Цикл

Он чувствовал, как внутри него что-то разжигается, нарастает, приближается к краю. Его собственное тело выгибалось навстречу каждому толчку, отвечая с дикой, животной отчаянностью. И когда пик наконец наступил, это было похоже на маленькую смерть. Взрыв света за закрытыми веками, судороги, вырывающийся из груди крик, который заглушил губы Сынхена. Он чувствовал, как тело над ним тоже напряглось и затем обмякло, заливая его внутренности горячими волнами. Они лежали, сплетенные воедино, тяжело дыша, покрытые потом. Сердце Джиена колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди. Сынхен рухнул на него, уткнувшись лицом в его шею, его дыхание обжигало кожу. Тишину нарушал только их прерывистый ритм дыхания, постепенно выравнивающийся. Мир за пределами этой кровати, этой комнаты, перестал существовать. Они лежали сплетенные, кожа к коже, дыхание постепенно выравниваясь. Пот остывал, оставляя на теле легкую прохладу. Сынхен первым нарушил молчание. Он медленно, почти нехотя, приподнялся на локте, его тень упала на Джиена. — Ну что, — его голос был низким и хриплым от недавнего напряжения, но в нем уже звенела знакомая, чуть насмешливая нотка. — Доволен брачной ночью? Джиен не ответил. Он просто смотрел на него снизу вверх, его глаза были огромными, темными, все еще полными немого благоговения и остатков страсти. Он поднял дрожащую руку и коснулся кончиками пальцев уголка губ Сынхена, словно проверяя, не призрак ли перед ним. Сынхен поймал его руку и прижал ладонь к своей груди, к тому месту, где под кожей все еще бешено и громко стучало сердце. — Да, — прошептал он, отвечая на невысказанный вопрос. Его золотистые глаза были серьезны. — Это по-настоящему. По крайней мере, до следующего пробуждения. Я готов взять ответственность. Он не отпускал его руку, а его большой палец начал медленно, почти гипнотически водить по его внутренней стороне запястья, ощущая тонкую, быструю пульсацию. Этот простой, интимный жест заставлял Джиена содрогаться. — Ты… — голос Джиена сорвался на хриплый шепот. — Ты часто так…? — Так что? — Сынхен приподнял бровь, притворяясь непонимающим. — Привожу в свою постель наивных студентов и раздеваю их догола? — Он наклонился ближе, и его губы почти коснулись уха Джиена. — Нет. Это впервые. Доволен? Джиен почувствовал, как по его щекам разливается новый румянец. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Да, он был более чем доволен. Он был счастлив. И абсолютно подавлен осознанием того, что все это исчезнет. Сынхен, словно читая его мысли, вздохнул. Его выражение стало серьезнее. —Не зацикливайся на этом, — сказал он тихо. — Не пытайся сохранить это в памяти как некий идеал. Это просто… момент. Один из многих. Их будет еще тысячи. — Но таких… — попытался возразить Джиен. — И таких тоже, — Сынхен перевернулся на спину, увлекая Джиена за собой, так что тот оказался полулежащим на его груди. Его рука легла на его спину, тяжелая и успокаивающая. — И других. Лучших. Худших. Страстных. Нежных. Скучных. — Он говорил это спокойно, как о погоде. — Это и есть проклятие. И… единственное спасение. Ничто не длится вечно. Даже боль. Даже скука. Даже это, — он легонько потрепал Джиена по спине. Они лежали в тишине. Джиен прислушивался к стуку его сердца под ухом, к ритму его дыхания. Он чувствовал себя одновременно опустошенным и наполненным до краев. Он боялся пошевелиться, чтобы не разрушить этот хрупкий мираж. — А что, если… — начал он, уткнувшись лицом в его шею, — что, если мы не умрем сегодня? Что, если мы просто… уснем? Сынхен тихо рассмеялся, и смех его отдавался вибрацией в его груди. —Мечтатель. Петля неумолима. Она стряхнет нас, как пыль с плеча, когда ей заблагорассудится. Но… — он сделал паузу, и его рука на спине Джиена слегка сжалась, — мы можем встретить ее… подготовленными. — Как? — прошептал Джиен. — Заснув вместе, — ответил Сынхен просто. — Вместо того чтобы ждать, пока