О пепле и дыме

Трава, где примостилась Сакура, была предательски влажной. Словно стая невидимых, мокрых щенков, она цеплялась за ее лодыжки, оставляя мокрые поцелуи на подоле брюк. Мягкая, словно бархат, пропитанный утренней росой. Да кого это сейчас волнует? Она словно превратилась в статую — ни мысли, ни движений. Пульс выплясывал чечетку в груди, как сумасшедший степ-танцор после марафонского забега — отголоски двери, призрачный шепот матери, этот жуткий «БАМ!» окончательности, застрявший эхом между ребрами. Холод, словно назойливый гость, наконец-то решил попрощаться. Все уходило в небытие. И тут появился он. Саске шел по поляне, словно это был его личный подиум для выгуливания крутости, хотя Сакура знала, что это и для него неизведанная территория. И Сакура почувствовала, как воздух стал густым, как кисель, как изменилось давление — словно барометр сошел с ума и решил устроить вечеринку. Обито красовался впереди, на пару шагов впереди, с небрежной уверенностью человека, знающего все ответы. Его плащ извивался, как змея, оставляя за собой шлейф таинственности. Саске, как верный телохранитель, шел следом, его накидка кокетливо развевалась на слабом ветерке, а волосы, словно специально для драматического эффекта, темнели в надвигающейся тени. То, как они шли, было почти ритуалом. Но что-то в этой картине не складывалось. Это не была прогулка в парке. Это была какая-то зловещая процессия, словно они направлялись на коронацию… Коронацию чего? Никто не произносил этого вслух. Никто не облекал это в слова. Но Сакура чувствовала это нутром, всей кожей. Это не тренировка. Это не спарринг. Это даже не учения для юных ниндзя. Это было… что-то принципиально иное. Словно распахнулась дверь в неизведанное, а гид забыл раздать брошюры с инструкциями. Она сжала колени, словно обнимала старого друга, пальцы вцепились в ремень сумки Саске, как утопающий за соломинку. Печати-талисманы Джирайи, висевшие над головой, дернулись, словно испуганные кошки, поймав случайный порыв ветра. Звук был сухим, как старый пергамент, тонким, как лезвие бритвы. Бумага, шепчущая сосновой коре свои секреты. Свет изменился, словно кто-то крутанул регулятор яркости, и полился сквозь деревья золотым дождем. Она заметила, как старый Саннин выпрямился на пне у края поляны — его улыбка казалась приклеенной, словно он пытался убедить всех, что все под контролем. Но его взгляд! Нахмуренные брови превратили уголки его рта в унылые сосульки. Сакура, конечно, все заметила. Она же ниндзя, в конце концов! Джирайя был обеспокоен. Не настолько, чтобы отменить это все к чертям собачьим. Но определенно достаточно, чтобы прекратить свои сальные шуточки. Наруто, в самом центре этого странного действа, сдвинулся, подтянув колени к подбородку. Руки, словно у задержанного преступника, были заведены за спину, а талисманы подавления чакры, как невидимые кандалы, были вшиты в ткань его пояса. Его улыбка была наполовину — он явно старался убедить самого себя, что все в порядке. И вот… Обито присел рядом с ним, его голос был низким и ровным, как гул далекого грома. Одна рука поднята — не касаясь плеча Наруто, но достаточно близко, чтобы почувствовать его ауру. Направляя. Саске, словно каменная статуя, стоял позади них, руки расслаблены, а глаза… глаза были кристально чистыми. Между местом, где они стояли, и местом, где сидела она, зияла пропасть. Может быть, всего пятнадцать метров. Но они казались бесконечными. Словно разверзлась черная дыра и засосала все, что было знакомым и безопасным. Сакура с трудом сглотнула. Это было… иное. Она была на миссиях. Она сражалась плечом к плечу с ними обоими. Она видела, как Саске ловит дзюцу плечом и продолжает сражаться, как ни в чем не бывало. Она видела, как Наруто пробивает камень кулаком и поднимается, смеясь, словно ничего и не случилось. Но это не была миссия. Это не был адреналин, гуляющий по венам, и не запах крови. Это был… контроль. Ледяной, выверенный, отточенный