Вне времени

«Когда наш народ пришел на эти земли, все, что ты ныне можешь видеть, представляло собой густые джунгли, в которых обитали столь древние и жуткие твари, что порой и свет Магне-ге беспомощно отступал перед их естеством. Но мы смогли создать из ничего величайшую цивилизацию, перед которой преклонился даже наши предки с южных островов. Все, что мы построили, все, что начертали и воспроизвели, несмотря на силу нашего духа и крепость воли, может рухнуть, если зло, таящееся в глубинах Абасела, обретет свободу. Твой священный долг перед Ауриэлем и всем высшим народом - встать непреодолимой преградой на пути любого, кто попытается пройти королевский лабиринт. Если ты не сможешь защитить сокрытое, если даже подобная мысль посетит твою голову, убей себя, ибо ты тем самым ты перекроешь этому злу дорогу в наш мир», - верховный жрец стоял на вершине Алого дворца Серкена. Его взгляд был прикован к Мифриловой башне, возвышающейся над яркими от золотого блеска стенами Селедиила. Аон ходил в зад вперед, прерываясь лишь, когда головокружение создавало риск улететь в долину прожорливых растений. Он то и дело вглядывался в ярко голубые глаза наставника, беспокойство не оставляло разум ни на мгновение: «Но что будет, если я не справлюсь, если воля моя будет слишком слаба, почему вы выбрали именно меня? Я, не единственный боевой маг Сардавар Лида, который не провалил священную церемонию Гэндра Лориа. Из меня не лучший маг, далеко не самый хороший воин, единственное, что дает мне преимущество…», - Аон сбился, посмотрев вниз, сердце его бешено колотилось, голова страшно болела, во рту был странный привкус. Он вновь взглянул на жреца, чтобы закончить мысль, но вместо служителя Ауриэля стояла его мать, которой он никогда ранее не видел вживую, но отчего-то знал, что это она. Прекрасна, молода, могущественна. Именно такой он представлял ее себе, и именно такой она приходила к нему во снах. Сейчас она стояла так близко, пронизывая Аона своим глубоким взором; в ее руках он заметил длинную перообразную пластину из белого золота, украшенную искусно инкрустированными алмазами и огненной позолотой, а на ней ярким пронзительным светом горела звезда. Юноша потянулся к ней, но силуэт растворился в непонятно откуда взявшейся ночи, и он, оступившись, упал вниз. Но вместо кровавых шамкающих кустарников, разрывающих плоть любого, кому не повезет попасть в плен их липких листьев, или крепких кнутообразных лоз, мер ощутил холодное прикосновение мрамора и чьи-то теплые мягкие руки на своем лице. Он попытался открыть глаза, но взор был не ясен, слишком тусклый свет, слишком сильная боль в голове и груди, он не смог сконцентрироваться и вновь провалился в бездну. *** «Если он не проснется к вечеру, нам придется уйти. Мы тут в западне для любого патруля селезэлел. Ты хорошо знаешь, что они делают с такими, как мы…», - недийская речь звонким эхом ударила по ушам Аона. Несмотря на грубость этого северного наречия, отвечающий первому женский голос приятно ласкал слух, и даже вынудил юного мера попытаться открыть глаза: «Мы никуда не пойдем. Нас в любом случае уже хватились. Какая разница, когда мы окажемся на кричащих колесах Виндазеля. Здесь у нас есть хоть какой-то шанс». «Ты, наверное, забыла, моя госпожа…», - язвительно проговорил первый голос, - «…Это меня медленно разорвет на кусочки, тебя же всего лишь предадут огню. И хотя такая смерть тоже ужасна, по сравнению с моей это ласковые прикосновения Ану». - Последние слова были громкими и раздражительными, и Аон четко услышал звуки тех самых шагов вперед-назад, которые в забвение он принял за свои… «Скажи мне, мой дорогой Урза, я ли проткнула хранителя клинком? Может быть, я уронила тот парагон в нефритовом зале? Возможно, то была моя вина, что ты сбил свое дыхание, едва пришлось немножко пробежаться? Если ты и сгинешь, то по собственной глупости и неуклюжести», - девушка встала и приблизилась к Аону. Он различил слабые очертания ее прекрасного лица, в тусклом темно-синем свете кажущиеся еще более идеальными. «Не называй меня Урзой, последнего, кто посмел меня так называть до сих пор собирают волколаки Лорэбая…», - почти переходя на крик, рявкнул нед.    «Тссс, … тихо, ты словно велке, хочешь, чтобы нас услышал весь верхний храм?» - Ее нежное дыхание достигло лица мера, - «Кажется, наш хранитель жив, но еще слаб». «Какая ирония, Сала, ты едва не сгинул от мой руки, но благодаря ей…», - он указал в сторону подельницы, - «…остался жив, чтобы вскоре умереть вновь», - опять язвительный и весьма противный голос глухо разрывал нежный музыкальный мерийский слух. Но голос и не собирался заканчивать: «…Уж поверь, Сала, в следующий раз ты очнешься в огне Дагона, где таким, как ты, самое место». Он отошел на несколько метров и ударил в каменную плиту, служившую одной из половинок мощных дверей, а затем обернулся к Аону:                                                                                                                                                                                               «А вскоре с твоей помощью все, Сала, в Хартленде составят тебе