какой-нибудь кирпич или лихач сделают свое дело. Просто… заснуть. И проснуться. Вместе. Идея показалась Джиену одновременно прекрасной и ужасающей. Не бороться. Не бежать. Принять. Но принять это вместе. — Хорошо, — выдохнул он, прижимаясь к Сынхену еще теснее. — Давай так и сделаем. Он закрыл глаза, вдыхая его запах — кожи, пота, дорогого парфюма и чего-то еще, что было просто его, Сынхена. Он слушал его сердцебиение, чувствовал тепло его тела, и постепенно дыхание их синхронизировалось, стало медленным и глубоким. Он не знал, что ждет их завтра. Будет ли Сынхен помнить это? Будет ли смотреть на него с тем же голодом? Или все начнется с чистого листа? Но прямо сейчас, в этой тихой, прохладной комнате, под тяжелой рукой на своей спине, Джиен впервые за всю бесконечную череду дней не боялся засыпать. Потому что он знал, что проснется не один… Джиен проснулся. Резко, с коротким вздохом, вырвавшимся из самой груди. Его взгляд уперся в потолок. Тот самый, с знакомой трещинкой в углу. В нос ударил сладковатый, приторный запах жареных хоттоков, доносящийся с улицы. Сердце упало и замерло, а потом забилось с такой бешеной силой, что в висках застучало. Он проснулся один. «Что за черт?! Опять?» Он судорожно сел на кровати, впиваясь пальцами в одеяло. Паника, острая и холодная, подкатила к горлу. Они же не умирали в прошлый раз? Они просто… были вместе. Так почему все началось заново? Его мозг отказывался понимать. Из груди вырвался сдавленный, почти животный стон, перешедший в истеричные рыдания. Он бил кулаками по матрасу, задыхался от беспомощной ярости. Внезапно в дверь постучали. — Джиен-а, с тобой все в порядке? — встревоженно спросил голос матери. — Да, мама! Все хорошо! — выдохнул он, пытаясь взять себя в руки. Голос прозвучал хрипло и неестественно. — Просто… кошмар. Он не мог больше здесь оставаться. Собравшись с силами, натянув на себя первое попавшееся, Джиен снова поехал в город. Его вело какое-то внутреннее чувство, маятник, возвращающийся в точку отсчета. И он оказался прав. У того же кафе стоял он. Сынхен. И снова, как в самый первый день, улыбнулся и помахал ему рукой. Спокойный, умиротворенный, словно между ними не было ничего. Ни страсти, ни откровений, ни боли. Что-то в Джиене надломилось. Он не пошел, он подлетел, сметая расстояние. Не давая Сынхену и слова вымолвить, он вцепился обеими руками в его лицо, притянул к себе и с отчаянной, яростной силой вжался в его губы, встав на цыпочки. Поцелуй был не нежным, а жадным, требовательным, полным немого вопроса и ужаса. Сынхен от неожиданности замер на секунду, но инстинктивно его руки обвили талию Джиена, крепко держа, не давая тому отступить. Он ответил, смягчая ярость Джиена, но в его объятиях чувствовалась та же сила, то же желание. Джиен ослабил хватку, переместил ладони на затылок Сынхена, прижался лбом почти к его лбу, глаза затуманены слезами и гневом. —Что случилось той ночью? — прошептал он, задыхаясь. — Как мы умерли? Как мы умерли на этот раз? Сынхен не отстранился. Он смотрел прямо на него, и на его губах играла та же странная, ускользающая улыбка. —Мой дорогой Джиен, — тихо, почти нежно произнес он, его губы касались губ Джиена. — Мы сгорели. По спине Джиена пробежал ледяной холод. Он отшатнулся, будто обжегшись. Его руки разжались. Он смотрел в темные, бездонные глаза Сынхена, пытаясь найти в них ответ, обман, что угодно. —Что… что дальше? — выдавил он. Сынхен чуть склонил голову набок, задумавшись. —А чего ты хочешь? Джиен растерялся. Вечность? Смерть? Избавление? У него не было ответа. —Давай… давай просто повеселимся еще? — предложил он сбивчиво, отчаянно цепляясь за эту возможность. И они веселились. Дни превратились в череду наслаждений и забытья. Они были неразлучны, проводя время в прогулках, разговорах и бесконечных часах в постели, где можно было не думать, а только чувствовать. Они снова и снова приходили в галерею, и Сынхен, освещенный мягким светом, рассказывал о своих путешествиях, о страсти, о его мечте съездить с любимым человеком в Китай, ведь очень увлекался его древним традициям и ритуалам. — Знаешь, я всегда хотел свадьбу, вдохновленную древними китайскими обычаями, — как-то раз признался он, глядя на свиток с изображением императорской пары. — Алые наряды, драконы и фениксы, множество символов… И человека, которого любил бы всем сердцем. Он замолчал, и его улыбка потускнела. —Он у меня даже был. Тот, кому я готов был предложить брак. Но… именно он и толкнул меня под грузовик. И я оказался здесь. В этой петле. Джиену было невыносимо больно это слышать. В его груди клубилась черная, ревнивая жалость.... И тогда в отчаянной голове родился план. Жестокий, безумный, но единственный, который пришел ему на ум. А что, если воссоздать тот самый момент? Если дать Сынхену пережить тот момент снова? Может, петля отпустит их? Обнулится? Все перезапустится… Попробовать можно. На следующий день Джиен затащил Сынхена в кино на двухчасовой фильм. Они взяли билеты на самый скучный фильм и заняли самые задние места, в полумрак, где их никто не видел. Сам фильм интересовал их меньше всего. Это был побег, последний пир перед казнью. Они занимались любовью прямо в креслах, тихо, стремительно, с отчаянием обреченных. Потом Джиен, не говоря ни слова, отвел его в туалет, затолкал в кабинку, усадил на унитаз и опустился перед ним на колени, делая глубокий, самый лучший и отчаянный минет, который только мог. Желая запомнить каждый его вздох, каждый стон. Это было своего рода извинения. А после… после повел на роковой перекресток. Джиен всю дорогу держал его за руку и без остановки, словно мантру, повторял шепотом: —Я люблю тебя, Хен. Я люблю тебя. Прости… Я люблю тебя. Сынхен не понимал, что происходит, но его внутреннее спокойствие исчезло. Он чувствовал ледяную тяжесть в воздухе, видел странный, отрешенный блеск в глазах Джиена. Он чувствовал, что приближается что-то неотвратимое и страшное, но шел, потому что доверял. Вот они стоят на тротуаре. Сбоку нарастает рев мотора. Сынхен замер, глядя на светофор. Джиен обнял его сзади, прижался к его спине, вдохнул его запах в последний раз. А потом изо всех сил толкнул его прямо под колеса несущегося грузовика. Сынхен не успел даже обернуться. Он не увидел залитые слезами и безумием красные глаза Джиена. С одной стороны, Джиен отчаянно хотел кон ца этому аду, с другой — его собственное сердце разрывалось на части от невыносимой боли содеянного. Он не смотрел, как разлетается тело любимого. Он сам рухнул на асфальт, сраженный внезапной, разрывающей грудь болью. Судороги пронзили его тело — сердце не выдержало переизбытка стресса. Знакомый запах хоттоков… Он снова был здесь. В своей комнате. Ничего не вышло. Хотя… может, это и к лучшему? Но что-то было не так. Потолок над головой был другим — белый, гладкий, без знакомой трещинки. И он не мог пошевелиться. Его сознание было затянуто густой, ватной пеленой. Он лежал, не в силах пошевелить даже пальцем, и просто смотрел в пустоту. Его движения, когда он все же пытался повернуть голову, были мучительно медленными, будто он разучился управлять своим телом. В палату зашла девушка в белом халате. Увидев, что он с открытыми глазами, она быстро подскочила к койке. —Лежите спокойно, не двигайтесь! — ее голос доносился как будто из-под толстого слоя воды. Она аккуратно, но настойчиво уложила его обратно на подушку. Он не сопротивлялся. Ему было все равно. С ним пытались говорить врачи, родители. Он слышал обрывки фраз: «…кома…», «…шесть месяцев…», «…чудо, что очнулся…». Но слова не доходили до смысла. Он был пустым, выжженным изнутри. Родители обнимали его, плакали, а он смотрел сквозь них, в одну точку, находясь где-то очень далеко. И только когда до него наконец дошло осознание — шесть месяцев комы — мир рухнул окончательно. «Неужели тогда… все то было ничем? Выдумкой? Галлюцинацией