Face swap

      Резкое торможение такси перед входом в китайский ресторанчик окатывает нижнюю часть одежды Хёнджина мутной водой из лужи. Феликс безуспешно пытается сдержать удушающий порыв смеха.       Ребята провели в ресторане полдня. Первые полчаса беседа не клеилась: каждый плавал в океане несбывшихся надежд. Но как только принесли алкоголь и закуски — ситуация чудесным образом изменилась в корне. И смешные истории вспомнились... как, например, Феликс, готовя выпечку на Соллаль, по ошибке вместо сахара добавил в тесто лимонную кислоту... ох как все плевались. Или Хёнджин дико тупил в игре на сообразительность в каком-то японском шоу — никто уже и названия не вспомнит — и другие участники с ума сходили, не знали, как ему подсказать правильный ответ.       «Он не такой уж заносчивый мудак», одномоментно всплыло в их мыслях при встрече взглядами.       — А помнишь... в игру играли после концерта, как её? Там, где мы все полчаса слушали ваш словесный перепихон с Сынмином о незнании правил?       — Монополия, — хохочет в кулак Хёнджин и обновляет маленькие чашечки. — Ненавижу эту игру. Это ж грёбанный мазохизм... «давайте расслабимся» говорили они. Ага, расслабились. Мы с ним потом неделю не разговаривали.       — Не, ну ты всё же был неправ.       Одной попытки убийственного взгляда Хёнджина хватило, чтобы Феликс лёг на стол в приступе смеха.       — Я что, так смешно выгляжу, когда злюсь? Как чихуахуа, — шутки на каждом этапе опьянения становились всё примитивнее. Но их развозило на ура.       — Не... когда ты злишься — мне бывает страшно, — честно признаётся Хёнджин и возвращает взгляд к крылышкам, занимая ими рот на ближайшие пять минут.       Подобное «признание» отдаёт лёгким возбуждением в низу живота. Это чистая правда: Феликс любит власть. Феликс любит, когда ему подчиняются. Но ещё сильнее Феликс любит вызовы. И один сидит прямо перед ним. Сплошной вызов. С первого дня знакомства.       ...       — Интересный он, правда? Необычный, я бы сказал, — Хан стоит в общем зале, прислонившись к стене, и играет ручкой, ловко перехватывая всеми пальцами по очереди. — Держу пари, он будет визуалом... видел эту красивую мордашку?       Гул множества иных голосов поглощает их сплетни: помимо отобранных участников здесь туда-сюда снуёт технический персонал, руководство и несколько совершенно не известных им лиц.       — Пафосный и высокомерный, — Феликс не сводит взгляд с Хёнджина, нажимая кнопку напротив обычной горячей воды на кофейном автомате. Оперевшись о него плечом, он скрещивает руки на груди в защитной позе и демонстративно фыркает, обводя взглядом этого театрала. — Можешь себе представить: я вежливо поздоровался, а он прошёл мимо меня. Даже не взглянул... будто я — пустое место. Это как понимать?       Хан смеется, убирает ручку в карман, отходит от стены, и похлопывает Феликса по спине. Он говорит: «И всё же тебе стоит быть терпимее. Есть подозрения, что ваш пейринг будет одной из основных фанатских теорий.»       ...       Виноватый таксист что-то быстро тараторит (видимо, извиняется), пока наши двое заядлых любителей Китая неуклюже вваливаются на заднее сидение. Разумеется, они ни черта не понимают, и от этого их только сильнее развозит, до боли в животах.       Феликс достаёт со второй попытки телефон и крутит карту, вглядываясь в фотографии найденного ранее отеля. Убедившись, что он точно ничего не путает — показывает водителю. Намёк понят, намёк принят.       — Господи, хоть бы на этот раз там всё-таки было здание... — уже почти плачет Хёнджин, пальцами криво вытирая выступившие слёзы.       — Заткнись, ради Бога, мне уже плохо.       И они снова смеются.       