Последнее, что принадлежит мне

Хэ Сюань не считает себя ни благородным, ни порядочным. Сущность демона и планы мести в целом отвергают эти два понятия, особенно когда для реализации этих самых планов избирается путь лжи, уверток, лицемерия и подмены. Да и, если подумать, не осталось в нём этой порядочности больше, вышла вся - когда, едва держась на ногах от ран и голода, вершил справедливость, уничтожая своих врагов одного за другим; а затем, в пещерах Тунлу пожирал мелких демонов, смутно отдавая себе отчёт в том, что делает. Ради чего ему оставаться благородным, хорошим, честным? Кто-то преисполненный уверенности в высоких идеалах вроде непрошибаемого Се Ляня или той же наивной и неугомонной Ши Цинсюань, пожалуй, могут существовать вокруг выпестованной ими же веры в концепцию добра и благородства, но никак не Хэ Сюань. Его концепция, его справедливость - воздать по заслугам тем, кто отобрал у него всё, не гнушаясь никакой низости и никаких способов. Всё - да не всё, и осколки прежнего, убеждённого в своих силах и своём правильном пути мальчишки Хэ из Богу понимают это даже раньше самого Черновода. Когда в ответ на собственное имя, выкрикнутое с такими знакомыми паническими интонациями - разве что сейчас они звучат душераздирающе, пробирают до самого нутра - первым, безотчетным порывом становится притянуть к себе, закрыть, прижать крепче. Так, как было раньше. И что-то горячее, зарождающееся в межреберье и согревающее мертвую демоническую суть. Радость? Да, кажется, оно. Потеря Цин-Цин, их отъезд без какого-либо прощания тогда стал для Хэ Сюаня первой в жизни обидой, не нашедшей выхода. С мальчишками из деревни, с сестрой, с задирами-подростками было куда проще решить возникший конфликт. Где-то надавать тумаков, где-то - поставить на место словами, проучить, где-то - обойти в учебе... А маленькая подружка из леса исчезла, будто её и не было, и что самое странное - как Хэ Сюань ни пытался разузнать, единственной информацией было то, что богатая семья, жившая неподалёку, вместе со слугами переехала в другое место после несчастного случая. Тогда он решил, что Цин-Цин может быть дочерью кого-то из слуг, наверное, очень близких к этой семье, что и объясняло в его голове дорогие одежды и незнание местности. Даже после, когда уже демон Чёрных вод искал информацию о Ши Уду и наткнулся на упоминание о том, что семья Ши когда-то жила в Богу, он был уверен в той своей детской догадке. А иначе быть и не могло: в семье Ши-то оба ребенка - мальчики! А следовало быть и повнимательнее, думает он, сжимая в объятиях дрожащее тело и чувствуя, как перестают иметь значение даже его счёты к Ши Уду... Впрочем, нет: тот всё так же противен ему, и тем более, что возомнил себя вправе убить сестру, лишь бы та не досталась Черноводу... Каков наглец! Демоническая ярость теперь обрекла его на существование похуже смерти, пока кто-нибудь из его друзей-небожителей не решит вмешаться и помочь. А Хэ Сюаню больше не до участи Ши Уду. Его собственная погибель, его судьба, его потеря, его обретение наконец-то в его руках. Обнимает в ответ, зовёт по имени - наконец-то, наконец-то настоящим именем, в прежней манере! Кто он такой, чтобы отказываться от такого неожиданного подарка? Тот факт, что пугливая девочка Цин-Цин - это младший брат (а ныне - уже столетия как сестра) его злейшего врага и по совместительству тот, кого он не так давно (буквально сегодня) называл вором собственной судьбы, до ужаса нелеп. Но одновременно с ощущением абсурдности происходящего Хэ Сюань чувствует что-то сродни облегчению, к которому примешивается толика удовлетворения. В своём самом последнем плане