О пепле и дыме

Ей следовало бежать в ночь через окно — она знала это нутром, голос в голове твердил, как заклинание: «Беги, беги, беги». Миг настал. Словно повинуясь древнему инстинкту, она защелкнула застежку сумки и перекинула её через плечо — бесшумно, выверенно, без малейшего колебания. Сумка улеглась на спину мертвым грузом, ремни врезались в ключицы, припечатываясь к ткани рубашки. Набитая до отказа сумка. Скрыть её было невозможно. Все кричало. Вопиюще. Сандалии зашнурованы. Рукава подвернуты. Волосы ещё хранили влажное прикосновение душа. И она стояла, как обокраденная, посреди собственной комнаты, пойманная на самом пороге бегства. Щелчок. Дверная ручка повернулась. Тихо. Контролируемо. И в проёме возникла мать. Мэбуки не вскрикнула, не дрогнула. Просто стояла. В своём выцветшем халате. Волосы, хищно стянутые в пучок после сна. Одна рука судорожно вцепилась в дверной косяк, будто он был единственной точкой опоры в рушащемся мире. Её взгляд скользнул по комнате и, словно магнит, притянулся к зияющей черноте открытого окна. Она осматривала всё, словно запоминая каждую деталь. Медленно. Безмолвно. А затем — — Понятно. Горло Сакуры сдавил ледяной обруч. Мэбуки, нарушив молчание, сделала ещё один шаг в комнату, и тихий шелест подола халата по паркету прозвучал зловеще, словно начало похоронной процессии. — Я пыталась не верить, — проговорила она, каждое слово словно высекая из камня. — Я зашла, пока ты была в душе. Увидела сумку. Убеждала себя, что это просто вещи с прошлой недели. Что мне показалось. — Ты рылась в моих вещах? — сухо бросила Сакура. Взгляд Мэбуки метнулся вверх, обжигая. — Не пытайся выставить виноватой меня. Её глаза вновь пригвоздили окно. — Оказалось, я не ошиблась. Сакура молчала, собирая осколки воли. Уголки губ Мэбуки дрогнули в горькой гримасе. — Ты действительно собиралась уйти вот так. Сбежать через окно, как вор. — Я не соби… — Сакура осеклась. Мать приподняла бровь, насмешливо и остро. Сакура выдохнула и опустила голос до шепота. — Это ненадолго. Мэбуки не ответила. Она, словно во сне, приблизилась к краю стола, каждое движение пропитано усталостью и горечью. Её взгляд упал на сумку, обтянувшую спину Сакуры, — её плотные швы, её безжалостную, армейскую собранность. Затем — снова на дочь. — Ты говоришь так, — прошептала она, — будто это что‑то меняет. — Я вернусь через неделю. Максимум через две. Это не навсегда… — О, не надо меня жалеть. Слова хлестнули, как пощёчина. Голос Мэбуки не повысился, но в нём появилась та стальная острота, от которой мурашки бежали по коже. — Ты думаешь, я не знаю? Я ждала этого момента с того дня, как ты получила свой первый чёртов балл на экзамене. Сакуру пронзила дрожь. — Знаешь, каково это, — продолжала мать, — проходить мимо комнаты дочери и гадать, дышит ли она ещё там? Или уже бросила всё, собрала свои пожитки и растворилась в ночи, не оставив даже прощальной записки? Глаза Сакуры заслезились. — Я не хотела причинить тебе боль. — Нет, — отрезала Мэбуки. — Ты просто хотела исчезнуть, как утренний туман. Наступила пауза, звенящая пустотой. Затем — тише, но не менее обжигающе — — Знаешь, что самое отвратительное? Я не думала, что у тебя хватит на это смелости. Сакура моргнула, оглушённая. Мать криво усмехнулась. Маленькая, горькая усмешка отчаяния. — Но ты здесь. И каким был твой гениальный план, позволь узнать? Сбежать до завтрака? Дать нам проснуться и сделать вид, что ничего не произошло? — Я не хотела, чтобы это превратилось в трагедию. — Во что? Голос Сакуры предательски дрогнул. — В скандал. Мэбуки прожигала её взглядом. — О, детка. Это не скандал. Она сделала ещё один шаг вперёд. — Это поминки по нам. Поминки, которые ты устроила себе сама. Лицо Сакуры исказила гримаса боли. Ногти впились в ладони до крови. — Хватит… — Хочешь уйти? Иди. Никто тебя не держит. Очевидно, мы никогда и не держали. — Всё не так, — прохрипела Сакура. — Просто… это важно… — Важно всё, — огрызнулась мать, и в голосе наконец прорвалась многолетняя боль. — Для вас, для вашего поколения, всё всегда важно, как в последний