компанию. Да что в Хартленде, мы уничтожим всех Чэ на Нирне, начиная с ваших приспешников БойЧэ, заканчивая СалаЧэ с юж…». Внезапно девушка, подобно коршуну, подметившему свою цель, схватила неда с такой яростью, что тот мигом замолк и перепугано вытаращился на спутницу. Она за руку оттащила его в дальнюю часть коридора и громким шепотом, на непонятном Аону языке, обрушила на собрата целую лавину гневных упреков, - об этом мер догадался по жестикуляции и положению неда, буквально прибитого к стене. Этого было достаточно, чтобы Аон смекнул: «Необходимо действовать немедленно». Он подполз к стене и слегка ударил по ней в самом основании. Плита пошатнулась, и мер смог медленно вдавить ее в глубину стены. Оставалось только задвинуть немножко вправо и айлейд смог бы добраться до тайника, но, словно сам Ауриэль не желал сегодня одарить его своей благодатью, камень застрял и упорно не хотел двигаться. Тем временем тональность спора существенно изменилась, нед и полуэльфийка продолжали ругаться, но уже на пониженных тонах, а нед все чаще отвечал, хотя изначально лишь испуганно таращился на своего нежданного обидчика. Из последних сил, истекая кровью и потом, Аон даванул на плиту, и она, задев что-то звонкое, сдвинулась. Всего мгновения хватило ворам, чтобы осознать – с их ценным заложником случилось что-то незапланированное. Нед рванул в темноту, приближаясь к Аону, в то время как его спутница бросила обгоняющий первого сноп звездных искр. В свете оных Аон сумел нащупать искомые объекты и с силой надавил на пять-шесть из них обеими руками. Крики нападающих слились в одном порыве со сверкающей магией велкинд бала. Глаза Аона засверкали, словно сраженные молнией, по телу прошли переливы теплой энергии, волнами набрасывающейся на айлейда снова и снова. Аон сжал руку в кулак и мысленно направил ее потоки через себя, заживляя полученные раны, набираясь сущности Этериуса. Он не собирался ничего говорить, но потоки магии, которые проглатывало его изможденное тело, врывались в самые сокровенные уголки души, оживляли самые потаенные желания, заставляли вспоминать то, что было забыто много лет назад. Его голос, искаженный сразу магией и эхом длинного коридора, звучал словно рык абессинских китов, которых мер, еще будучи маленьким мальчиком, видел на играх в Гарлас Малатаре. Он извергал нечленораздельные слова и звуки, сражаясь с собственной памятью, вырвавшейся на свободу в стремлении крушить и ломать архитектуру мерийского разума: первое ритуальное убийство, первое робкое сношение, первая потеря, обряд посвящения в гвардию селезэлел, представление Аранэ Неличи и странный сон... Или все же нет, … конечно же, … момент … он вспомнил и его в тот день, на башне, мысль его все же была закончена, хотя и не прозвучала из его уст. *** «Но что будет, если я не справлюсь, если воля моя будет слишком слаба, почему вы выбрали именно меня? Я, далеко не единственный боевой маг Сардавар Лида, который не провалил священную церемонию Гэндра Лориа. Из меня не лучший маг, далеко не самый хороший воин. Единственное, что дает мне преимущество…», - он чуть не оступился, но вовремя сохранил равновесие. Восстанавливая сбитое от прилива энергии дыхание, он набрал в легкие прохладного воздуха и обернулся на голос жреца: «… И это правда, чистая правда, мальчик, ты не обычный эйлейдун, ты ее сын…». *** Время будто бы замедлилось, Аон мог его лицезреть, осязать и даже заглянуть сквозь него. Он посмотрел на несущихся в его сторону воров - лица их были искажены страхом и яростью, рты раскрыты, из них переливами истекал звук. Дальше, за ними, тяжелая каменная плита, источающая магический свет. Аон заглянул через нее, раздвинул время и пространство, обнажив золотой ларец. Он, было, попытался открыть его, но будто бы приливной волной был отброшен назад, и так несколько раз. Удары все сильнее и сильнее били его, Аона уносило все дальше и дальше, паника сковала движения, ларец был словно живой, будто сердце внутри него вновь застучало, пробудившись от векового сна. С каждым ударом Аона отбрасывало назад, дыхание спирало, айлейда бросало одновременно и в холод, и в жар. Он снова сидел около стены, ухватившись за светящиеся камни - их сила ослабевала, они тускли, и вот, последнее напряжение угасающей магии, словно гигантская волна пролетела разрушающим вихрем через каждый кусочек тела Аона. Его рот открылся: «Вабриа релис Нибен силэ риэл френка, фанкас ва ёнд». Магия освободила Аона, и он посмотрел на своих противников, оцепеневших от удивления. Со знакомым глухим каменным скрипом огромные плиты разверзлись, и мощная струя сухого холодного, словно дыхание Молаг Бала, воздуха пронеслась по коридору, устремившись дальше, в глубины королевского лабиринта. Мгновение вся троица не меняла своего положения в пространстве, находясь под воздействием великого торжественного ощущения, похожего на леденящий душу ужас и священный восторг одновременно. Затем мрачные залы преддверия Абасела осветили переливы разрушительной магии и жуткий, неописуемо многогранный звук крошащихся древних мраморных стен, магических инсинуаций и вперемежку криков ярости и боли.