он должен был встретиться здесь с Ши Уду один на один, заманив его в ловушку во время Небесной кары. Ши Цинсюань узнала бы обо всём потом, ей не пришлось бы становиться свидетелем происходящего. Хэ Сюаню было бы достаточно и того, что она, узнав правду, добровольно отреклась от своих божественных регалий и сил, да отчасти даже и того, что она осудила своего брата и признала справедливость возмездия! Наблюдая за тем, как она бросается на помощь, даже обессиленная и смертная, Черновод чувствовал отчаяние и злость, что в какой-то момент застлала ему глаза, требуя покончить со всеми и со всем здесь и сейчас. Но что бы он имел в сухом остатке? Не узнал бы о том, что Цин-Цин и Цинсюань один и тот же (теперь уже точно) человек, уничтожил бы обоих - даже если бы погиб один, смогла бы Ши Цинсюань оправиться после этой потери сразу двоих близких людей? Вряд ли. А что бы осталось потом самому мстителю? Развеять свой прах и окончить мрачное существование во всех трёх мирах. Либо протянуть ещё несколько десятилетий в осознании того, что месть не приносит ни радости, ни облегчения. А уж если бы за это время что-то плохое случилось уже с Ши Цинсюань... А ведь все еще может случиться, осеняет его мысль. Ведь бывшая Повелительница Ветра теперь смертна, её не защищают ни божественные силы, ни старший брат. Значит, теперь нужно держать её подле себя, о чём он незамедлительно сообщает, демонической энергией смыв с руки кровь, прежде чем поднести её к лицу Ши Цинсюань. Её покорность... Пробуждает внутри что-то тёмное, голодное. Прежняя игривая напористость и взбалмошность, присущие Ши Цинсюань, невольно очаровывали и заставляли поддаваться очередной импульсивной идее, но в то же время скрежетать зубами: снова не слушает, снова делает по-своему, пусть потом не удивляется проблемам. Проблемам, с которыми они совместными усилиями вполне достойно справлялись, но которых можно было бы избежать, если бы его слова не встречались каждый раз с её "Ну что ты, Мин-сюн, что плохого может случиться?" Почему Хэ Сюань соглашался? Сам себе он всегда говорил, что только дурак откажется вкусно поесть после или во время задания, где Ши Цинсюань обязательно предложит заглянуть в таверну или закусочную; а ещё ему нравилось видеть, как злится Ши Уду на каждое проявление независимости и свободолюбия так обожаемой сестры. Впрочем, если уж быть совсем честным, искренняя радость в зелёных глазах и порозовевшие щëки подчистую вытесняли все мысли о мести, а иногда и о еде. Ибо голод в такие моменты напоминал о себе совсем другой. А сейчас она позволяет себя касаться - собственнически, пусть пока еще достаточно целомудренно, но очевидно подчеркивая их иерархию сейчас: непревзойденный демон и беззащитная смертная в его объятиях. Носительница его судьбы. Не прекословит, не прерывает, хотя те, по сути, требования, что выставляет ей он, ни капли не милосердны. Но Хэ Сюань не благороден, не порядочен, он говорит о своих желаниях прямо, не оставляя простора для интерпретации. А в глазах напротив - только доверие и принятие, Ши Цинсюань будто заранее готова на любое решение, соглашается с любой участью, которую приготовил для неё Черновод. Благодарность за то, что он пощадил брата? Хэ Сюань едва ли находит в её лице благодарность и признание, куда больше - этой глупой веры, этой странной радости. Неужели образ его-мальчишки столь силен в её сознании? Какими качествами и заслугами она его наделила? От горечи, что пронзает эти мысли, и звучит чуть жестче вопрос, глаза прищуриваются в ожидании ответа. Мимолётное отрезвление, осознание ситуации - новый вопрос, на этот раз заданный Ши Цинсюань. И Хэ Сюань, будь он хоть вечность непорядочным и подлым демоном, замирает, когда понимание настигает его: никакой другой ответ, кроме честного, она не примет, но и правда эта не столь приятна и сладка. "Ты ненавидишь меня?" - Я ненавидел Ши Цинсюаня, мальчишку, который украл мою судьбу, вознесся и жил припеваючи, в то время как мои близкие страдали и погибали, - до чего же легче говорить, когда злость и ненависть не сводит зубы, заставляя цедить по слову, будто по капле. До чего проще открыть свои мысли и чувства, когда тебе не нужно ничего скрывать, изворачиваться и притворяться. Иррациональная радость снова поднимает голову, и Хэ Сюань гладит поверхностью ногтей бледную щеку Ши Цинсюань. Её взгляд полон печали и тревоги, отчего губы демона снова искривляются в насмешливо-горькой гримасе. - Мне казалось, что я могу сойти с ума, наблюдая за тем, как этот мальчишка, по прихоти нацепив на себя женский облик, упивается своей божественностью. В носителе этого имени я видел посредственность, падкую до сладкой жизни и без власти брата ничего из себя не представляющую. И тем сильнее была моя ненависть, что картина, которую я себе рисовал, совершенно не совпадает с действительностью. Ши Цинсюань сжимает губы, глаза её снова затапливают слёзы. Должно быть, слышать подобное очень больно - особенно из уст того, кого так долго считала своим другом. Другом - или чем-то большим? Или это уже он, Хэ Сюань, позволяет себе надеяться на то, чего нет? В конце концов, сам ведь сейчас говорил про её будущие обязанности; но, наверное, уже несколько мгновений спустя не ответил бы, для чего именно. Оттолкнуть ли, напугать своей жуткой откровенностью или в очередной раз поставить перед выбором: мол, вот он я, и помыслы мои далеки от чистоты богов и смертных мальчишек, такой я тебя устрою? Но мысль нужно довести до конца, поэтому Черновод чуть отстраняет Ши Цинсюань от себя, беря руками за острые девичьи плечи. Не отпускает взгляда. - Цинсюань, Цин-Цин, тебя я ненавидеть никогда не мог. И больше уже не хочу. - О Небеса, Хэ-сюн!.. Тонкие ладони крепче сжимаются на его ханьфу, а Ши Цинсюань снова тянется к нему. На лице её Хэ Сюань читает горечь напополам с облегчением, таким странным и как будто неуместным. Из всего, что произошло, именно знание того, что в нём нет к ней ненависти, так её радует? Он позволяет прижаться к себе, отпустив её плечи и приобняв за спину. Очень скоро чувствует давление и натяжение ткани: Ши Цинсюань, довольно быстро успокоившись, поднимается на ноги. Лёгким толчком в плечо заставляет его повернуться к ней, встретить её взгляд. Теперь он может лишь касаться запястья той её руки, что держит его за плечо. - Хэ-сюн, - говорит Цинсюань уже другим голосом. В нём есть и слабость, и тяжесть не так давно пережитого, и общая, присущая именно её речи ласковость, но в том числе и настойчивость. - Не лги мне больше никогда. Хэ Сюань что-то говорил о том, как ему нравится покорная Ши Цинсюань? Это, конечно, правда, но далеко не вся. Уверенная в себе, независимая и решительная Ши Цинсюань - та, за кого он, возможно, не задумываясь развеял бы свой прах. Воспоминания божка-пустослова хранили картины жизни младшего сына семьи Ши, запуганного, едва ли приспособленного к выживанию, до абсурда хрупкого. Если именно вознесение и женский облик подарили жизнь добродетельной, смелой и рисковой Повелительнице Ветра, которой никогда не жалко заслуг и не страшно оказаться в эпицентре бури или скандала, то Хэ Сюань очень быстро позабыл, как вообще можно упрекать её за это возрождение. Пожалуй, и в этом тоже есть доля злорадства и торжества мести: Ши Уду, в отличие от него, так