раз. Сакура смотрела на неё, и слёзы душили её, словно клубок шерсти в горле. — Ты… ты даже не знаешь, почему я ухожу, — прошептала она, голос сорвался. — Мне всё равно. Воздух наэлектризовался, словно перед грозой. — Мне всё равно, почему, — повторила Мэбуки, и в голосе её окончательно сломалась струна. — Потому что я знаю, чем это закончится. У Сакуры вырвался короткий, прерывистый всхлип, как у загнанного зверька. А потом хлынули слёзы. Не чистые, не сильные, не голливудские — а беспомощные, жгучие, обжигающие кожу. Она прижала руку ко рту, но рыдания всё равно прорывались, вырывались на свободу, как дикие звери из клетки. Слёзы не подчинялись. Они не были элегантными, не текли аккуратно по щеке, словно нарисованные рукой художника. Нет — они хлынули горячим, неряшливым потоком, унижая её, заставляя ссутулиться, и она вновь почувствовала себя неуклюжей двенадцатилеткой, слишком громкой и нескладной в собственном теле. Мэбуки оставалась непоколебимой. Она стояла, напряжённая, словно натянутая струна, руки крепко обхватили грудь, словно удерживая себя от распада чистой силой воли. — Я больше не могу, — произнесла она тихо, но жёстко, словно высекая слова из камня. — Я не могу больше отговаривать тебя от жизни, которую ты уже выбрала. Сакура подняла залитое слезами лицо, задыхаясь от рыданий. — Я ничего… не выбирала… — Не лги мне, Сакура, — отрезала Мэбуки, словно рубила канаты, связывающие их. — Только не сейчас. Она махнула рукой в сторону сумки. Окна. Закатанных рукавов, зашнурованных сандалий. — Это не «может быть». Ты готова. Ты всегда была готова. Ты собиралась исчезнуть. — Я… я не хотела причинить тебе боль… — Я знаю, что не хотела, — огрызнулась мать, словно её укусили. — Но ты всё равно причинила. Сакура замерла, словно её ударили. Мэбуки отвернулась, но тут же резко повернулась обратно. Её лицо было измождённым, словно выжженным, губы сжаты в тонкую нить, в нечто более контролируемое, чем гнев, но не менее опасное. — Я устала, Сакура. Устала притворяться, что не вижу, как ты ускользаешь. Каждый… чёртов день. Ты приходишь домой всё позже. Каждый раз «забываешь» сказать, где была. Ты думаешь, я слепая? — Я говорю тебе… — Ты говоришь мне ту версию, которую, по-твоему, я способна вынести. Сакура с силой моргнула, словно прогоняя наваждение, голос её рвался, как старая ткань. — Это… это просто то, что я должна сделать. Мэбуки издала смешок. Одинокий, резкий, лишённый тепла, как кусок льда. — Ты всегда так говоришь. Что это временно. Миссия. Смена обстановки. Тренировка. Но я знаю, что это на самом деле. Она медленно шагнула вперёд. Не угрожая, а просто для того, чтобы увидеть её. По-настоящему увидеть. — Ты скажешь, что это всего неделя. Может, две. Пообещаешь писать. Скажешь, что это не опасно. Что ты не уедешь далеко. И, возможно, ты даже поверишь в это. — Я верю, — прошептала Сакура, словно молилась. Мать покачала головой. — У матерей есть шестое чувство, Сакура. Однажды ты это поймёшь. И это чувство? — Она постучала себя по груди, словно показывая, где именно живёт страх. — Оно кричит мне о том, что это начало конца. — Нет, — выдохнула Сакура, словно её лишили кислорода. — Это не так. Глаза Мэбуки наполнились влагой, но слёзы отказывались пролиться, словно боясь нарушить хрупкий барьер сдерживаемой боли. — Если ты и вернёшься — то вернёшься тише. Чуть более измотанной. Чуть меньше нашей. И мы будем убеждать себя, что так выглядит взросление. Но вот это? Она вновь кивнула в сторону окна. — Это момент, когда мы теряем тебя навсегда. Теперь Сакура рыдала в голос, как раненый зверь. Руки по бокам, кулаки сжимали ткань рубашки, словно её кожа больше не могла сдерживать поток обрушивающейся боли. — Пожалуйста… — простонала она, словно захлёбываясь. — Пожалуйста, не говори так. Мэбуки не двигалась, словно окаменела. Её голос теперь дрожал почти неудержимо, словно тонкая нить, готовая оборваться в любой момент. — Ты собиралась уйти и оставить мне пустую постель. Снова. И что самое ужасное? Я бы просто её заправила. Сакура всхлипнула — резкий, застрявший в горле звук, словно