О пепле и дыме

К тому моменту, как Саске пересёк границу владений Учиха, эхо свадьбы уже затихало: смех растворялся вдали, словно ускользающие искры, фонари меркли за крышами, а тепло Сакуры тянулось за ним призрачным шлейфом, ароматом, который ему не суждено было удержать. Запах камелии всё ещё витал на его рукавах — он не стал его убирать, словно пытаясь задержать ускользающее мгновение. Ночной воздух в поместье был пропитан холодом. Холод Учиха — бдительный, незыблемый. Казалось, сами стены прислушиваются к каждому шороху. Его обувь почти беззвучно коснулась ступеней крыльца. Машинально сняв её, он почувствовал, как спина выпрямляется, плечи расправляются, словно сбрасывая бремя. Ему нужно было спросить. Боги, как же он ненавидел эту необходимость. Он вошёл. В воздухе витал аромат татами и кедра, с едва уловимым шлейфом жареного чая. Тусклый свет из кухни казался почти осязаемым. Здесь царила глубокая тишина. Тишина Учиха. Та самая, которую не нарушают, если слова лишены смысла. Он и не собирался ничего говорить. Но она была там. Микото обернулась на тихий шорох отодвигаемой ширмы. На ней был халат, небрежно перехваченный на талии, волосы наполовину распущены, обрамляя её лицо мягким ореолом. Рядом мерцал светом ещё тёплый чайник. Она держала чашку между ладонями, пальцы были скручены, словно она бережно хранила нечто более древнее и хрупкое, чем фарфор. Саске, — нежно сказала она. — Уже поздно. Он избегал её взгляда. Мне нужно было отлучиться ненадолго. Она не спросила, куда. Она никогда не спрашивала. В тишине повисла пауза. Она внимательно изучала его, считывая напряжение в его плечах, то, как его пальцы судорожно сжались у бёдер, выдавая скрытую тревогу. -Ты не поел. Он покачал головой. -Я оставила тебе кое-что. -Спасибо, я не голоден. Она едва заметно кивнула, будто это не имело значения, но её взгляд не отрывался от него. Она поставила свою чашку и, не спрашивая, налила вторую, протягивая её ему. -От тебя пахнет дымом, — мягко сказала она. — И… сахаром? Он промолчал. Она протянула чашку. Чай. Он колебался — лишь мгновение, но она заметила и это. Затем взял её. Она наблюдала за ним, нахмурив брови. -Ты напряжён. -Я в порядке. Молчание. -Нет, ты не в порядке. Снова тишина, давящая, словно толща воды. И затем: -Где отец? — тихо спросил он, словно боясь нарушить хрупкое равновесие. Выражение её лица оставалось неизменным, но что-то неуловимо изменилось. Лёгкое подёргивание челюсти. Взгляд, который задержался на мгновение дольше, чем следовало. -В кабинете, — ответила она. — Он снова просматривает записи. Конечно, он их просматривал. Саске поставил чашку. Едва слышный звон расколол тишину. -Тебе нужно отдохнуть, — тихо сказала она, когда он повернулся к двери. — Ты всегда возвращаешься таким, будто оставил часть себя позади. Он замер в дверном проёме, словно парализованный. Мог бы сказать что-нибудь. Мог бы рассказать ей, что собирался сделать. Но не сказал. -Спокойной ночи, мама, — было всё, что он произнёс. И она не остановила его. Коридор, ведущий в кабинет отца, всегда был темнее остальной части дома. Не было никаких видимых причин — ни сломанных ламп, ни намеренно отбрасываемых теней — но он ощущался как путь в место, где холод проникает в самую душу. Саске шёл по нему, словно погружался в ледяную воду. Дверь была закрыта, но свет из-под неё говорил о том, что отец бодрствует. Фугаку не знал отдыха в обычном понимании. Он отдыхал в дисциплине, а не во снах. Саске остановился у порога, позволяя тишине окутать себя. Один глубокий вдох. Не чтобы собраться с духом. Просто чтобы убедиться, что его голос не дрогнет, не выдаст нужды. Затем он постучал — один раз — и отодвинул дверь. Комната была небольшой и казалась тесной от тепла бумажных фонарей, но всё равно давила своей атмосферой, грозя раздавить. Воздух был пропитан запахом чернил, сухой древесины и чего-то древнего, почти истлевшего. Старой бумаги, старой силы, старых воспоминаний. Фугаку сидел за столом, рукава кимоно закатаны до предплечий, а рука с ручкой замерла над развёрнутым свитком. Он даже не поднял глаз. — Что тебе нужно? — ровно спросил Фугаку. Саске шагнул в кабинет. В голосе ни тени колебания. — Средства на дорогу. Эти слова заставили Фугаку замереть. Кисть, было коснувшаяся