — исследовать, узнать, почувствовать эту скрытую под одеждой силу. Это было лучше, чем любая его фантазия. Он наклонился и прильнул губами к одному из сосков, ощущая его упругость на языке. Потом провел кончиком языка по нему, заставляя мышцы на животе Сынхена непроизвольно напрячься. Сынхен издал тихий, сдавленный звук, похожий на смешок и стон одновременно. Его бровь поползла вверх еще выше, но в его глазах, темных и расширенных, уже не было ни удивления, ни сомнений. Был лишь глубокий, раскаленный интерес. Его собственные руки, до этого висевшие вдоль тела, наконец пришли в движение. Медленно, почти лениво, они скользнули к Джиену. Длинные пальцы обвили его талию поверх белого костюма, ощупывая тонкую структуру ткани и хрупкую стройность тела под ней. Затем поползли вверх, по бедрам, по бокам, к груди, ладони легли плашмя на грудные мышцы Джиена, чувствуя его учащенное, прерывистое дыхание. Пальцы Сынхена нашли край его пиджака и жилетки и медленно, с невероятной чувственностью, залезли под него, коснувшись горячей кожи через тонкую ткань сорочки. Джиен вздрогнул от прикосновения, его собственные ладони все еще лежали на груди Сынхена. Игра с чужими сосками внезапно показалась ему детской забавой. Ему нужно было больше. Настоящий контакт. Кожа к коже. С решимостью, подогретой алкоголем и нахлынувшей волной желания, он отстранился и начал срывать с себя проклятый белый костюм. Пиджак полетел на пол, жилетка последовала за ним. Его пальцы дрожали, когда он рвал пуговицы на своей собственной рубашке, слыша за спиной ровное, чуть учащенное дыхание Сынхена. Он не смотрел на него. Он был целиком поглощен процессом освобождения, сбрасывая с себя не только одежду, но и последние остатки стыда, страха и нерешительности. Он стоял перед Сынхеном, грудь вздымалась, кожа пылала, а в глазах горел вызов и мольба одновременно. Сынхен наблюдал за этим действом, его губы были слегка приоткрыты, а взгляд, тяжелый и горячий, скользил по каждому,недавно, обнаженному сантиметру кожи. Его собственная рубашка все еще висела на нем расстегнутой, и он даже не подумал ее снять, настолько он был захвачен зрелищем разоблачающегося Джиена. В воздухе висело молчаливое согласие. Приглашение. И обещание того, что все только начинается. Дрожащими руками Джиен сбросил на пол белую сорочку, и теперь он стоял перед Сынхеном до пояса обнаженный, лишь в свадебных брюках, которые сидели на нем так же идеально, как и пиджак. Его кожа, горячая и гладкая, мерцала в тусклом свете спальни. Он видел, как темнеет взгляд Сынхена, как его зрачки расширяются, поглощая золото радужек. Сынхен не стал больше ждать. Его терпение лопнуло. Одним плавным, мощным движением он закрыл расстояние между ними, и его руки — большие, горячие, с длинными пальцами — легли на голую кожу Джиена. Одна ладонь прижалась к его лопатке, вторая скользнула вниз, к пояснице, властно притягивая его к себе. Джиен ахнул от неожиданности и внезапности этого движения. Их тела столкнулись, и он ощутил всю твердую, рельефную мощь груди и пресса Сынхена через тонкую ткань его собственной расстёгнутой рубашки. Запах его кожи, дорогого парфюма, смешанный с легким запахом пота, ударил в голову, опьяняя сильнее любого алкоголя. — Хен… — прошептал он, но слова потеряли смысл. Сынхен наклонился, и его губы нашли губы Джиена. Это был не нежный, а завоевывающий поцелуй Глубокий, властный и безжалостный. Его язык вторгся в его рот, и Джиен отдался этому натиску, отвечая с такой же жадностью, открываясь, позволяя делать с собой все, что угодно. Его собственные руки запутались в темных волосах Сынхена, сминая безупречную укладку, притягивая его ближе, еще ближе. Они медленно, не разрывая поцелуя, двинулись к кровати. Сынхен, не отпуская его губ, одной рукой стаскивал с него оставшуюся одежду. Джиен помогал ему, его движения были торопливыми и нетерпеливыми. Ему нужно было чувствовать его кожу. Всю. Сейчас. Когда они, наконец, рухнули на прохладное белье, уже полностью обнаженные, Джиен оказался сверху. Он сидел на бедрах Сынхена, его глаза блестели лихорадочным блеском, грудь вздымалась. Он смотрел на него — на его растрепанные волосы, на распахнутые, темные от желания глаза, на его мощное, прекрасное тело, раскинувшееся под ним, как пиршество. — Я… — Джиен попытался что-то сказать, но слова снова застряли в горле. Сынхен молча смотрел на него снизу вверх. Его руки лежали на бедрах Джиена, большие пальцы медленно, почти гипнотически водили по его коже. На его губах играла та самая медленная, одобрительная улыбка, которая сводила Джиена