до блеска контроль над чем-то древним и пугающим. А она наблюдала за этим, словно турист в зоопарке, отделенный от опасных хищников толстым стеклом. Словно она не принадлежала этому месту. Ее пальцы еще сильнее впились в ткань сумки Саске. Она не знала, чего ожидать. Обито положил ладонь на спину Наруто. Дыхание Наруто пресеклось. Поляна замерла. Даже птицы, словно по команде, замолчали. И Сакура… Сакура вспомнила слова своей матери. «Тебя оставят истекать кровью». Она не верила ей. Не по-настоящему. Она ненавидела страх в голосах своих родителей, ненавидела жестокость в их словах. Но сейчас, наблюдая, как Обито шепчет что-то Наруто на ухо, как плечи Саске сместились в эту едва заметную, готовую к действию позу — Она почувствовала это. Эту черту. Ту, что отделяла их от нее. Кровная линия. Наследие клана. Наследство, которое делало все это возможным. Саске даже не вздрогнул, когда Обито отступил. Глаза Наруто уже светились. Сначала слабо. Лишь мерцание под ресницами. Но затем — словно фитиль коснулся пороха — все его тело вспыхнуло изнутри. Красный. Яркий. Бушующий. Его чакра пульсировала, заставив печати-талисманы над головой содрогнуться. Звук был резким и быстрым — как стук зубов от ледяного ветра. Сакура вздрогнула, прежде чем успела себя остановить. А затем — началось. Чакра выливалась из Наруто сгустками. Густая, горячая, расплавленная, не похожая ни на что, что она видела раньше. Весомая. Она изливалась из него, как слишком долго сдерживаемое дыхание. Как ярость, которую невозможно проглотить. Как конец крика, у которого не было горла. Волна за волной, она обретала форму. Один хвост. Затем два. Она перестала дышать. Звук — если это можно было назвать звуком — был низким, рычащим громом, поднимающимся из-под земли. Словно сам лес содрогался в ужасе и отступал. Тело Наруто исчезало. Его кожа была видна лишь сквозь багровое свечение. Что-то заменяло ее. Что-то нечеловеческое. Нечистое. Незапланированное. Три хвоста. Земля под ним разверзлась, словно преисподняя решила поздороваться. Где-то за спиной Сакуры хрустнула ветка, будто природа комментировала происходящее с иронией. Сердце Сакуры застучало, как барабанщик на метал-концерте. Наруто… он больше не был тем Наруто, которого она знала. Это был Наруто 2.0, версия «Хвостатый зверь в ярости». Он не говорил. Не двигался. Его тело дернулось, плечи взметнулись под багровым саваном энергии, а потом… Четвертый хвост вырвался наружу. БА-БАХ! И все произошло в гробовой тишине. Ни воя, ни крика. Просто звук разрывающейся ткани реальности — будто взорвалось стекло, но наоборот. Ударная волна чакры обрушилась на мир, сплющила траву, как будто ее пропылесосили, и заставила печати-талисманы плясать так бешено, что один из них сдался и отклеился. Бедненький! А потом… кости. Сакура приоткрыла рот. Дыхание застряло в горле, словно проглотила ежа. Это был… скелет. Не полный, конечно, но активно формирующийся. Словно Наруто решил косплеить ходячего мертвеца. Белые, как мел, ребра прорезались из его спины. Изогнутые, острые, полые. Как будто что-то внутри него сломалось и начало строить себе новый дом наружу. Экстерьер, так сказать. Сакура была парализована страхом. Примерно как олень перед фарами грузовика. Руки дрожали, как осиновые листья на ветру. Тело молило об отступлении. Инстинкты вопили в панике, призывая к бегству. Но она осталась. Потому что Обито шел вперед. Потому что Саске не дрогнул. Они не были напуганы, словно всю жизнь чистили зубы с помощью Курамы. И она должна была увидеть это. Она приказала себе вцепиться в реальность. Вросла в землю, как дерево. Наруто зарычал — низко, утробно, этот звук рождался явно не в его горле. Как будто Курама решил попробовать себя в роли оперного певца. Глаза сверкали белым, обжигающим жаром. Ногти вытянулись, превратившись в когти, достойные Росомахи. Четвертый хвост хлестнул по земле, оставив опаленную черту. Но Саске стоял, как скала. Он сделал шаг вперед. Один