больного мозга?» Вся их любовь, вся боль, все отчаянные попытки разорвать петлю — всего лишь плод его воображения, пока он лежал без сознания. Сынхен, его прикосновения, его боль — ничего этого не было. Тишину палаты разорвал душераздирающий, горловой, безутешный плач. Джиен зарыдал, как ребенок, всхлипывая и разрываясь от горя, которого никто, кроме него, не мог понять. Мама прижала его к себе, утешала, гладила по волосам, но она не знала истинной причины его слез. Она не знала, что он только что потерял целый мир, которого на самом деле никогда не существовало. И этот мир был для него реальнее, чем все, что его теперь окружало. Истинную причину знал только Джиен. И в этом была его самая страшная боль. Следующие недели стали для Джиена адом наяву. Его мир сузился до четырех стен комнаты, которые, казалось, сжимались все сильнее, дыша на него призраками. Он не выходил, почти не ел, отвергая попытки матери накормить его. Сон стал для него пыткой хуже бодрствования — стоит лишь сомкнуть веки, как его руки снова толкают Сынхена под колеса, а тот оборачивается и смотрит на него не с ненавистью, а с бесконечной печалью. Но и вне снов было не лучше. В каждом отражении: в оконном стекле, в блеске ложки, в темном экране выключенного телевизора, мерещилось ему знакомое лицо. Он слышал его смех в шуме за окном и чувствовал его дыхание у себя за спиной, оборачиваясь к пустоте. Его глаза, красные от бессонницы и слез, были обрамлены глубокими, почти черными кругами. Он сходил с ума, и это было мучительнее любой комы. Родители смотрели на него с сердцем, разрывающимся от беспомощности. Врач успокаивал: «Последствия длительной комы, астенический синдром, нужно время». Но время для Джиена остановилось. Он только и делал, что плакал, шепча в тишине комнаты одно лишь слово: «Прости… Прости…» Руки сами тянулись к лезвию, к таблеткам, но останавливал животный, первобытный страх перед небытием. Он был в ловушке. В одну особенно душную ночь кошмар вернулся с удвоенной силой. Джиен закричал во сне, и его крик услышала мать. Она ворвалась в комнату, прижала его трясущееся тело к себе, уложила голову на колени и начала гладить по волосам — медленно, успокаивающе. Ее прикосновения были так похожи на те, что он помнил… но это было не то. Не те руки. — Все хорошо, сынок, все хорошо, — шептала она, и голос ее дрожал. — Это пройдет. Ты выздоровеешь, закончишь университет, найдешь хорошую работу… Встретишь прекрасную девушку, сыграешь красивую свадьбу, у тебя будут детки… Все будет хорошо. Мы будем нянчить внуков. Жизнь только начинается. Ее слова, полные надежды на обычное, светлое будущее, резали его как нож. Они звучали как насмешка над всей его болью, над всей его искалеченной реальностью. И сквозь ком в горле он выдохнул едва слышно, уткнувшись лицом в ее колени: —Я… я могу устроить свадьбу… Мама замерла. Радость от того, что он наконец заговорил о будущем, смешалась с леденящим душу беспокойством. Что он имеет в виду? С кем? И в этот миг в голове у Джиена что-то щелкнуло. Осознание, ясное и острое, как лезвие бритвы, пронзило туман безумия. Он резко вскочил с кровати, глаза его, налитые кровью, широко распахнулись. С чего я взял, что это все была иллюзия? — пронеслось в его голове. Потому что я пролежал в коме? А что, если я не придумал его? Что, если и он… Что, если петля была настоящей, а кома — всего лишь еще одним ее витком? Или… паузой? — Мама, все в порядке, — его голос прозвучал хрипло, но уже не безучастно. В нем была странная, собранная энергия. — Иди спать. Прошу. Мне нужно… подумать. Он уговорил ее выйти из комнаты, и та ушла, озадаченная и напуганная этой внезапной переменой. Джиен не спал всю ночь. Он не плакал и не метался. Он сидел на кровати и строил план. Единственный план, который имел смысл. С рассветом, не сказав родителям ни слова, пока те еще спали, он быстро собрался. Руки дрожали, но уже не от