кость. — Я бы сложила твоё одеяло, поправила обувь и сказала себе, что ты вернёшься к четвергу. — Я вернусь, — твердила Сакура, как мантру. — Я буду здесь. — Ты говоришь это как обещание, но ты не знаешь. Мать устало подняла руку и прижала пальцы к виску, словно пытаясь стереть этот страшный миг из памяти. — Ты не знаешь, каково это — ждать дочь, пока она вернётся домой, ночь за ночью. Представлять её тело, разорванное на куски, разбросанное по сотне разных лесов. Ты не знаешь, каково это — задерживать дыхание часами, боясь услышать звонок. Сакура чуть дрогнула и шагнула вперёд, голос её был хриплым от крика и слёз. — Тогда помоги мне. Помоги мне уйти, зная, что ты понимаешь: это не потому, что я тебя ненавижу. А потому, что я должна идти. Но мать лишь медленно покачала головой, её взгляд был полон неизбывной печали. — Ты уже ушла. И как только Сакура открыла рот, чтобы возразить — Пол скрипнул, нарушив тишину, словно выстрел. Обе резко обернулись. Кизаши стоял в коридоре, как тень. Босой. Халат небрежно запахнут. Волосы неловко примяты на одной стороне, словно он только что встал с постели. Его лицо было ещё сонным, глаза щурились от света, словно он был слишком ярким для его уставших глаз. Он не собирался вторгаться. Хотел лишь убедиться, что всё в порядке. Но теперь он был здесь. И вся правда была выложена перед ним, словно на ладони — его дочь с сумкой на спине, с глазами, опухшими от слёз, словно она оплакивала потерю целого мира. Его жена, стоящая посреди комнаты, словно разбитая ваза, склеить которую уже невозможно. Он медленно моргнул. Один раз. Затем перевёл взгляд мимо них, на окно — распахнутое, всё ещё ловящее ускользающие завитки раннего тумана, и выдохнул через нос, словно собираясь с духом. Его голос был низким, сухим от сна. — …Почему, — пробормотал он, скорее сам себе, чем им, — не один, а сразу два Учиха стоят у моего порога? Время словно замерло, остановилось, как сломанные часы. Но Мэбуки не колебалась. — Конечно, — произнесла она, горько и смертельно устало, словно вкладывая в эти слова всю боль прожитых лет. — Конечно, это как-то связано с этим мальчиком. Сакура вздрогнула, словно её ударили ножом в спину. Кизаши прищурился, вперив в них взгляд. — Что это? — прорычал он. — Что, черт возьми, здесь происходит? Но Сакура молчала. Её взгляд ускользнул от них к распахнутому окну. Воздух за стенами дрогнул — туман истончался у кромки сада, и сквозь дымку пробивался робкий фиолетовый отблеск. Улица затаила дыхание, погруженная в мягкую пелену предрассветной тишины. Но они уже были там. Две тени. Две фигуры, замершие у самых ворот. Обито, облокотившись на столб, казалось, простоял здесь с полуночи, небрежно скрестив ноги и сложив руки; край его черного плаща печально трепетал на ветру. На губах играла кривая, ленивая усмешка, словно ему открылась какая-то злая шутка, смысл которой был ведом лишь ему одному. Туман вился вокруг него, словно вторя этой издевке, словно был частью его личной, темной комедии. Рядом застыл Саске, неподвижный и безмолвный. Плечи его, прямые и напряжённые, словно несли на себе груз невысказанных слов, а меч безвольно висел у бедра, словно забытый. За спиной — сумка. В его позе не было ни тени смирения, ни намёка на насмешку. Его взгляд, острый и пронзительный, был прикован к ней — прошивая насквозь оконное стекло, будто там ему и место, будто ничто внутри этого дома не могло коснуться того, на что он смотрел. Обито был словно отточен временем. Саске — словно создан давлением. И каждый инстинкт в теле Сакуры вопил: ситуация сорвалась с цепи. Мать всё ещё стояла к ней спиной. Отец сделал ещё один шаг в комнату. — Ты заставила их ждать снаружи? — прозвучал ошеломлённый голос Мэбуки. — Ради чего? Чтобы запугать нас? — Что? Нет, я не знаю… Но было уже слишком поздно. Родители бросились вперёд. Сакура, с покрасневшими глазами и прерывистым дыханием, спотыкаясь, бежала по коридору — родители впереди, халаты едва запахнуты, обрывки фраз всё ещё вспыхивали между ними, как молнии. В голосе Мэбуки клокотала ярость, когда она излагала