шаг. Чистый. Спокойный. Как будто вышел за хлебом. Он смотрел на Наруто, как шиноби смотрит на свою цель на поле боя. Полностью собранный, словно он сам и есть оружие. И Сакура… Боже, она никогда не видела ничего подобного. Ни на миссии в Кусе. Ни на экзаменах на Чунина. Даже в тот день на стадионе, когда он принял удар в упор и все равно встал. Это было что-то… иное. В нем не было и тени колебания. Здесь было только мастерство. И… право рождения. Нечто, выкованное в адском пламени тренировок и унаследованное от предков. И внезапно Сакура поняла. В ее крови не было такой силы. Никакого наследия клана. Никакой древней системы чакры, нашептывающей секреты по венам. Она наблюдала, как боги держат на поводке то, что жители деревни считали невозможным приручить. Она смотрела, как мальчик, которого она любила, превращается в монстра… А другой, ни разу не моргнув, его сдерживает. Это было эпичнее, чем любой блокбастер! Голос Обито прорезал тишину. — Саске. Всего одна команда. Вымеренная. Точная. Саске сделал еще один шаг вперед. Рука вскинулась — Шаринган уже вовсю работал, вращаясь как бешеный пропеллер. Томоэ ловили свет, как голодные серпы. Наруто взревел — теперь громко, достаточно громко, чтобы позвоночник Сакуры задрожал. Его когти рвали грязь. Его голова дернулась в сторону Саске. И Сакура перестала дышать. Она чувствовала это. Момент, когда Наруто перестанет их узнавать. Момент, когда он нападет. Четвертый хвост напрягся дугой. Скелет сдвинулся. Чакра раздулась, бешено ревя… И тогда вмешался Обито. В одно мгновение он был позади Саске. В следующее — он стоял перед Наруто, и все остановилось. Вода была неподвижна. Холодная и черная, как… ну, как очень холодная и черная вода. Поверхность идеально гладкая, словно зеркало, в котором отражается только тьма. Саске стоял в ней, не чувствуя холода. Может, он просто слишком крут для этого. Он не помнил, как вошел. Не помнил порога. Он просто смотрел на Наруто, чье тело исчезало под красной чакрой — четыре хвоста, скелетные конечности, кожа, превращающаяся в пламя — а в следующее мгновение… Он был здесь. Внутри. Воздух был густой. Плотный. Давил на уши, пока все звуки не пропали. Будто кто-то выключил звук в кино. За исключением капель. Где-то слева вода падала одиночными, размеренными каплями. Кап… кап… эхо разносилось, как звон стекла в пещере. Атмосферно! Саске молчал. Он сделал один медленный шаг вперед. Затем еще один. — Добро пожаловать в эхо-камеру. Очаровательно, не правда ли? — голос Обито прозвучал позади него, как всегда спокойный. Саске не обернулся. — Здесь всегда так? — Иногда здесь есть врата, — сказал Обито. — Зависит от того, насколько близко ты подходишь к лису. Ещё шаг. Поступь — шёпот тени. Пространство разрасталось, словно зловещая опухоль. Ни стен, ни намёка на край. Лишь зыбкая, чернильная вода, тянущаяся в бесконечность, да где-то там, на горизонте, словно испорченный пиксель, пульсирует злобный, алый огонёк. Курама. Пока далёк, как до зарплаты, но достаточно близко, чтобы по спине Саске пробежался табун мурашек, устроив там пикник нервозности. Обито скользил по поверхности, как по льду на кухне после бурной вечеринки. Ни тени улыбки, ни капли беспокойства. Да он тут, похоже, как дома! Как в любимых, разношенных тапочках! — Слышать имя Цунаде стало чаще, чем мои счета за рамен, — процедил Обито, а затем бросил взгляд на Саске, полный скрытых подвохов. — И, судя по Сакуре… Он выдержал паузу, словно давая Саске шанс вставить монетку в автомат догадок. — Это твой гениальный план, не так ли? Саске молчал, как партизан на допросе. — Ага, так и думал. Ты эгоист, как тот последний кусок пиццы, который никто не хочет брать, но все на него смотрят. Саске медленно обернулся, словно его кто-то подкрался сзади с тортом в лицо. — Ты ни черта не знаешь. — Знаю достаточно, чтобы понимать: ты думаешь, что делаешь это ради неё. Возможно, даже мнишь себя рыцарем в блестящих доспехах, влюблённым