тушечницы, осталась не у дел. Медленно подняв взгляд, он смотрел на сына без удивления. Только какая-то давящая тяжесть читалась в его лице. — На что? — На слежку. Бровь Фугаку изогнулась в вопросе. — Тебя отправили на задание? — Нет. — Значит, это личное дело. — Это не самовольство. — Значит, и не одобрено. Саске промолчал. Фугаку откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Он смотрел на сына, словно на головоломку, которую сегодня ему не решить. — Ты не дурак, — наконец произнес он. — Понимаешь, что значит эта твоя просьба. Саске коротко кивнул в знак согласия. — Знаешь, что это не будет забыто. — Знаю. Глаза Фугаку сузились, изучая. — Кто тебя надоумил? — Никто. — Значит, действуешь в одиночку. — Я справлюсь. — Я не это спрашиваю. Саске даже не моргнул. — Я в курсе. Нависла долгая тишина. Лишь тихое потрескивание масляной лампы в углу нарушало ее. — Это из-за Цунаде, — произнес наконец Фугаку. Утверждение, а не вопрос. Саске промолчал в ответ. Фугаку снова подался вперед, выдвигая ящик стола. Выудил оттуда свиток и положил его на стол с глухим стуком. Края свитка были потрепаны, но завязка выглядела совсем новой. — Клан шепчется о ней. За последние дни три отдельных запроса. И не просто от генинов, ищущих власти. От стариков. Из восточного крыла клана. Саске выпрямился, словно натянутая струна. — Она не берет учеников, — тихо продолжил Фугаку. — Уже много лет. Не отвечает на вызовы. Игнорирует письма Совета. И вдруг половина поместья задает вопросы о ней? Тишина. — Это связано с тобой? Саске не ответил, но взгляда не отвел. Фугаку тоже не отводил глаз. Ему не нужны были подтверждения. Никогда не требовались. И все же его голос стал тише, почти неуловимым. — Ты слышал о змеях? У Саске едва заметно дернулась бровь. — Вчера нашли еще одну. К северу от тренировочного полигона. Огромная. Бледная. Не из наших краев. Объелась чего-то, что ей не полагалось. Саске стоял неподвижно. — Они не наши, — продолжал Фугаку. — Не дикие. Возможно, призыв. Но точно что-то неестественное. И снова пауза. В голосе Фугаку проскользнули новые нотки, приглушенные, едва различимые. — Эти леса уже не те, что прежде. Пальцы Саске слегка сжались, хотя он и держал их вдоль бедер неподвижно. — Что-то старое пробуждается, — произнес Фугаку. — Что-то, что не прочь показаться. Что-то, что бродит опасно близко к границам законов Конохи, и в то же время далеко от наших. Саске не пошевелился. Подбородок оставался высоко поднятым. — Я сам о себе позабочусь. Фугаку едва слышно выдохнул. — Знаю. И он действительно знал. В этом и заключалась вся проблема. Они снова погрузились в тишину. Не напряженную, а давящую своей тяжестью. Затем Фугаку откинулся на спинку стула. Тот тихо скрипнул под его весом. Он медленно потянулся к ящику и вытащил небольшую шкатулку. Его рука задержалась на ней на мгновение, прежде чем он снова заговорил: — Я не даю это просто так, — сказал он. — Ты вернешь. Саске кивнул. Учиха не верили в подарки. Особенно в такие. Не без последствий. Фугаку не сдвинул шкатулку с места. — Сколько? Саске не колебался ни секунды. — Хватит на месяц. Пауза. Фугаку приподнял бровь, удивленный. — Так долго? Челюсти Саске напряглись. — Если она там, где я думаю, то это не так уж и много. Но мы не можем быть уверенными на все сто. — И когда ты говоришь «мы», — Фугаку снова прищурился, — ты имеешь в виду… — Я буду за это отвечать. Не ложь, но и не ответ. Фугаку не стал давить. Не напрямую. Вместо этого он постучал пальцем по шкатулке. — А как насчет твоих тренировок с Обито? — Возобновлю, когда вернусь. — Ты уверен, что оно того стоит? Вопрос прозвучал иначе. Саске не дрогнул, не отвел взгляда. — Я не оставляю хвосты. В комнате повисла тишина, густая и торжественная, пропитанная духом прожитых лет. Смутные тени собственных несбывшихся надежд Фугаку скользнули в воздухе: то, что не решился преследовать, что не захотел. Он промолчал. Лишь взял шкатулку, распахнул крышку и принялся отсчитывать банкноты, складывая их в ровные, аккуратные стопки. Без лишней суеты. Без признаков щедрости. Добравшись до четвертой стопки, остановился. — Этого хватит на припасы, документы, еду и кров, если будешь с умом. — Буду. Фугаку поднял взгляд. Подвинул стопки по столу. — Тогда поймешь, что нельзя