слабости, а от адреналина. Он вышел из дома, и первый же глоток утреннего воздуха показался ему не просто воздухом, а возможностью. Он не знал, куда именно идет. Но он знал, кого ищет. Он отправился в город. Не с отчаянием, как раньше, а с лихорадочной, почти безумной надеждой. Он шел проверять свою теорию. Искать доказательство существования. Он шел искать Сынхена. Джиен метался по городу как затравленный зверь. Он останавливал прохожих, вламывался в лавки, задавая один и тот же безумный вопрос: «Извините, вы не помните, здесь несколько лет назад на перекрестке сбивали человека? Молодого мужчину?» Люди качали головами, пожимали плечами, некоторые смотрели на него с опаской — слишком диким был его взгляд. Он рылся в стопах старых газет у разносчика, но заветной заметки так и не находил. Казалось, город сговорился молчать. К полудню силы начали покидать его. Голод, недосып и нервное истощение давали о себе знать. Он прислонился к стене, чувствуя, как земля уходит из-под ног, а в ушах звенит тишина. Внезапно чья-то рука легла ему на плечо. Джиен вздрогнул и обернулся. Перед ним стоял мистер Ли, хозяин маленькой лавки со всякой всячиной, который знал его с детства. —Джиен-а, внучек, да ты совсем плох! — старик покачал головой, с жалостью разглядывая его осунувшееся лицо и лихорадочный блеск в глазах. — Иди ко мне, присядь, выпей воды. Он почти силой завел Джиена в свой запыленный магазинчик, усадил на табурет и протянул стакан прохладной воды. —Я слышал, ты в коме пролежал. Очень рад, что ты очнулся и стоишь тут сейчас. Но мне сказали, ты вопросы задаешь… про аварию. — Мистер Ли понизил голос, его взгляд стал серьезным. — Не пытайся, мальчик. Нам всем тут строго-настрого запретили говорить об этом. Сердце Джиена упало, а потом забилось с новой силой. Запретили! Значит, что-то было! —Была всего одна такая авария, — таинственно прошептал мистер Ли, оглядываясь на дверь. — Лет шесть назад. Сбили какого-то господина Чхве. Услышав фамилию, Джиен чуть не выронил стакан. Его глаза расширились, в них вспыхнула бешеная надежда. —Чхве?! — выдохнул он. — И… что с ним? Он выжил? Мистер Ли печально поцокал языком. —Умер, внучек, скоропостижно. Даже довезти не успели до больницы. Говорили, он был каким-то большим инвестором, по бизнесу сюда приехал. Мы его и не знали, но до своего приезда он выкупил тот большой заброшенный дом на холме, помнишь? Мы с тобой туда в детстве гулять ходили, ты боялся, что там привидения. — Старик усмехнулся и показал пальцем в сторону холма. — Так вот, он его полностью отстроил, обустроил. К нам тут каждый день толпы рабочих на машинах ездили. А самого хозяина мы всего раз видели. И то не его… Мистер Ли снова выглянул на улицу, проверяя, не подслушивает ли кто. —Мы видели только одну жительницу того дома. Высокая, пожилая женщина. Очень строгая, с виду благородного происхождения. Один раз она спустилась в город, пришла на тот самый перекресток, постояла там несколько минут… и всё. Больше я ее не видел. Мы ее все как-то сторонились, понимаешь? Как крестьяне аристократа. Чувствовалось в ней что-то… нездешнее. Джиен слушал, и у него кружилась голова. Шесть лет назад… В это время он еще учился в средней школе, а Сынхен… Сынхен уже был здесь, устраивал выставки, отстроил тот дом. И вспомнилась галерея — то самое место, где все началось. — Спасибо вам, мистер Ли! — выпалил Джиен, вскакивая с табурета. Он выскочил из лавки, не слыша вслед обеспокоенные оклики старика. Он бежал по улочкам, которые знал наизусть, сердце колотилось в такт его шагам. Вот оно, старое здание галереи. Дверь была открыта настежь. Джиен, задыхаясь, ворвался внутрь. Его встретила пустота. Полуразрушенные стены, груды мусора и пыли. Все было разгромлено, разобрано и вывезено. От былого уюта и творческой атмосферы не осталось и следа. Не теряя ни секунды, Джиен пробился вглубь, к той самой потайной двери, за которой когда-то находилось его