Имя правды

Глава 13 Прошла неделя. Неделя, которая felt like странная, затянувшаяся пауза в музыке, когда все замерли в ожидании следующего такта. После того прямого вопроса Кирилла («Ты встречаешься с кем-то?») между ними возникло новое, едва уловимое напряжение. Оно было не неловким, а скорее заряженным, насыщенным невысказанным смыслом. Их встречи не прекратились, но теперь в каждом взгляде, в каждой случайной улыбке Матвей искал и находил скрытый вопрос, намёк на что-то большее. Кирилл стал чаще искать его взглядом в коридорах, чаще предлагал «заскочить на кофе» или «пройтись пешком» после пар. Их разговоры по-прежнему текли легко, но теперь в них появились лёгкие, пробные касания — Кирилл мог похлопать его по плечу, толкнуть локтем в шутку, и от каждого такого прикосновения по коже Матвея бежали мурашки. Он ловил себя на том, что сам ищет эти мимолётные контакты, и это пугало его своей новизной. Он стоял на пороге чего-то огромного и пугающего, и часть его отчаянно хотела отступить, спрятаться в привычной скорлупе одиночества, которая хоть и была тесной, но зато безопасной. Другая часть — та, что смеялась громко и чувствовала лёгкость в присутствии Кирилла, — рвалась вперёд, навстречу этому новому, яркому, неизведанному чувству. Этот внутренний разлад достиг своего пика в пятницу. Они с Кириллом пошли после пар в книжный, просто побродить между стеллажами, и задержались допоздна. Вышли уже затемно. Вечер был тёплым, почти летним, и воздух пахёл рекой и цветущими каштанами. — По набережной дойдём? — предложил Кирилл. — Там сейчас здорово. Матвей кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Набережная. Это место было слишком романтичным, слишком «классическим» для свиданий. Его нервы снова натянулись в тугую струну. Они спустились к воде. Огни города отражались в тёмной, почти чёрной воде длинными, колышущимися столбами. Было немноголюдно — пара влюблённых вдалеке, кто-то катался на роликах, слышался смех и доносилась музыка из кафе на другом берегу. Они шли молча, плечом к плечу, и это молчание было громче любого разговора. Матвей чувствовал тепло Кирилла рядом, слышал его ровное дыхание, и ему хотелось одновременно отодвинуться и прижаться ближе. Они нашли свободную скамейку и сели, глядя на воду. Кирилл откинулся на спинку, запрокинул голову и посмотрел на небо, где apenas проступали первые, самые яркие звёзды. —Красиво, да? — тихо сказал он. —Да, — прошептал Матвей. Его горло suddenly пересохло. Он чувствовал, как напряжение нарастает, сгущается в воздухе между ними. Он знал, что сейчас что-то произойдёт. Что-то, чего он так боялся и так ждал. Он сжал пальцы в кулаки, чувствуя, как они дрожат. Кирилл повернулся к нему. Его лицо в полумраке казалось серьёзным, даже сосредоточенным. Улыбка с него слетела, осталась только какая-то твёрдая решимость. —Матвей, — сказал он, и его голос прозвучал тише, глубже, чем обычно. — Я могу тебя поцеловать? Мир остановился. Звуки набережной — смех, музыка, плеск воды — ушли куда-то далеко, превратились в глухой, невнятный гул. Матвей замер, словно его окатили ледяной водой. Всё внутри него вдруг сжалось в один тугой, болезненный комок страха. Это был тот самый момент, которого он бессознательно ждал все эти недели. И теперь, когда он настал, единственное, что он почувствовал — это всепоглощающий, животный ужас. В его голове пронеслись обрывки мыслей, быстрые, как вспышки молнии. Он хочет поцеловать меня. Сейчас. Здесь. Он видит во мне парня. Он не знает. Он не знает, что я не совсем тот, кем кажусь. Что моё тело… что моё прошлое… Он представляет себе одно, а столкнётся с другим. С обманом. С уродством. Он испугается. Он почувствует отвращение. Он отвернётся. И всё это — эта лёгкость, этот смех, это доверие — рухнет в одно мгновение. Исчезнет. Because of me. Его мечты, его надежды — всё рассыпалось в прах перед лицом этого простого, страшного вопроса. Он не мог позволить этому случиться. Не мог допустить, чтобы правда вылезла наружу в такой момент. Это будет слишком жестоко — и для него, и для Кирилла. Он резко дёрнулся назад, отстранился, как от огня. Его движение было таким резким, что он чуть не упал со скамейки. —Нет! — вырвалось у него, и его голос прозвучал хрипло, почти сипло, полный pure panic. — Подожди… Стой. Кирилл замер. Его лицо выражало полное недоумение, которое slowly начало сменяться растерянностью и даже лёгкой обидой. Он явно ожидал всего чего угодно — согласия, отказа, смущения — но не такой raw, животной реакции. —Что? Что такое? — он попытался улыбнуться, но улыбка не