разбрасываться ни единой монетой. Саске взял деньги, не выразив благодарности поклоном, лишь слегка склонил голову. — Не ищи меня, пока совсем не припрет, — проговорил Фугаку. — Не хочу, чтобы какие-либо следы вели обратно в поместье. — И не собирался. Фугаку едва заметно кивнул, словно самому себе. И когда Саске повернулся, чтобы уйти, его голос снова прозвучал — тише, не мягче, а острее клинка. — И еще кое-что. Саске замер на пороге. Фугаку в этот раз не поднял глаз. Поправил свиток. Смахнул кляксу туши с края. — Цунаде Сенджу нас не жалует. Слова прозвучали как удар колокола — глухо, отчетливо, окончательно. Бровь Саске дрогнула, но он промолчал. Фугаку продолжал, тихо и размеренно: — Она не доверяет клану. Никогда не доверяла. Ее дед нас терпел. Ее дядя пытался переманить на свою сторону. Она знает, кто мы. И боится этого. Он наконец поднял глаза, встретился взглядом с сыном. — И у нее есть причины, — отрезал Саске. В комнате застыла тишина. — Это старые счеты, — произнес Фугаку. — Не жди радушия. Не жди открытости. И не надейся, что тебя будут рады видеть. Голос Саске был ровен. — Я и не жду. — Хорошо. Фугаку вновь погрузился в свои свитки. На этом все. Ни прощаний. Ни напутствий. Лишь последнее напоминание: Куда бы Саске ни пошел, он будет нести на себе печать Учиха. И найдутся те, кто увидит в этом угрозу, прежде чем разглядят мальчишку. Сакура не зажгла свет в спальне. Так было неправильно — слишком ярко, слишком бесповоротно. Словно свет лампы, заметив дрожь в её руках, подтвердит то, чего она отчаянно пыталась не признавать. Поэтому она двигалась на ощупь. Знакомые углы, расшатанные петли, острый край старого комода, о который она вечно спотыкалась, когда торопилась. Свадебная юката висела на спинке стула, словно тень вины. Цвет морской волны, теперь помятая и скомканная, после двух безуспешных попыток сложить её. Легкий аромат камелии всё еще витал вокруг воротника — дешевый фестивальный парфюм, который Ино уговорила её надеть. Слишком приторный. Слишком навязчивый. А ей так не хотелось привлекать внимание. Не сегодня. Сакура потянула за край нижней рубашки и медленно стянула её, стараясь не шуршать тканью. Затем тугая повязка на талии. Дыхание сбивалось, она старалась не задеть ничего на туалетном столике, чтобы половицы не скрипели. Всё это походило на кражу. Всё. «Это не прощание». Она твердила это себе как мантру. Всего неделя. Может, две. Крюк. Неизбежное отклонение. Она не уходит. Она просто… Собирается. Рюкзак лежал открытым у кровати. Не походный рюкзак шиноби. Обычная холщовая сумка, которую она брала на миссии С-ранга и на дежурства в больнице. Та, что служила ей верой и правдой последние несколько недель. Она не хотела брать свой полевой набор — его отсутствие вызвало бы слишком много вопросов. Если мать заглянет постирать. Если отец заметит неладное. Даже сейчас, засовывая перчатки в боковой карман — медицинские, с вплетенной чакрой, всё еще слегка перепачканные мазью, — её желудок сводило судорогой. Словно она нарушала негласное правило. Затем она запихала внутрь одежду. Шорты для сна. Полотенце. Два мешочка с сухим пайком. Свиток, который она не решалась открыть уже год. Она никому ничего не сказала. Даже Ино. Даже Наруто. От одной этой мысли её тошнило. Не потому, что она им не доверяла, а потому, что это казалось чертой. Рубиконом. И как только она его переступит, притворяться больше не получится. Она замерла на полпути, засовывая плащ в верхний клапан. Взгляд упал на маленькую, потрепанную фотографию, прикрепленную к углу зеркала. Трое детей. Какаши. Солнечный день. Саске даже не смотрит в камеру. Наруто сияет во всю ширь. Она смеется. Она потянулась к ней… и замерла. Нет. Не возьмет. Потому что та она, которая вернется, все еще захочет увидеть это фото, когда откроет дверь. Она медленно поднялась. Закрыла рюкзак. Застегнула молнию. Присела на край кровати, словно ей снова двенадцать, и ее отправили сюда подумать. Было слишком тихо. Дом никогда не был таким тихим. Родители легли рано. Отец устал от свадебных торжеств — он давно перестал любить светские мероприятия. Мать бросила на нее мимолетный взгляд, когда она вошла, но ничего не сказала. И это было почти хуже. Никто не спросил, где она была. Никто не спросил, почему ее щеки пылают