Отель, спасибо Господу, таки был. Один из лучших в Пекине. С крайне учтивым персоналом, дорогими экзотическими растениями и отполированными сверкающими стёклами. Лобби встретило их другим миром: время здесь шло иначе, нежели в шумном и суетливом городе. Люди передвигались в два раза медленнее, говорили в два раза медленнее и даже дышали в два...       — Ваш номер, приятного отдыха, — на чистом корейском говорит администратор и одаривает их вежливой улыбкой, указывая ладонью в сторону лифта. Как приятно встретить соотечественника! — Вам нужен четвертый этаж. На выходе направо и практически до упора. Номер находится по левой стороне.       — Ты хочешь ещё что-нибудь? — скидывает тёплую куртку Феликс, вешает её на плечики и убирает в шкаф. Даже навеселе он следит за порядком.       — Хм... ну-ка, что тут есть, — Хёнджин плюхается на пол на колени и открывает стоящий на полу холодильник, активно шаря в поисках чего-нибудь интересного. — Опа, как тебе это?       Достаёт четыре разных бутылочки и крутит вокруг оси, пытается найти хотя бы английский перевод. Безуспешно.       — Ну, тогда за упокой! — открывает чёрную и делает глоток, пробуя на языке. — Неплохо... на, — протягивает Феликсу и принимается за другую.       — Не налегай, ты итак в дерьмо.       Номер просторный, с двумя большими кроватями, и уютный, несмотря на модный «холодный» и неприветливый современный стиль. Дело во вставках из дерева, думает вдруг Феликс, да, точно дело в них.       Двадцать минут спустя Хёнджин выходит из душа, полотенцем собирая влагу с волос. Феликс сидит на кровати в махровом халате и пялится в панорамное окно на красивый вечерний город. Рядом плавно опускается второе тело.       — А здесь неплохо, правда?       — Это потому, что мы выпили, — урчит с улыбкой Феликс и добавляет: — город как город. Шумный, яркий, непостоянный. Прям как ты.       Собеседник поджимает губы в неоднозначной реакции и молчит, по виду погружаясь в себя. Феликс, наверное, что-то не то сказал и чувствует желание реабилитироваться, потому произносит: «Но красивый, правда. И сексуальный». Для финального штриха поднимает руку и ныряет пальцами в его волосы, разделяя пряди и зачёсывая назад.       Хёнджин вдруг поднимает глаза прямо на Феликса. Скользит изучающим взглядом с правого на левый, и наоборот, будто ищет что. Душу? Подтекст сказанного?       Мягко придвигается ближе и превращается в ощущения: близости другого тела, температуры, своих неопределенных чувств, но вполне определённых желаний. Джинни почти не дышит, когда наклоняется к Феликсу.       И мир почти не дышит вместе с ним.       Впору было ожидать какой-угодно реакции, но только не следующей: Феликс наклоняется навстречу и обхватывает своими губами чужие, беззастенчиво пробуя на вкус. Кажется, ему нравится — и язык смелеет, проникает в рот Хёнджина, играется так, как ему вздумается. Сопротивления нет никакого, напротив, принимающая сторона тихо стонет в чужой рот, и проводит короткими ноготками по шее Феликса.       Никто не прерывает, никого не мучает совесть, никаких неловких моментов. Всё идёт настолько плавно, что крайне удивительно, но никто не собирается сейчас задавать вопросы и портить момент.       Рука Феликса властно накрывает чужой пах через одежду и сжимает, получая прекрасную реакцию в награду. «Даже мой естественный хриплый голос с другим управлением стал звучать мягче», отмечает про себя блондин и надавливанием на грудь побуждает Хёнджина лечь спиной на кровать.       — Ты разрешишь сделать это со своим телом? — шумно дышит тот, устраиваясь поудобнее.       — Уверен, ты с ним такое уже делал, — Феликс резко разводит его колени и с нажимом ведет ладонями по внутренней стороне бёдер, краем глаза следя за раскрасневшимся личиком. — Я видел несколько твоих игрушек.       Румянец выступает сильнее. Хёнджин запрокидывает голову назад и вздрагивает, стоит ловкому горячему языку коснуться его там и начать вытворять крайне бесстыдные вещи.       — Тогда... на репетиции... когда ты был в туалете, — шепчет Джинни, пропуская сквозь пальцы чужие ах! пряди, — у тебя ведь не было... проблем с желудком?       Феликс приглушенно смеется, смачивает собственные пальцы слюной и без особых усилий проникает внутрь, любуется честной реакцией. Хёнджин сам делает привычное движение и насаживается на пальцы до упора, хватаясь за изголовье.       — Я и не думал, что ты поверил, — нависает над разгоряченным телом Феликс, изучая взглядом каждое микро-движение, пока настойчивые пальцы ритмично погружаются глубоко внутрь.       — Как тебе моё тело?       — Я в ах..., — искренне восхищается Ликс и тут же лицезреет дрожь чужого тела: он нашёл точку его активации.       То, с какой... эстетичностью стонет Хёнджин, с какой чувствительностью реагирует на ласки... стоит признать, Феликс прямо сейчас, в эту самую минуту, подсаживается на крючок. Его глаза блуждают по, казалось бы, собственному телу, но сейчас...       Феликс не видит себя.       Он видит Хёнджина.       — Не могу уже, давай, — сбивчиво дышит брюнет, — хочу больше.       Такие простые слова. Такая отзывчивость. Такой... сладкий. Феликс признает, такого партнера у него не было. Стоит сказать, что он не спал с мужчинами в принципе, а женщины... были другие. На впечатление вполне может влиять принятый сверх меры алкоголь, но, что-то ему подсказывает...       Звучит резкий всхлип, плавно влившийся в компанию других звуков и так же быстро исчезнувший. Хёнджин почти бесшумно скулит, медленно двигаясь и привыкая к новому уровню заполнения. Но Феликс ему этого не даёт: берет оба запястья и вжимает в подушку над головой парня; бёдра стремительно набирают темп, вколачиваются с особым нетерпением; свободная ладонь держит в районе тазовых косточек.       — Эй-эй, ты! Полегче! — глаза Джинни тут же расширяются от такой смены настроения.       — Не хочу, — только и говорит Феликс, и Хёнджин не находится с ответом, только и может, что стонать и хныкать, шире разводя ноги и упираясь в матрац.       — Иди-ка сюда, — брюнета разворачивают спиной и поднимают вертикально, ставят на колени; тело к телу прижато плотно, ни толики свободного пространства: сильные руки об этом позаботились, одной рукой накрыв переднюю часть шеи, второй — обхватив талию.       — Ох, ты... стой, — глотает вязкую слюну Хёнджин, но и пискнуть не успевает, как толчки продолжаются. Теперь они резкие и глубокие. Феликс недолго подбирал нужный угол и теперь вовсю наслаждается трепетанием горячего тела в собственных объятиях.       «Кто бы знал, кто бы знал... что ты плавишься от такой манеры, как асфальт при пятидесяти градусах Цельсия», думает Феликс и широким жестом проводит языком вдоль выступающих позвонков, ощутимо кусая основание шеи.       Последнее действие топит и сокрушает Хёнджина. Всего пара быстрых движений собственной ладонью — и он издаёт сладкий протяжный стон; тело вибрирует и пульсирует, его бьет крупная дрожь. Финал Хёнджина моментально катализирует Феликса — и он, не спрашивая разрешения, заполняет узкое уютное пространство плодами общего безумия.       Они не спешат опускаться на кровать: по-прежнему стоят на коленях, всё ещё соединены, всё ещё возвращают ритм дыхания по умолчанию. Хёнджин запрокидывает голову на плечо Феликсу и закрывает глаза.       Они молчат... ловят последние постепенно ускользающие отголоски сладкого забвения.