получилась. — Я… я что-то не так сказал? Я слишком тороплюсь? — Нет… то есть да… — Матвей запутался в словах. Он чувствовал, как по спине бегут мурашки, а ладони становятся ледяными и влажными. Он должен был сказать. Сейчас или никогда. Он не мог позволить этому поцелую случиться на лжи. Это было бы неправильно. Это было бы подло по отношению к Кириллу, который был с ним так честен и открыт. —Мне… мне нужно тебе кое-что сказать, — выдавил он, с трудом глотая воздух. Он сжал руки так, что кости побелели. — Ты… ты можешь передумать. После того, как я скажу. Кирилл нахмурился. Его доброжелательная растерянность сменилась настороженностью. Он выпрямился, отодвинулся чуть дальше, давая Матвею пространство. —В смысле? — спросил он осторожно. — Матвей, в чём дело? Ты как будто привидение увидел. Ты что, married? Или… у тебя кто-то есть? Я же спрашивал. — Нет! Нет, ничего такого, — Матвей покачал головой, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Он отчаянно пытался их сдержать. Он ненавидел себя в этот момент за эту слабость, за этот страх. — Это… это про меня. Про то, кто я. Кирилл молчал, внимательно глядя на него. Его лицо было напряжённым, непроницаемым. Он ждал. Матвей глубоко вдохнул, собираясь с духом. Это был самый трудный вдох в его жизни. Казалось, воздух состоит из колючих осколков стекла, которые ранят его изнутри. Он посмотрел не на Кирилла, а на тёмную воду, на колышущиеся в ней отражения огней. Так было легче. — Помнишь, ты спросил на выставке, как я так ловлю свет? — начал он, и его голос звучал чужим, плоским. — Или… отсутствие света? Ты сказал, что это очень живое и тяжелое. — Он сглотнул. — Это потому, что я… я снимал то, что чувствовал сам. Всю свою жизнь. Он замолчал, снова собираясь с силами. Кирилл не перебивал его. —Я… я не всегда был таким, каким ты меня знаешь, — продолжил Матвей, сжимая и разжимая кулаки. — Для… для большинства людей… для моих родителей… я раньше был… девочкой. Он выдохнул это слово, и оно повисло между ними, огромное, уродливое и невероятное. Он рискнул glance на Кирилла. Тот сидел совершенно неподвижно, его лицо было каменным, в глазах — полная пустота, отсутствие какой-либо реакции. Это было хуже, чем гнев или отвращение. Это был шок, заморозивший все эмоции. Молчание затягивалось. Матвей не выдержал и снова заговорил, торопливо, сбивчиво, как оправдываясь, вываливая на Кирилла всю свою историю — всю боль, всё одиночество, всю борьбу. Он говорил о своём детстве, о ненависти к зеркалу, о том, как нашёл в интернете ответы, о своём первом имени — Григории, о разговоре с родителями, о их гневе и непонимании, о долгой зиме молчания, о первых шагах — стрижке, одежде, о том, как он наконец смог поступить в универ и начать жить своей жизнью. Он говорил о страхе, который сидел в нём всегда, страх быть разоблачённым, страх быть отвергнутым. Он говорил, что боится именно этого — что тот, кто захочет к нему приблизиться, увидев лишь внешнюю оболочку, отвернётся, узнав, что внутри. Он говорил, не останавливаясь, боясь, что если он замолчит, то никогда больше не сможет вымолвить ни слова. Он изливал перед Кириллом всю свою душу, выворачивал её наизнанку, показывал самое уязвимое и больное место. Он ждал, что вот сейчас Кирилл встанет, развернётся и уйдёт. Или начнёт кричать. Или смотреть на него с отвращением. Но Кирилл просто сидел и слушал. Его лицо постепенно оживало. Исчезла окаменелость, появилось выражение глубокой, intense концентрации. Он не перебивал, не задавал вопросов, просто впитывал каждое слово, каждый оттенок боли в голосе Матвея. Когда Матвей наконец замолчал, иссяк, почувствовав себя абсолютно опустошённым и беззащитным, на набережной снова воцарилась тишина. Только вода тихо плескалась о камни. Кирилл медленно, очень медленно провёл рукой по лицу. Потом опустил руку и посмотрел на Матвея. Его взгляд был серьёзным, но в нём не было ни капли отвращения или страха. Была только thoughtfulness. — Вот почему, — тихо сказал он, больше себе, чем Матвею. — Вот почему в твоих фотографиях столько… правды. Столько боли. — Он покачал головой. — Боже, Матвей. Я… я даже не представлял. Матвей сидел, не в силах пошевелиться, ожидая приговора. Его сердце стучало где-то в горле, мешая дышать. Кирилл глубоко вздохнул и повернулся к нему всем корпусом. —Слушай, — его голос снова приобрёл твёрдость. — Спасибо. Спасибо, что доверил мне это. Это… это очень много для меня значит. — Он помолчал, выбирая слова. — Это must быть было невероятно тяжело. Пройти через всё это. И… и сказать мне сейчас. Матвей только молча