в такой поздний час, почему ее пальцы слабо пахнут пеплом фейерверков, и почему она не спускает глаз с часов. Сакура провела руками по лицу. Кожа натянулась. Глаза горели. Она не спала. Она рухнула на кровать, даже пальцы не потрудившись расплести из кос. Просто уставилась в потолок и прошептала одними губами: Это не эгоизм. Это не безрассудство. — Мне это необходимо. Не чтобы за кем-то гнаться. Не чтобы что-то доказать. И уж точно не для того, чтобы родители наконец заметили. А потому, что впервые кто-то предложил встать плечом к плечу и помочь найти ту самую дверь, за которой, может быть, ждет… что-то. Этим «кто-то» оказался Саске. Она перекатилась на бок, прижавшись к набитой вещами сумке, словно к спасительному кругу. Всё готово. И всё же — грудь сдавливало тисками. Потому что она не попрощалась. Ни с мамой. Ни с папой. Даже с Наруто. Ни записки, ни сообщения — ничего. Не из желания причинить боль — просто любые слова прозвучали бы как прощание навсегда. А этого она не могла допустить. Поэтому она вновь повторила, как мантру: Это ненадолго. Я вернусь, пока никто ничего не заметил. Это не побег, если я собираюсь вернуться. Но тишина в доме, казалось, знала правду лучше. И где-то около трёх утра она резко села. Прижала ладонь к ребрам. Просто чтобы убедиться — её сердце всё ещё здесь, бьётся. Потом встала. И стала ждать, когда небо начнет светлеть. К тому моменту, когда на стекле появилась первая блеклая полоска рассвета, Сакура уже стояла под душем. Вода обжигала холодом. Она не стала ждать, пока прогреются трубы — да и плевать. Мышцы сковало, мысли метались в голове, не давая покоя. И она стояла, босыми ступнями на кафеле, скрестив руки под ледяными струями, словно принимая наказание. Слез не было. Но челюсти сжались так, что в коренных зубах вспыхнула боль. Она помылась гораздо быстрее, чем обычно. Никакого парфюма. Никакого кондиционера. Просто мыло. Просто чистота. Как будто могла смыть ту девчонку, которая вчера слишком рано обрадовалась сборам. Ту, что убеждала себя, будто это всего лишь короткая поездка. Всего лишь шаг к лучшему. В темноте высушила волосы полотенцем. Одевалась в полной тишине. Надела несколько слоев легкой одежды — в ней должно быть удобно двигаться. Нижнюю рубашку. Её обувь не издавала ни звука на деревянном полу, но каждый скрип старого дома заставлял вздрагивать, как воровку. Небо за окном стало мягким, призрачным. Лилово-серым. Предрассветным. Осторожно приоткрыла окно, и в комнату ворвался прохладный воздух. Пахло так, будто дождь вот-вот сорвется, хотя его еще и не было. Пахло спящей деревней, затаившей дыхание. Она накинула рюкзак на плечо. И стала ждать. Десять минут. Двадцать. Ни звука. Ни движения на улице. Никого у забора. Никого за садовой стеной. Саске никогда не опаздывал. Ни разу. Никогда. Сакура сделала шаг от окна. Потом еще один. Потом вернулась обратно. Вглядывалась в туманную мглу, словно она могла подсказать ответ, который она забыла задать. Но ничего не менялось. Она скрестила руки на груди. Потом опустила их. Поправила лямку рюкзака. Старалась не переминаться с ноги на ногу слишком заметно. Снова взглянула на часы. Тихое тиканье настенных часов казалось оглушительным в этой тишине. Саске никогда не опаздывал. Никогда. Она попыталась успокоить дыхание. Остановить паникующие мысли. Убедить себя, что он просто осторожничает. Что он ждет где-то вне поля зрения. Что он… Передумал. Мысль пронзила, как удар молнии. А что, если он передумал? Грудь сдавило. На миг. Она сжала кулаки. Разжала. Она не села. Не позволит себе. Пока нет. Но сомнение разъедало быстрее, чем она могла его игнорировать. Что, если я зря готовилась? Что, если я готова сжечь все мосты ради того, чтобы в очередной раз убедиться в своей никчемности? Что, если он… Тук-тук. Она замерла. Звук был тихим. Но его хватило, чтобы мир внезапно обрел резкие очертания. Тук-тук. Не в окно. В дверь. Сакура медленно обернулась. Словно не была уверена, что правильно расслышала. Стук повторился — тихий. Уверенный. Два коротких удара. А затем — — Сакура? Голос матери. Приглушенный. Прямо за дверью. Мягкий и… бодрствующий. Слишком бодрствующий. — …Нам нужно поговорить. Сакура стояла неподвижно. Не отвечала. Не могла. Тишина внутри нее раскололась надвое. Черт.