с ума с самого первого дня. — Покажи мне, — тихо сказал Сынхен, и его бархатный голос был низким, хриплым от страсти. — Покажи мне, чего ты хочешь. И это было все, что было нужно Джиену. Разрешение. Приглашение. Он наклонился и снова поцеловал его, уже без робости, с той самой отчаянной решимостью, что вела его все это время. Его руки скользили по груди Сынхена, по животу, ниже, изучая каждую мышцу, каждый шрам, каждую деталь, как слепой, читающий шрифт Брайля. Его губы оторвались от губ Сынхена, оставив их влажными и покусанными, и принялись исследовать дальше. Он спускался вниз по его телу, оставляя влажные, горячие следы по коже. Касался губами бицепса, чувствуя, как под ними играет сталь. Провел языком по выпуклости грудной мышцы, заставив Сынхена тихо застонать и запрокинуть голову на подушку. Джиен чувствовал себя первооткрывателем. Каждый мускул, каждый изгиб, каждый рубец — все было бесценным сокровищем. Его пальцы дрожали, но не от страха, а от переизбытка ощущений, от счастья, что ему позволено это делать. Он дошел до низа живота, где мышцы уходили в тень под одеялом, и остановился, его дыхание стало горячим и прерывистым. Он посмотрел на Сынхена снизу вверх, ища в его глазах разрешение, запрет, что угодно. Сынхен лежал, опираясь на локти. Его волосы были в беспорядке, грудь вздымалась. В его обычно насмешливых, холодных глазах пылал огонь, который Джиен видел впервые. Он молча кивнул, один раз, коротко и четко. Этого было достаточно. Джиен опустился ниже, и мир сузился до запаха кожи, до вкуса соли, до низкого, сдавленного стона, который вырвался из груди Сынхена, когда его губы сомкнулись вокруг члена. Джиен делал это неумело, слишком торопливо, иногда причиняя легкую боль, но в его действиях была такая обжигающая искренность, такая полная самоотдача, что это с лихвой перекрывало всю неопытность. Сынхен не торопил его. Он лежал, закинув голову, его пальцы вцепились в волосы джиена, а из груди вырывались тихие, хриплые звуки, которые сводили Джиена с ума. Сынхен то и дело поглаживал, впускал руку в волосы, оттягивал, притягивал. Джиен чувствовал, как под его руками и губами мощное тело Сынхена постепенно теряет привычный контроль, как оно начинает мелко дрожать, отвечая на каждое его прикосновение. — Джиен… — его имя, произнесенное темным, срывающимся голосом, прозвучало как молитва и как приказ одновременно. Джиен поднялся, его лицо было залито румянцем, губы влажные и опухшие. Он снова оказался над Сынхеном, их взгляды встретились. В воздухе висело немой вопрос. Сынхен медленно поднял руку и провел тыльной стороной пальцев по его пылающей щеке. Жест был на удивление нежным, почти отеческим, и от этого по спине Джиена пробежали мурашки. — Ложись, — тихо сказал Сынхен, и в его голосе не было прежней повелительной нотки. Была лишь хриплая нежность. Джиен послушно лег на спину, и в следующий миг их позиции поменялись. Теперь Сынхен был сверху, заслоняя собой свет, его тело было тяжелым и реальным. Он смотрел на Джиена в течение долгой, тягучей секунды, словно запоминая каждую черту его лица, каждый испуганный и вожделеющий вздох. — Ты уверен? — спросил он, его голос был низким, обволакивающим. — В последний раз спрашиваю. Джиен не мог говорить. Он мог только кивать, сжимая пальцами простыни, его глаза были широко открыты, в них читался и страх, и полная, безоговорочная капитуляция. Сынхен наклонился и снова поцеловал его, на этот раз медленно, глубоко, вытаскивая из него всю душу. Его руки скользили по его телу, уже не исследуя, а подготавливая, заставляя кожу гореть под прикосновениями. — Расслабься, — прошептал он ему в губы, и его собственное дыхание тоже сбилось. — Я с тобой. И начал медленно входить. Когда боль, острая и обжигающая, пронзила Джиена, он вскрикнул и вцепился пальцами в мощные плечи Сынхена, но не чтобы оттолкнуть, а чтобы держаться, чтобы не уплыть в этом водовороте ощущений. Боль быстро сменилась чем-то другим — нарастающим, нестерпимым чувством наполненности, близости, единения. Сынхен двигался сначала медленно, осторожно, давая ему привыкнуть, его глаза не отрывались от лица Джиена, считывая каждую гримасу, каждый вздох. А потом ритм стал нарастать, становиться все более неистовым, сметая все на своем пути. Джиен забыл обо всем. О петле, о смерти, о страхе. Весь мир свелся к этому темному, мощному телу над ним, к его губам на своей шее, к его рукам, сжимающим его бедра, к его голосу, который хрипло шептал ему на ухо что-то непонятное, то ли слова на неизвестном языке, то ли ругательства, то ли ласковые слова.