случившееся; ответы Кизаши — недоверчивое изумление; протесты Сакуры — резкие и полушипящие — тонули в узком пространстве. К тому моменту, когда они добрались до входной двери, туман рассеялся ровно настолько, чтобы обнажить улицу. И Обито поднял глаза. — Мм. Доброе утро, — произнёс он низким, почти ленивым голосом, словно приветствовал соседа, а не вторгался в осколки чужого утра. Его взгляд мимолётно скользнул по ним — Сакура с красными глазами, родители, застывшие слишком тесно в дверном проёме, — и что-то в его лице слегка похолодело. — Не хотел помешать. Сакура застыла в дверях. Саске молчал. Он всё ещё смотрел на неё. Затем — едва заметно — покачал головой. Небольшое, сдержанное движение. Такое, которое легко было пропустить, если не знать его. Но она знала. И этого было достаточно. Их планы рухнули. Позади неё родители не шевелились. Они стояли как закрытые ворота — плечи расправлены, молчат, не моргают. — Значит, — с трудом выговорил Кизаши. — Это с ними ты собираешься сбежать. Мэбуки не сказала ни слова. Ей это было и не нужно. Она просто смотрела прямо перед собой, словно это подтверждало то, во что она отчаянно не хотела верить. Обито шевельнулся. Едва заметно. Лишь слегка повернулся в сторону Саске. Взгляд, который он бросил, не был драматичным — просто резкий наклон головы. Приподнятые брови. Безмолвное: какого черта ты мне не сказал? Но вслух он произнёс: — Так вот для чего была эта сумка. Саске не ответил. Не взглянул в его сторону. Его глаза не отрывались от Сакуры. Он изучал её, словно карту поля битвы — черты лица каталогизированы, красные ободки глаз, напряжение в изгибе губ. И что-то в нём дрогнуло. Едва уловимо. Вспышка тревоги на лбу. Взгляд опустился — и тут же вернулся. Сакура не осознавала, что дрожит, пока не увидела, как это отразилось на его лице. Его рот слегка приоткрылся, словно он собирался что-то сказать. — Сакура… Но он не успел произнести и слова. — Не смей. Слово рассекло тишину, словно натянутая струна. Кизаши шагнул вперёд. Его халат распахнулся, обнажая плечи, расправленные в безмолвном, отцовском гневе, который не взрывается, а обрушивается. — Не смей произносить её имя таким тоном, — проговорил он низким, твёрдым голосом. — Не после того, что ты вложил ей в голову. Выражение лица Саске не изменилось, но пространство вокруг него загустело. Его плечи подались назад. Челюсти сжались. Словно внутри него что-то заискрило — низкое, опасное, скрученное за ребрами. Он не ответил. Пока что. Но каждая линия его тела кричала: осторожно. Обито шагнул вперёд раньше, чем кто-либо успел что-либо сказать. Сделал один шаг, встав между ними, ладонь приподнята, словно останавливал ещё не выхваченный клинок. Но заговорила Мэбуки. — Вы планировали исчезнуть вместе, не так ли? — Её голос был хрупким и острым, как битое стекло. — Ты и этот мальчик Учиха. Голова Обито наклонилась — медленно, обдуманно, в сторону Мэбуки. Словно то, как она произнесла «Учиха», задело в нём что-то больное. Недостаточно, чтобы взорваться, но достаточно, чтобы оскорбить. Его рот не шевельнулся, но глаза — острые, сузившиеся — несли в себе вес поправки, которую он не счёл нужным озвучить. Сакура судорожно вздохнула. — Это не… Но Обито не посмотрел на неё. Он посмотрел на Саске. И ждал. Пауза раздавила тишину, тяжелая, как свинец, опустившись на плечи. Затем Саске отчеканил слова с ледяной отчетливостью: — Это не их дело. Обито выпустил воздух сквозь зубы. Не вздох облегчения. Не гневный рык. Нечто выжженное усталостью. Он провел рукой по волосам, на долю секунды отводя взгляд в сторону, словно от ослепительного света. Затем снова сфокусировался на Саске. — Ну и змеиный же у тебя язык, — пробормотал он, словно констатируя факт. Кизаши издал короткий, горький смешок, похожий на треснувшее стекло. — Это возмутительно, — выпалил он, выступая вперед. — Я иду к Хокаге. Это явно… Обито оборвал его, не повышая голоса, каждое слово — ледяной осколок. — Делайте, что хотите. Я здесь ради другого. Он больше не смотрел на Кизаши. Повернулся к Сакуре. Голос — ровный, приглушенный, но