кивнул, всё ещё не веря в то, что он слышит. Никаких криков? Никакого отвращения? — Я… я не знаю, что сказать, — честно признался Кирилл. — Это… это не то, чего я ожидал. Это большой… кусок информации. — Он снова провёл рукой по волосам. — Но… — он посмотрел Матвею прямо в глаза, и его взгляд стал тёплым, каким был всегда, — но для меня ты всегда был просто Матвеем. Парнем, который снимает офигенные фотки, с которым можно говорить часами, который заставляет меня смеяться. Парнем, который мне… который мне очень нравится. Всё остальное… это просто часть тебя. Твоя история. Она сделала тебя тем, кто ты есть. Сильным. — Он замолчал и неуверенно улыбнулся. — Я правда так думаю. Облегчение, хлынувшее на Матвея, было таким мощным, что у него потемнело в глазах. Он почувствовал, как с его плеч свалилась гиря, которую он тащил на себе всю эту встречу, всю эту неделю, всю свою жизнь. Слёзы, которые он так старательно сдерживал, наконец хлынули ручьём, тихие, без рыданий. Он не пытался их смахнуть, просто сидел и плакал, опустив голову. — Эй, — Кирилл мягко коснулся его руки. — Всё хорошо. Всё в порядке. Правда. Матвей кивнул, всё ещё не в силах говорить. Он чувствовал, как Кирилл осторожно, давая ему время отстраниться, берёт его руку в свою. Его ладонь была тёплой и крепкой. Это прикосновение было не любовным, а скорее поддерживающим, дружеским, но от него по телу Матвея разлилось такое тепло, такое спокойствие, что он едва не застонал. Они сидели так несколько минут, молча, рука в руке, глядя на воду. Матвей постепенно успокаивался. Его дыхание выравнивалось, слёзы высыхали. Он украдкой взглянул на Кирилла. Тот смотрел вперёд, на огни города, и на его лице была лёгкая улыбка, но в глазах — та самая глубокая, взрослая серьёзность, которую Матвей видел впервые. — Как… как ты? — наконец прошептал Матвей, его голос был хриплым от слёз. —Я в порядке, — Кирилл повернулся к нему и улыбнулся уже по-настоящему, по-старому. — Чувствую себя немного идиотом, если честно. —Почему? — удивился Матвей. —Ну, я тут пытался тебя поцеловать, как какого-то… обычного парня. А ты… ты прошёл через ад, чтобы просто стать собой. Чтобы иметь возможность сидеть здесь со мной. Это… это заставляет по-другому на всё смотреть. Матвей сжал его руку в ответ, слабо улыбаясь. —Для меня ты и есть обычный парень, — твёрдо сказал Кирилл. — Самый что ни на есть ordinary. Просто… с более интересной историей, чем у большинства. Они снова замолчали, но теперь тишина между ними была другой — лёгкой, очищающей, полной взаимопонимания. Груз был сброшен. Правда была высказана и принята. Теперь между ними не было лжи. — Так что, — Кирилл наконец нарушил молчание, и в его голосе снова зазвучал привычный, озорной оттенок. — Насчёт того поцелуя… Я, конечно, могу подождать. Пока ты не примешь мое предложение руки и сердца. Или хотя бы пока мы не съедим по мороженому. Матвей фыркнул сквозь слёзы, которые уже высохли. —Идиот, — сказал он беззлобно. —Твой идиот, — парировал Кирилл и подмигнул ему. Матвей почувствовал, как его щёки горят. Он посмотрел на их сплетённые руки, потом на лицо Кирилла — открытое, тёплое, понимающее. И впервые за весь этот вечер, за всю эту неделю, за много-много месяцев он почувствовал не просто облегчение, а настоящую, всепоглощающую радость. Он был понят. Принят. Таким, какой он есть. — Мороженое звучит неплохо, — сказал он, и его голос наконец приобрёл нормальное звучание. —Отлично! — Кирилл вскочил со скамейки, потянув его за руку. — Я знаю место, где до полуночи работают. И у них есть фисташковое, твоё любимое, если я не ошибаюсь. — Как ты узнал? — удивился Матвей, позволяя себя поднять. —Я внимательный, — загадочно ответил Кирилл. Он не отпускал его руку, пока они шли по набережной обратно, к огням города. И Матвей не пытался её высвободить. Он шёл и чувствовал, как лёгкость возвращается к нему, но теперь она была другой — более глубокой, более осознанной. Она была основана не на иллюзии, а на правде. На том, что его увидели — всего, целиком, со всем его багажом, со всей его болью — и не отвернулись. А maybe даже… стали относиться к нему с ещё большим уважением. Он посмотрел на профиль Кирилла, освещённый неоновым светом вывесок. И подумал, что, возможно, это и есть самое настоящее чудо — найти человека, который захочет узнать твою историю и остаться, чтобы стать её частью. И maybe, just maybe, он был ready для этого поцелуя. Но теперь он мог подождать. Потому что знал — он будет не поцелуем скрытности и страха, а поцелуем правды и доверия. И это стоило того, чтобы подождать.