героем! — Обито помолчал, добавив сухо и с горчинкой: — Но в этом мире даже у сыра нет дырок просто так, знаешь ли. Нет бескорыстных поступков, как нет бесплатного сыра в мышеловке. Саске нахмурился, словно увидел цену на билеты в кино. — Я делаю это не… — А вот и делаешь! — перебил Обито. — Ради неё, да, но и ради себя. Хочешь приблизить её, хочешь, чтобы её приняли, а в глубине души понимаешь, что эту версию никогда не примут. Чуешь подвох, как кот валерьянку! Губы Саске сжались в струнку, а пальцы слегка подрагивали, словно готовились выпустить стаю оригами-сюрикенов. — Ты думаешь, дело в силе, — продолжал Обито, словно читал мысли Саске, как меню в ресторане. — Что если она станет достаточно крутой, независимой, уважаемой, то клан снизойдёт до снисхождения. — Я никогда этого не говорил! — И не нужно, — парировал Обито. Он сделал шаг по воде, оставив едва заметный след, словно улитка после пробежки, и замер рядом с Саске. — Её не впустят. Как в тот VIP-клуб, куда тебя фейсконтроль не пускает. Слова тихие, но жестокие, как правда в лицо. Дыхание Саске оставалось ровным, но спина выпрямилась, словно её прокачали супер-геройским протектором. Каждая мышца натянулась, готовая к бою, как струна на гитаре перед рок-концертом. — Она может стараться, проливать кровь за деревню, стать Хокаге, но… это ничего не изменит. Слышишь? НИ-ЧЕ-ГО! В глазах Обито плескалось смирение, словно он сообщал всем известную, но не озвученную истину. — Она — чужачка. Слышишь? Чу-жач-ка! — Он произнёс это слово так, словно это было не просто слово, а приговор. Клеймо. — И ты знаешь, что это значит, Саске. Тишина расползлась между ними, как плесень на стенах старого дома. Капала вода. Вдали вспыхнула чакра, словно кто-то забыл выключить свет в туалете. Голос Саске бесцветным, как вода из-под крана. — Ты не знаешь, что я делаю. — Я знаю, что такое… любовь, — тихо ответил Обито. И в этот момент… всё замерло. Как будто нажали на кнопку «пауза» в жизни. Саске взглянул на Обито, всего один раз. Лицо не дрогнуло, но в глазах появилась такая вселенская отстранённость, словно он смотрел сквозь Саске, в далёкую-далёкую галактику. — Я знаю, каково это — хотеть привести кого-то… кого-то, кому там не место. Не потому, что не силён, не умён, не достоин… а из-за того, с чем этот кто-то не родился. Он замолчал. — Я пытался. Это уже все знают. Саске знал эту историю. Все знали эту историю, как знают расписание автобусов. Но то, как Обито её рассказал, заставило её зазвучать по-новому. — Я хотел, чтобы Рин жила со мной. В поместье. Чтобы познакомилась с моими кузенами, обедала с нами, возвращалась домой после тренировок… Я думал, что если она просто будет рядом достаточно долго, ее примут. Тишина давила на уши, как слон на батут. — Не приняли. Горло Саске слегка сжалось, словно его кто-то невидимый попытался придушить. Он не заговорил. Голос Обито стал тихим, почти насмешливым, словно он сам смеялся над своей глупостью. — Они не ненавидели ее. Вот в чём прикол! Они были вежливы, уважительны. Она была талантливым ниндзя-медиком, храброй, доброй, никогда ни о ком не сказала плохого слова… Снова пауза. Тишина-убийца. — Она просто не была одной из нас. Как будто ты пытаешься впихнуть квадратный колышек в круглое отверстие. Он медленно повернул голову к пульсирующему свету на горизонте. — Дверь так и не открыли. Ни разу. А я…— Голос дрогнул, не от эмоций, а от воспоминаний. — Я думал, что время всё изменит… Что если я буду терпелив, сделаю всё правильно, они увидят то, что вижу в ней я. Он шумно выдохнул. — Они не увидели. Так и не увидели. Саске остался неподвижен, а Обито продолжал смотреть в горизонт. Они позволили этой тяжелой тишине заполнить всё пространство. Словно наполнилась до краёв бочка печали. — Знаешь, она теперь замужем за Какаши, — обронил Обито, словно камень в бездонный колодец. Саске на долю секунды закрыл глаза. — Я рад за них, — добавил Обито с сухой честностью, не требующей