ощутимый, как удар колокола. — У нас сейчас дела поважнее. Его глаза впились в ее, уничтожив саму возможность улыбки. — Это касается Наруто. Тишина. Имя сорвалось, как взрыв сверхновой, разорвав привычную реальность. Обито ждал. — Я спрошу лишь однажды, — прозвучал его приговор. — Ты идешь с нами, или мы уходим? Воздух натянулся, словно струна лука, готовая вот-вот лопнуть. Сакура моргнула. — Наруто? Обито не дрогнул. — Не волнуйся, — произнес он с пугающим спокойствием, от которого кровь стыла в жилах. — С ним все в порядке. Нам просто нужно кое-что сделать, и я подумал, тебе будет полезно посмотреть. Ее сердце вздрогнуло, как раненая птица, забившись у самого горла. Она ощутила напряжение матери за спиной, безмолвную, непробиваемую стену отцовского присутствия в дверном проеме. — Сакура, я тебя предупреждаю… — прошипела Мэбуки. Обито даже не удостоил ее взглядом. Лишь небрежно вскинул руку. Голос Мэбуки сломался, хлестнул, как кнут. — Она гражданская! Обито наконец посмотрел на нее, с почти болезненным безразличием. — Нет, не гражданская. Снова тишина. На этот раз не мертвая. Она вибрировала, наэлектризованная, острая, как битое стекло под кожей. Сакура почувствовала, как жар подступил к глазам, но заставила себя не моргать. Тело застыло, как изваяние, но пульс неистово плясал в висках, оглушая. Сердце колотилось той особенной, мучительной дрожью предчувствия — предвестником чего-то важного, перед чем она еще не решила, хватит ли ей сил выстоять. Она посмотрела на Саске, но он оставался неподвижен. Не напряженный. Не зовущий. Не подталкивающий. Просто стоял — плащ скользил по икрам, меч висел на боку, словно продолжение его тела. Поза — воплощение спокойствия, руки свободно опущены вдоль тела, лицо — непроницаемая маска. И его глаза… боги, его глаза ничего не просили. Ни обещаний. Ни указаний. Даже намека. Они ждали. Но не того, чтобы она следовала за ним. Он ждал, пока она сделает выбор. Какой бы он ни был. В этом была разница. Стена, разделившая момент на две части. Он пришел не для того, чтобы вытащить ее. Не для того, чтобы спорить, убеждать, объяснять. Он был просто… здесь. Неподвижный, тихий и настоящий — не предлагая ничего, кроме пространства. И это было хуже. Намного хуже. Потому что он не пытался ее спасти. Не соблазнял красивыми обещаниями. Он давал ей свободу выбора. Доверял ей принять решение самостоятельно. Так, словно только ее голос имел значение. И тут ее осенило — остро, эгоистично, прекрасно — он говорил всерьез. То глупое обещание, брошенное в темноте, без драмы и пафоса. Мы разберемся. Просто так. Словно он верил, что она может идти рядом с ним. Словно она имела право сказать «да» или «нет». Словно она была собой. Не кем-то, кого нужно нести на руках. Не кем-то, кого нужно прятать от опасности. И она хотела этого. Боже, как отчаянно она этого хотела. Хотела принадлежать чему-то подобному. Жить в мире, который не был соткан из правил, потолков и дверей, которые ей не разрешали открывать. Даже если это означало, что ее собственная дверь захлопнется за ней навсегда. Она сглотнула. В горле саднило, словно от песка. Затем — не оглядываясь — произнесла слова, тихие, но твердые, как сталь: — Я обещаю, что вернусь. Тишина за спиной была оглушительна, как раскат грома. — Я вернусь, — повторила она, на этот раз громче, отчетливее. — Обещаю. Все еще ничего. Она повернула голову на долю дюйма, достаточно, чтобы увидеть их в дверном проеме — Мэбуки бледная, рот приоткрыт в немом крике неверия. Кизаши — мертвенно-бледен, челюсти сведены судорогой, лицо скрыто за маской безразличия, той опасной, отцовской недоступности. — Мне просто нужно… — голос Сакуры дрогнул. Она ненавидела это. — Мне просто нужно довести это до конца. — Ты уходишь, — проговорила мать, дрожа всем телом. — Просто так. — Я обещаю тебе, что вернусь. Мэбуки не моргнула. — Не вернешься. Сакура вздрогнула, но не отступила. Ее отец не произнес ни слова. Просто отступил в глубину коридора, словно стирая ее из своей жизни. И в этом одном движении — в этом простом отступлении — Сакура почувствовала, как