и не принял до конца, что у него не маленький страдающий и беспомощный брат, а сильная и успешная сестра. А теперь ещё и женщина, принадлежащая Непревзойденному демону Чёрных вод. Да, всё однозначно сложилось лучше, чем могло. - Не стану. Ты заслуживаешь правды. Доверие, правда, нужно будет выстраивать заново. И найти способ сохранить жизнь и здоровье Ши Цинсюань, отныне смертной. - Правды и справедливости заслуживает каждый, - она качает головой - за исключением налёта беспечности, от которого сейчас не осталось и следа, это так похоже на то, как Повелительница Ветра протестует против его очередного отказа. - Мне так жаль, что ты прошёл через всё это, Хэ-сюн. И я... Я бы в любом случае осталась здесь, потому что ты сам сказал: моя жизнь принадлежит тебе. Но если ты говоришь... Если ты не ненавидишь меня, что всё это значит? Ты хочешь видеть меня, знать меня... Как свою жену? Ближе к концу уверенности в её голосе убавляется, она отворачивается куда-то вдаль. Безумцы вдоль стен ворчат, ропщут, перетягивают на себя внимание. Хэ Сюань выпускает немного демонической энергии, чтобы заставить их умолкнуть. - Цинсюань, - она вздрагивает от звука собственного имени, произнесенного зловещим расщепленным на тысячу других голосом, эхом отдающимся от стен. Демон не встает с колен, глядя на неё снизу вверх, но накрывает её руку своей. Прищуривается и продолжает уже привычным ей голосом: - Вероятно, если бы Цин-Цин не уехала из Богу, а мне удалось сдать экзамены, моим родителям пришлось бы отправлять письмо Ши Уду. Да, именно этого я и хочу. О том, что с письмом никогда ничего бы не получилось, он предпочитает умолчать. Это не констатация факта, не обвинение. Это признание. Пока что единственное, на которое он способен. С нескрываемым удовольствием он наблюдает за реакцией Ши Цинсюань, удивленно вскрикнувшей на этих словах. Она качает головой, не веря услышанному, сжимает губы, сдерживая то ли смех, то ли слёзы. Делает шаг в сторону, убирая руку из плена пальцев Хэ Сюаня, но ноги с трудом её держат после долгого дня, и Черновод стремительно поднимается на ноги, чтобы обхватить за талию, стоит ей только пошатнуться. Мягкие тонкие ладони упираются ему в грудь, но не отталкивают, а лишь ищут опору. В нём - демоне Чёрных вод, том, кто обманывал, скрывался, строил планы мести и ненавидел. Ненавидел, любил и ненавидел снова за любовь, которой, как считал тогда, не должно быть места. Может ли он когда-нибудь искупить то, что довелось пережить его Цинсюань по его вине? Возможно, да, но возможно, и нет. Сейчас он позволит себе побыть эгоистом, пусть даже бесчестным и непорядочным. Не станет отказываться от внезапно обретенного счастья. - Значит, ты помнил меня? - Как тебя забудешь... Я должен был тебя узнать с самого начала, - усмехается он мрачно. Ши Цинсюань качает головой: - Ты не мог, я ведь не рассказывала тебе всех подробностей... Подняв голову - всё же Черновод даже в облике Мин И был выше её, что уж говорить о его истинном облике, - она касается его щеки. Смотрит задумчиво, чуть печально. Такая привычная ей тактильность сейчас, без масок и лжи, ощущается ещё ближе, ещё откровеннее. Как принятие. Как долгожданное воссоединение. - Хэ-сюн, а ведь раз всё сложилось именно так, получается, мы изменили судьбу? Книга Судеб наверняка не предполагала, что ты станешь демоном, а я богиней... И теперь всё будет совсем по-другому? Какая умница. Хорошо, что Хэ Сюань уже триста с лишним лет не нуждается в дыхании. Обняв обеими руками голову Ши Цинсюань, он наклоняется, чтобы оставить поцелуй на её высоком лбу, чуть ниже линии каштановых волос. - Совершенно по-другому.