сочувствия. — Правда. Рад. Мне нравится Какаши. Он лучше большинства. Да он как супергерой в мире обычных людей, ей с ним повезло. Секунда пронеслась, как зарница в ночи. — Но это не значит, что я отделался легким испугом. Тишина нависла между ними, словно непрошеный гость на званом ужине. Тихо, как шепот ветра: — Не дай ей даже подумать, что хеппи-энд где-то на горизонте. Саске, словно очнувшись от гипноза, наконец-то удостоил его взглядом. Обито все так же буравил взглядом кромешную тьму, словно выискивая там потерянные ключи от мироздания. — Она не станет одной из нас, хоть тресни! Что бы ни пережила, чем бы ни овладела. Поместье — это стена, слышишь? Вечная, неприступная стена. И ты это прекрасно знаешь, не строй из себя дурачка. Голос Саске вдруг съежился, как непрожаренная картошка. — Я и не пытаюсь ее переделать. Обито вскинул бровь, словно фокусник, вытаскивающий кролика из шляпы. — Ах, вот как? И что же ты тогда, черт возьми, делаешь? В благотворительность решил поиграть? Саске снова отвернулся, буркнув что-то себе под нос. — Я просто забираю ее, — выпалил он, словно признаваясь в смертном грехе. — Туда, где ей самое место. Туда, где ей будут рады, а не как… здесь. Обито фыркнул, словно оценивая качество прокисшего молока. — Вечно ты сыплешь загадками, как будто у нас тут викторина по философии. — Мне плевать, примут они ее или нет. — Нет, — протянул Обито, словно разгадывая сложный судоку. — Ты просто надеешься, что они не выставят ее за дверь с волчьим билетом. И снова — тишина. Старая, как мир. Тяжелая, как мешок с цементом. И тут Обито, словно ленивый кот, слегка повернулся. Вода вокруг его ног колыхнулась, словно приветствуя важное начальство, и тишина снова воцарилась на троне. — Цунаде не вернется, Саске. Прими это как данность. Ты тратишь время впустую. — В его голосе не было надменности. Просто уверенность, выкованная из стали и закаленная в пламени, такая, что вопросы отпадали сами собой. Саске нахмурился, словно его заставили решать интегралы в уме. — Откуда такая уверенность, провидец хренов? Уголок рта Обито слегка дернулся, но это и близко не было улыбкой. Скорее, намек на кривую усмешку. — Поверь мне, — сказал он тоном, словно знал все ответы на все вопросы Вселенной. — Я знаю. Слова прозвучали громче, чем следовало. Не потому, что их кричали, а потому, что в них было невысказанное. Лишь намек, тень… чего-то пережитого. Чего-то, что они оба знают, но не собираются обсуждать вслух, словно боясь спугнуть древнее пророчество. И Обито не стал расшифровывать этот ребус страданий. Саске тоже промолчал, не желая ворошить осиное гнездо. Между ними снова повисла тишина, такая древняя, что казалось, она помнит динозавров. Затем Обито шумно вздохнул и пожал плечами, возвращая своему голосу небрежность. — Ладно, — пробормотал он, словно уговаривая себя на подвиг. — Пора идти гладить рыжего лиса. Саске последовал за ним, не потому, что сдался и принял поражение, а потому, что времени на раздумья не было. Раздумывать сейчас — это непозволительная роскошь, как обед в мишленовском ресторане во время зомби-апокалипсиса. И они не шли — они словно возникали из ниоткуда. Мир вокруг них жил по своим правилам, танцуя под их дудку. Пространство сворачивалось и растягивалось по их прихоти, повинуясь не законам геометрии, а их намерениям. И вдруг, словно черти из табакерки, из темноты выросли прутья. Колоссальные. Древние, как пирамиды. У основания они были черными от десятилетий сожженной чакры, словно их облили нефтью и подожгли. Курама ждал их там — свернувшись калачиком за стеной древних прутьев. Печати, выжженные в полу, словно старые шрамы, удерживали его, а конструкция гудела от напряжения, словно натянутая струна. Он наблюдал за ними — уже проснувшийся, уже кипящий от ярости. Низкий оранжевый свет его глаз отбрасывал в тумане призрачные отблески огня. — Ну, — прорычал Курама, его голос был низким, гулким, словно гравий скребется сам о себя. — Опять