дрогнула земля под ногами. С плеч свалился неподъемный груз. Словно что-то тихо умерло, и ни один из них не хотел признавать это вслух. Но она не двинулась с места. Не отступила. Не стала извиняться. Не принялась умолять о понимании. Потому что, если они не поняли до сих пор, то не поймут уже никогда. Она развернулась лицом к улице. Обито наблюдал за ней еще секунду, затем выдохнул — протяжный, усталый, таивший в себе нечто древнее, старше их обоих, вместе взятых. Затем повернулся к Саске. — Они никогда тебе этого не простят, — пробормотал он достаточно тихо, чтобы Сакура не услышала. — Ты только что связал свою судьбу со штормом, парень. Саске не дрогнул. — Я справлюсь. Обито фыркнул, короткий, усталый звук. — Конечно, — пробормотал он с иронией, словно это не было комплиментом. Позади нее дверь закрылась. Тихо. Окончательно. И никто из них не оглянулся, словно тень сомнения сковала их души. Сакура шла в ногу с ними, вплотную к Саске, чувствуя тепло его плеча почти физически. Сердце трепетало пойманной птицей, но внешне она оставалась невозмутимой. Их взгляды встретились. Лишь на мгновение. В этот раз в его глазах не было стали. Лишь мягкая, едва уловимая тревога. Не жалость и не колебание. Просто беспокойство, тихое и устойчивое, которое знало правду, не требуя слов. — Я не хотела вас в это втягивать, — прошептала она. — Прости. Саске отрицательно качнул головой. — Не извиняйся. Она одарила его самой робкой из своих улыбок, словно слабым проблеском надежды. Обито молчал первые три квартала пути, словно выдерживая паузу перед решающим аккордом. Он выбрал окольный путь, избегая утренней суеты рынка, прячась за спинами обветшалых зернохранилищ. Улица сузилась, и кроны деревьев вновь сомкнулись в темный свод над головами. Лишь когда последний дом скрылся из виду, он остановился, как охотник, загнанный зверя в угол. — Ладно, значит… Ты ни о чем не догадываешься, — произнес он, нарушив тягостное молчание. Сакура удивленно моргнула, как будто ее вырвали из глубокого сна. — Нет. Саске, краем глаза наблюдавший за ней, отметил, что она словно съежилась, стала меньше ростом. В ней чувствовалось напряжение после недавней ссоры, но вместе с тем и готовность ко встрече с чем-то гораздо более пугающим. Обито не оборачивался. Он стоял в нескольких шагах впереди, его ноги утопали в мягкой хвое, руки скрещены на груди под пологом плаща. Деревья здесь были густыми, старыми — это была территория Учиха, хотя внешние леса никогда официально не размечались. Место, куда редко кто забредал без веской причины. — Ты знаешь о лисе, — произнес Обито, словно бросая вызов самой тишине. — О Кьюби. Сакура медленно кивнула. — Все знают. — Правда? — спросил он, не поворачиваясь. — И что же говорят? Она запнулась, подбирая слова. — Что Кушина-сама была джинчуурики. Что он был запечатан в ней много лет назад. Что потом родился Наруто. — И? — И что… часть его силы перешла к нему. Теперь он под новой печатью. Плечи Обито едва заметно дрогнули, словно от внутреннего озноба. — Половина, — произнес он. — Половина Кьюби перешла к Наруто при рождении. Это не было преднамеренно. Не было чисто. Не было… стабильно. Печать Кушины держалась, но роды — это разрыв чакры. Даже идеальный барьер дает трещину, когда ты раскрываешься, чтобы освободить место для новой жизни. Рот Сакуры слегка приоткрылся в безмолвном ужасе. Она крепче сжала ремень своей сумки, словно ища в ней опору. — Я видела это, — прошептала она. — Однажды. Во время миссии. Это нахлынуло на него волной. Сначала я не понимала, что происходит. — Тебе и не положено было, — отрезал Обито. Саске молчал, неподвижный, как статуя. Но холодный комок, зарождающийся в глубине его ребер, был ему знаком. Знаком, как клановые тайны, передаваемые шепотом, обрывками фраз за закрытыми дверями. Наконец Обито повернулся. — Сейчас ему небезопасно. Не в деревне, поэтому он исчезнет на некоторое время. Прошлой ночью, во время тренировки с Джирайей, вырвался один из хвостов. Сакура резко вскинула голову. — Хвост…? — Он не сформировался полностью, — отрезал он. — Но чакра