личное спасение, его маленький рай с Сынхеном. Но дверь была не просто закрыта. Она была наглухо запечатана. Массивные деревянные балки были прибиты крест-накрест, а по периметру лег толстый слой цемента, уже успевший застыть и покрыться паутиной. Кто-то намеренно и навсегда похоронил то, что было за ним. С криком отчаяния Джиен набросился на преграду. Он толкал ее плечом, дергал ручку, царапал пальцами по грубой древесине, пока они не начали кровоточить. Но дверь не поддавалась. Она была мертва, как и все его надежды, на которые он так отчаянно цеплялся. Силы почти покинули его, но отчаяние давало ему последние крупицы энергии. Джиен, тяжело дыша, вернулся в лавку мистера Ли. Его вид был еще более потрепанным, а в глазах горел нездоровый огонь. —Мистер Ли… мне нужно… нужно что-то тяжелое. Лом или монтировку. Пожалуйста, — его голос звучал хрипло и прерывисто. Старик смотрел на него с нескрываемой тревогой. Он чувствовал, что парень лезет в омут с головой, но как можно отказать тому, кто только что вернулся с того света? С тяжелым вздохом он достал из-под прилавка короткий, но увесистый лом. —Возвращай, внучек. И… будь осторожен. Не наделай глупостей. Джиен лишь кивнул, сжав холодный металл в руке, и снова помчался к галерее. Вернувшись к запечатанной двери, он с новой яростью набросился на преграду. Дерево трещало, щепки летели в стороны. Он не отдыхал, пока не оторвал две доски, образовав узкую, но достаточную щель, в которую можно было проскользнуть. Внутри пахло пылью и затхлостью. Знакомая лестница уходила вниз в непроглядную тьму. Он осторожно спустился, нащупывая рукой стену. Пальцы наткнулись на знакомый выключатель. Он щелкнул, и слепящий свет люминесцентных ламп залил помещение. Джиен зажмурился от боли в глазах. Когда зрение адаптировалось, его взору открылась удручающая картина. Стенды были пусты. Стеллажи перевернуты. Ни одной картины, ни одного эскиза. Голые, выбеленные стены, покрытые тонким слоем серой пыли, молчаливым укором смотрели на него. Галерея была мертва. С комом в горле он побрел по длинному коридору, его шаги гулко отдавались в звенящей тишине. Он уже почти ничего не ждал. И потому, дойдя до конца зала, он замер на месте, и ноги его подкосились. Слезы брызнули из глаз сами собой, горячие и соленые. Там, в самом центре, стояла она. Единственная уцелевшая. Статуя двух обнаженных тел, сплетенных в страстном и вечном танце. Та самая, что он подолгу разглядывал, приходя сюда с Сынхеном. Она была вырезана из темного, почти черного дерева, отполирована до блеска и поражала своей пронзительной, болезненной красотой. И так же, как тогда, у нее не было основания, она стояла прямо на каменном пьедестале. Почему ее не тронули? Почему оставили? Словно насмехаясь, словно оставили ему знак, ключ, который он не мог разгадать… Или просто не посчитали нужным унести. Словно во сне, Джиен подошел ближе. Он уперся плечом в холодное дерево, пытаясь сдвинуть ее с места. Но статуя даже не пошелохнулась. Она была не просто тяжелой — она казалась вросшей в пьедестал и в сам пол. И тогда его взгляд упал на лом в его руке. Без лишних раздумий, движимый внезапным порывом, он аккуратно поддел заточенным концом основание статуи. Раздался глухой скрежещущий звук, и изящная скульптура с тихим стуком отделилась от каменной плиты. Он подхватил ее на руки. Она была высотой почти в половину его роста и на удивление не такой тяжелой, как казалось. Ее можно было нести, обняв двумя руками, прижав к груди. Так он и сделал. Вернул лом потрясенному мистеру Ли, молча кивнув в ответ на его немой вопрос, и, прижимая к себе деревянных влюбленных, отправился на автобусную остановку. Дорога домой прошла в тумане. Пассажиры косились на странного юношу с диковатым взглядом, сжимающего в руках обнаженную статую. Дверь ему открыла мама. Ее лицо, сначала обрадовавшееся, тут же сменилось испугом и недоумением. —Сынок! Где ты был? Я так