ты явился. Зло не берет. Обито небрежно отсалютовал лису. — Соскучился? Чакра Курамы напряглась до предела. Воздух вокруг стал тяжелее, словно перед грозой. — И ты привел еще одного, — прорычал лис, оскалив клыки. — Еще одно дитя с этими проклятыми глазами. Неужели тебе мало этих глаз? Ты что, коллекционируешь их? Саске молчал, как партизан на допросе. Его глаза горели красным, словно два маленьких вулкана. Курама подался вперед, его огромные зубы скрежетали о прутья, оставляя на них полосы пара. — Думаешь, сможешь меня удержать? Опять? Обито даже бровью не повел. — Как видишь, да. Оказалось, что можем. Удивительно, правда? Хвосты Курамы изогнулись дугой, сотрясая печать под ним, словно он пытался сбросить с себя надоедливую блоху. Саске медленно шагнул вперед, остановившись как раз на границе зоны максимального давления. Вблизи лис был еще более огромным, чем казалось издалека. Его чакра вытекала из него медленными, расплавленными пульсациями. Древний. Разумный. Жестокий. И очень недовольный своим положением. Обито указал на узорчатые печати. — Видишь вот это? Саске коротко кивнул. Второстепенная печать — не основное сдерживание, а лишь слой, тщательно замаскированный за ним. Большинство людей ее просто не заметили бы, приняв за часть декора. Голос Обито был легким и веселым, словно он рассказывал старый анекдот. — Этот маленький узор, спрятанный в отделке, — он не для Курамы. Он постучал себя по груди. — Он для нас. Курама издал низкое, гортанное рычание, от которого по коже побежали мурашки. Обито проигнорировал его, словно это был назойливый комар. — Второстепенный ограничитель, — пояснил он тоном профессора, читающего лекцию студентам. — Один из запасных планов стариков. Незаметно проскользнул в матрицу после того, как Третий ушел на пенсию. Ты не найдешь его ни в каких записях. Это как секретный ингредиент в бабушкином рецепте — никто не знает, что он там есть, но именно он делает блюдо таким вкусным (или в нашем случае — таким безопасным). Секунда, как удар клинка. Саске вскинул бровь. — Ограничить власть Учих? Смешно! — Притвориться, что могут, — промурлыкал Обито. — Полный провал, но они свято в это верят. Эх, наивные души… — Они боятся. — Боятся до дрожи в коленках, — небрежно бросил Обито. — Потому и строят клетки в клетках, как матрешки безумия! Он кивнул на клетку Курамы. — Что, впрочем, нам как слону дробина. — Однажды, когда расцветет твой Мангекё… ты накинешь на него поводок. Прикажешь плясать под свою дудку! Саске — ноль эмоций. Холоднее айсберга. Курама — вот кто выдал реакцию! — Всё еще горишь желанием контролировать, да? Тянешься к силе, что не твоя! Глаза в аренду, мощь на прокат… Учиха, когда же вы поумнеете?! Обито фыркнул, как кот, услышавший плохую шутку. — Забавно слышать это от зверюги, что застряла в пацане, которого никто не спрашивал! Напряжение взвилось, чакра хлестала по прутьям, словно ураган по скалам. Обито демонстративно повернулся к Саске, как будто обсуждал прогноз погоды. — С твоими тремя томоэ ты можешь его сломить. Это всё, что нужно. Саске едва заметно кивнул. Обито махнул рукой, словно отгонял назойливую муху. — Суть такова: мы держим поводок, они делают вид, что не видят. Они не лезут в наши дела, мы не напоминаем, почему им стоит бояться. Все довольны, все спят спокойно… ну, или делают вид, что спят! Курама разразился лающим смехом. — Как будто этот хрупкий баланс продлится долго! Ха-ха! — Неважно, — отрезал Обито. — Пока хватит. Он отошел в сторону, как фокусник, готовящийся к главному трюку. — Ну что, парень? Покажи нашему гостю, какой ты милашка! Курама слегка приподнялся, оскалив зубы, словно говоря: «Я тебе это припомню!». — Я и так о многом сожалею, — философски заметил Обито. — Добавлю это в список. Он небрежно обернулся. — Ах, да, чуть не забыл. Саске ждал, как снайпер в засаде. — Когда будешь укрощать зверя, сделай так, чтобы он забыл. Рычание Курамы стало жестче, громыхая сквозь решетку, как