была там. Дикая. Достаточно мощная, чтобы ломать деревья. Едва не оторвала Джирайе руку. Он произнес это ровным голосом, словно ему не было дела до ее реакции. Сакура стояла, словно окаменев, корни ее будто врастали в землю. — Где он сейчас? — спросила она. — Наруто? — Ждет, — ответил Обито. — За пределами патрульных маршрутов. Сейчас он стабилен. Но мы не можем рисковать еще одной вспышкой, когда рядом гражданские. — И ты ведешь нас к нему. Теперь Обито смотрел на нее в упор, но его взгляд был не недобрым, а нечитаемым. Его голос оставался неизменным. — Я веду его, — произнес он, бросив взгляд на Саске. — Ты идешь, потому что тебе полезно это увидеть. Сакура нахмурилась, словно запуталась в сложном узле. — Почему я? — Потому что ты чунин и его товарищ по команде, — просто ответил Обито. — В следующий раз это может случиться во время миссии. Может случиться посреди леса. И не будет Какаши, чтобы оттащить вас. Только вы трое. И если Наруто снова сорвется, остановить его быстро сможет только один человек. Он снова посмотрел на Саске. — Сколько томоэ? — спросил он. — Три, — ответил Саске. Обито кивнул. — Хорошо. Покажи. Саске не шелохнулся. Просто моргнул. И в его глазах вспыхнул алый цвет, как сдержанный вздох. Лес затих. Замер. Ни шелеста листьев, ни пения птиц. Даже свет словно померк. Сакура почувствовала это прежде, чем осознала. Ее тело перестало дышать правильно. Глаза беспомощно зафиксировались на перемене в его взгляде. Красный. Черный. Три томоэ медленно, контролируемо провернулись, а затем застыли, словно опустившиеся ворота. Она видела это раньше. Конечно, видела. Но не так. Не так близко. Не в такой тишине. Не под грохот битвы, где можно спрятать свой страх. Боги, это было остро. Все. Не только цвет, но и контраст — свет играл на его скулах, изгиб челюсти заострился, когда он менял позу. В этом не было театральности, наигранности. Это было реально. Собранно. Холодно. Красиво той выверенной, сжатой красотой, от которой неминуемо перехватывает горло. Саске едва заметно взглянул на нее. На мгновение. И мир снова пришел в движение. Она резко моргнула, отводя взгляд. Обито, к его чести, не стал разрушать этот момент окончательно. Он лишь прищурился, наклонился вперед и схватил Саске за подбородок. Саске дернулся от неожиданности. — Ты чего…? — Тсс. — Обито повернул его лицо из стороны в сторону, осматривая, словно выбирая спелую дыню на рынке. Он постучал двумя пальцами по центру лба Саске. — Да. Возможно, этого будет достаточно. Саске сверкнул на него глазами. — Ты странный. — Ты слишком серьезный, — отрезал Обито, усмехнувшись. — Это у тебя от отца. Ужасная черта. Хотя скулы хорошие. Он опустил руку и повернулся, продолжая путь. — Пошли. Они дальше. Саске с раздраженным вздохом последовал за ним. Сакура на секунду задержалась, глядя на затылок Саске, пока он шел впереди. Его плащ вернулся на место, плечи прямые, сумка тяжело лежала на спине. Шаринган теперь исчез, но она все еще чувствовала его отголоски. Как жар за ребрами, который не проходил. Она медленно выдохнула и двинулась вслед за ними. Через несколько минут они поднялись на склон. И лес расступился, словно ждал их прибытия. Солнечный свет лился сквозь высокие ветви, золотой, чистый, достаточно теплый, чтобы вызвать слезы после долгого пребывания в тени. Деревья, словно по команде, образовали идеальный круг, а трава в центре была примята. Три запечатывающих талисмана лениво полоскались на ветру. Небольшая кучка сгоревшей веревки лежала сбоку. На земле сидел Наруто, рубашка помята, фляга с водой лежала на колене. Его рот был набит жидкостью, а щеки раздулись, как у лягушонка. Волосы торчали во все стороны, хуже обычного, а на бицепсе красовался нарисованный красной тушью маленький завиток. Джирайя сидел в нескольких футах от него на плоском камне, скрестив ноги и сбросив сандалии. Он обмахивался развернутым свитком и что-то жевал, возможно, сушеную хурму. — Мм, — пробормотал Джирайя, даже не взглянув на вошедших. — Пришли живыми. Обито вскинул руку. — Едва ли. Наруто вскинул взгляд на звук их голосов, глаза