пережила! Мне сказали из города… — она замолчала, разглядывая его ношу. — Что это… за странная штука? Но Джиен не слушал. Он молча прошел в свою комнату, поставил статую на пол в углу, у самой стены. Затем опустился на пол напротив, скрестив ноги, и уставился на нее неподвижным, пристальным взглядом. Он просто сидел и смотрел. Вглядывался в каждую линию, каждый изгиб тел, пытаясь найти в них ответ, утешение, прощение. Это был единственный материальный след, связывающий его с тем миром, единственное доказательство, что все это не привиделось ему в бреду. Мать застыла в дверном проеме, глядя на эту сюрреалистическую картину: ее сын, недавно вернувшийся с того света, сидит на полу в пустой комнате и в полном молчании созерцает темную, эротическую статую. По ее щекам беззвучно потекли слезы. Она не понимала, что происходит, и от этого было еще страшнее. Она тихо закрыла дверь, оставив его наедине с его демонами. А Джиен сидел и думал. Обо всем. О Сынхене. О петле. О предательстве. О доме на холме. О таинственной женщине. И о том, что эта статуя, последний обломок его потерянного рая, должна была что-то означать. Он чувствовал это каждой фиброй своей истерзанной души. Мысль о том, чтобы предстать перед матерью Сынхена — той самой загадочной аристократкой — в своем нынешнем виде, была немыслимой. Он выглядел как призрак, как живое воплощение горя и безумия. Таким он мог вызвать только жалость или страх, но не ответы. Взгляд упал на отражение в темном экране монитора. Он и сам содрогнулся: ввалившиеся щеки, синева под глазами, похожих на свежие синяки, кожа болезненно-бледная и прозрачная. В нем не было и намека на жизнь. Он давно не вглядывался в отражение, потому что ему всегда мерещился силуэт за спиной. «Нет, — подумал он с неожиданной для себя твердостью. — Так нельзя. Ему бы не понравился мой вид». Это простое осознание стало поворотным пунктом. Он не сделал это резко, не вскочил с пола с диким криком. Это было тихое, спокойное решение, принятое в глубине его израненной души. Пора возвращаться. Он поднялся с пола, в последний раз провел ладонью по гладкому дереву статуи — не как по фетишу, а как по талисману, дающему силы, — и вышел из комнаты. На кухне мама что-то тихо перебирала у раковины. Она вздрогнула, услышав его шаги, и обернулась. В ее глазах читалась привычная готовность к худшему. — Мама, — его голос прозвучал тихо, но четко, без прежней хрипоты. — Я хочу есть. Ее лицо озарилось таким светом, что Джиену на мгновение стало стыдно за все те дни, что он заставлял ее страдать. Она не стала бросаться с вопросами, не стала плакать от счастья — она боялась спугнуть этот хрупкий, первый росток нормальности. Она лишь кивнула, смахнула скупую слезу тыльной стороной ладони и принялась греть ему еду, стараясь, чтобы руки не дрожали. Он ел медленно, ощущая забытый вкус простой домашней еды. Он не набрасывался на нее с жадностью, а будто заново учился самому процессу, смакуя каждый кусок, чувствуя, как тепло разливается по его замерзшему, истощенному телу. Мама сидела напротив и молча смотрела на него, и этого молчаливого участия было достаточно. Поев, он принял долгий, горячий душ, смывая с себя липкую пыль галереи, пот и следы слез. Он смотрел, как грязная вода утекает в слив, и представлял, что часть его боли уходит вместе с ней. А потом он лег в свою постель. Натянул на себя чистое, пахнущее солнцем одеяло, уткнулся лицом в подушку и закрыл глаза. Он не пытался заснуть силой, он боялся кошмаров, но просто позволил усталости взять свое. И впервые за долгие недели адского существования ему не приснилось ни падающих тел, ни насмешливых улыбок, ни ледяного ужаса одиночества. Ему не снилось абсолютно ничего. Был только глубокий, беспробудный, целительный мрак, в котором его мозг и душа наконец-то получили возможность просто молчать и по крупицам восстанавливать себя. Он просто спал. И это было самым большим чудом из всех.