предупреждение о приближающейся буре. — Не нас, — добавил Обито, теперь почти ласково. — Пусть хранит свои кошмары. Просто размой их края, как акварель на мокрой бумаге. Саске молчал. Его глаза уже сузились до щелочек, пульс стал ровным, как струна. Курама подался вперед, чакра обжигала клетку, словно адское пламя. — Думаешь, сможешь заставить меня забыть? Ты, ничтожество! Голос Обито оставался невозмутимым, как у лектора, рассказывающего скучную лекцию. — Я проделывал это чаще, чем ты помнишь, дружок. Лис оскалил зубы в яростной гримасе. — Лжец! — Ты просто уснешь, — произнес Обито. Затем, повернувшись к Саске, пробормотал, словно уставший учитель, объясняющий одно и то же по сотому разу: — Это как обычное гендзюцу, только… глобальнее. Сосредоточься. Зафиксируй свою чакру прямо за пределами печати. Не пытайся бороться с ней, она отразится, как мячик от стены. Думай об этом, как о… том, чтобы просунуть записку под дверь. Пальцы Саске едва заметно дернулись у бедра. — Надавишь слишком сильно, — продолжил Обито, — и все развалится. Слишком слабо — почует. Точность. Вот и весь секрет. Саске не кивнул, ничего не подтвердил. Его концентрация была на пределе. Томоэ вращались медленно, будто обдумывая каждый поворот. Дыхание Курамы прервалось. Свет в его глазах вспыхнул, как короткое замыкание. — Тебе не сломить меня! — Ты впустил меня, как только открыл рот, — тихо прошептал Саске. И тут дзюцу вступило в силу. Не сила. Не насилие. Давление — свернутое, выверенное, хирургическое. Чакра проскользнула, как скальпель под кожей. Саске не двигался. Его рука оставалась безвольно опущенной. Но свет в его глазах вспыхнул однажды, и мир вокруг них содрогнулся. Пасть Курамы открылась для нового рыка… но звук не завершился. Он оборвался. Голова дернулась. Когти судорожно сократились. Хвост замер на полувзмахе. А затем — Тишина. Чакра не исчезла. Она свернулась калачиком. Словно тепло, укрытое под тяжелой крышкой. Он снова сполз вниз за решетку, прижав уши к голове. Последний стон вырвался из его груди. Горький. Тяжелый. — Я это запомню, — прорычал он, с прерывающимся дыханием. Обито пожал плечами. — Развлекайся. Саске отступил, гендзюцу рассеивалось за его глазами, как дым. Курама уже сворачивался клубочком, ворча, мерцая по краям. Сон наваливался на него тяжелой, невидимой плитой. Жестокий, беспокойный сон — но все же сон. Врата держались. Прутья клетки однажды дрогнули. Затем потускнели. Обито сухо вздохнул. — Вот и всё. Тихий час. Земля налетит на небесную ось… Мгновение Завершения Мгновение оборвалось с оглушительным треском, словно лопнула натянутая до предела струна! Печати-метки над головой замерли, как по команде «Стоп! Игра окончена!». Давление в воздухе лопнуло, словно мыльный пузырь, и растворилось, словно его и не бывало! Чакра Курамы свернулась калачиком, как испуганный ёжик, и исчезла, будто ее проглотили целиком на глубоком, глубоком вдохе. Саске издал один, единственный выдох, словно выпустил из груди всё напряжение битвы! И на другом конце поляны Сакура сорвалась с места, как ракета! Она побежала вперед, не успев даже подумать, словно ноги сами понесли ее навстречу судьбе! Ноги заплетались, дыхание сбивалось, а напряжение все еще плясало в ребрах дикой самбой! Но плевать на все! Она плюхнулась на колени рядом с Наруто, а глаза уже сканировали его на предмет ожогов, ран, крови — чего угодно, что могло бы значить, что что-то пошло ужасно, катастрофически не так! — Эй, — прошептала она, отводя липкие от пота волосы с его лба. — Ты… ты жив? Ты вообще в порядке? Наруто моргнул, глядя на нее с таким видом, будто кто-то внезапно включил солнце прямо у него над головой! — …Получилось? — спросил он, словно не веря в то, что дожил до этого момента. Сакура тихонько фыркнула, как будто все это — обычное дело. — Ты выглядишь достаточно живым, чтобы жаловаться, не так ли? Позади них Джирайя присвистнул так громко, что птицы в ближайших деревьях попадали с веток от