распахнулись, а вода всё ещё плескалась во рту. — Саку—! Он поперхнулся. Целая лавина воды из фляги обрушилась ему на колени. Сакура моргнула. — И тебе добрейшего утра. Наруто зашёлся в кашле, попытался махнуть рукой, забыв о фляге, и поток воды извергся прямо в ботинок. — Гремит гром, — выдавил он, часто моргая. — Почему вы подкрадываетесь, как тени? Я ни звука не услышал… Вы что, шагом тени сюда пробрались? Это бесчестно. Обито с тихим стоном опустился на траву. — Ты медитировал. Я не хотел разрушать хрупкую иллюзию покоя. Наруто непонимающе моргнул. — Я —? — Храпел, как старый медведь, — услужливо вставил Джирайя. — Вовсе нет! — Ещё и присвистываешь, — добавил Джирайя. — Началось на прошлой неделе. Думал, ветер в кронах, а это ты симфонию выводишь. Саске присел рядом с пнем и скользнул взглядом по чернильной метке на руке Наруто. — Ты позволил ему расписать тебя, как холст? — Я не позволял — он просто… он объяснял печать, а я… — Наруто замахал руками, словно отгоняя назойливую муху. — Ладно, может, я и провалился в сон посреди лекции. Но это удар ниже пояса! Вы когда-нибудь пробовали вникать в формулы чакры после четырёх часов изнурительной борьбы с хвостом? Мозги превращаются в кашу из лапши. Сакура фыркнула. Не смогла подавить смешок. Наруто резко повернулся к ней, глаза его загорелись огоньками надежды. — Ты здесь. — Разумеется, я здесь. Он снова раскрыл рот, словно хотел выплеснуть что-то ещё, но тут же прикусил язык. Перевёл взгляд с неё на Саске и обратно. Что‑то неуловимо дрогнуло в его лице. — О, — тихо произнёс он. — Значит… мы теперь разбираемся с этим, да? Сакура кивнула. Наруто машинально почесал затылок, как всегда, когда пытался казаться непринуждённым и избежать прямых извинений. — Я не хотел никого напугать, — пробормотал он. — Мы не напуганы, — ровным тоном отрезал Саске. — Мы обеспокоены, — поправила его Сакура, бросив на Саске мимолётный взгляд. — О, — повторил Наруто. Затем криво усмехнулся. — Это хуже. Саске театрально закатил глаза. Джирайя потянулся позади них, издавая протяжный стон. — Ну, раз уж все в сборе и никто не пылает, может, устроим маленький перерыв и притворимся, что у нас пикник? Обито, не говоря ни слова, метнул ветку прямо в голову Джирайи. Наруто рухнул обратно в траву, раскинув руки. — Боги, вы даже представить себе не можете, какое это блаженство — не чувствовать, как позвоночник вот‑вот превратится в фейерверк. Саске скептически поднял бровь. — Он всё ещё может. — Не помогаешь, — простонал Наруто. — Серьёзно, хотя. Это как… оно накапливается в глубине груди. Как что‑то тяжёлое, рвущееся наружу. Ты чувствуешь это за мгновение до. Жар. Гнев. Не твой, но близкий. Ты моргаешь, и вдруг… оно здесь. Он замолчал на мгновение. Затем добавил тише: — Прошлой ночью я впервые подумал, что, возможно, не смогу вернуть это под контроль. Сердце Сакуры болезненно сжалось. Обито молчал. Долго молчал. Затем он поднялся, отряхивая колени от травы. — Вот почему мы здесь, — произнёс он. — В тебя просачивается сила чего‑то более древнего, чем ты когда‑либо будешь. В этом нет твоей вины. Но это твоя ответственность. Он повернулся к Саске. — А его работа — убедиться, что ты никого не превратишь в пепел. Наруто взглянул на Саске. — Никакого давления. Саске с хрустом размял костяшки пальцев. Сакура наблюдала за ними обоими, с ощущением, что её сердце переполнено. Вот они — измотанные, помятые, немного нелепые. Без грамма лоска. Снова друзья. Теперь чунины. Вступающие в неизведанное, к чему их никто не готовил. Но они здесь. Вместе. — Ладно, — сказал Джирайя, поднимаясь на ноги. — Давайте начнём. — Прямо сейчас? — простонал Наруто. — Пока я не передумал, — отрезал Обито. Наруто проворчал что‑то неразборчивое, но послушно сел. Сакура собиралась присесть на краю поляны, но… Прежде чем она успела устроиться, Саске последовал за ней. Скинул свою сумку с плеча и протянул ей. Их взгляды встретились. Она моргнула, и сердце её на мгновение замерло. Затем он прошептал, едва слышно — так тихо, чтобы остальные не расслышали: — Сразу, как только это закончится.