неожиданности! — Что ж, — сказал он, с кряхтением поднимаясь со своего пенька-трона, — это было самое безумное зрелище, которое я видел сегодня… до обеда, конечно! Обито лениво похрустел шеей, словно говоря: «Ну, что с него взять?». — Тебе бы почаще выбираться в люди. А то, я смотрю, совсем заплесневел в своей берлоге! Джирайя возмущенно вскинул бровь. — Тебе когда-нибудь приходило в голову просто сказать спасибо, когда кто-то позволяет твоему ученику чуть не превратиться в отбивную ради так называемых образовательных целей? — Я сказал, — невозмутимо ответил Обито, словно речь шла о заказе суши. — Ты просто не услышал. У тебя слух как у старого деда, который слушает новости по радио! Сакура почти не обращала внимания на их словесную перепалку, которая, казалось, была их любимой формой приветствия. Ее руки, словно на автопилоте, зависли над грудью Наруто — она мягко, но тщательно ощупывала его, выискивая признаки переломов, разрывов мышц, сломанных ребер. Ничего опасного. Ничего сломанного. Слава Богу! Она с облегчением выдохнула, словно сбросила с плеч гору кирпичей! А затем — подняла глаза. Саске стоял в нескольких шагах, неподвижный, как каменная статуя. Его глаза все еще полыхали красным пламенем, словно в них горел маленький персональный ад. И он смотрел на нее. Не просто смотрел, как смотрят на прохожего. Смотрел. Так, как никто другой до этого дня и представить себе не мог! Словно видел ее насквозь, до самой души! Она замерла на полсекунды, словно время решило взять небольшой перерыв. Затем медленно села, стараясь казаться как можно более невозмутимой. Он не двигался. Вообще. Голос Обито прорезал тишину поляны, словно острый нож. — Что ж, — сказал он достаточно громко, чтобы донести свой сарказм до самых дальних уголков леса, — полагаю, это означает прощание для вас, голубков. Сакура моргнула. Наруто медленно приподнялся, словно его тащили из болота. — Что ты имеешь в виду? — спросил он, все еще чувствуя себя так, словно его пропустили через мясорубку. Обито окинул его взглядом, полным снисходительности. — Они уходят. В закат. Вместе. Понимаешь? Джирайя издал долгий, страдальческий вздох. — Все еще гонишься за старой слизью, да? Неужели нет ничего нового? Саске не соизволил ответить. Даже взглядом не удостоил. Пальцы Сакуры слегка сжались на ткани рукава Наруто, словно ища опору в бушующем море эмоций. Он повернулся к ней, и в его взгляде читалось полное непонимание. — …Погоди! Вы уходите вместе? Куда? Зачем? Она не ответила сразу. Ей нужно было время, чтобы собраться с мыслями! Вместо этого она наклонилась и обняла его — объятие вышло коротким, но от этого не менее значимым. В нем было все: благодарность, дружба, прощание. Затем она поцеловала его в щеку, нежно и уверенно. Когда она отстранилась, ее голос был тихим, но твердым, как сталь. — Я все тебе объясню, когда вернусь. Обещаю. Наруто моргнул, глядя на нее так, словно она говорила на инопланетном языке. Затем он посмотрел на Саске. И тишина растянулась на мгновение дольше, чем это было прилично. Саске ничего не сказал, но задержал взгляд Наруто всего на секунду дольше, чем это было необходимо. Что-то старое, что-то забытое промелькнуло между ними. Что-то до боли знакомое. Сакура улыбнулась, чувствуя, как комната наполняется знакомым теплом. И поляна — именно в этот момент — снова ощутилась как Команда 7. Как в старые добрые времена! Даже если никто не произнес этого вслух. Даже если никто не знал наверняка, соберутся ли они когда-нибудь здесь все вместе. И Саске отвернулся первым. Что, в общем-то, было вполне в его духе! Он не попрощался. Не оглянулся на Наруто. Не кивнул Обито. Не проронил ни единого слова Джирайе. Просто проигнорировал всех, как будто они были мебелью! Он просто начал идти — медленно, уверенно — к краю поляны, где тропа сворачивала в сторону дороги, уводящей в неизвестность. Он небрежно перекинул свою сумку через плечо. Тени там были длинными и зловещими. Деревья — гуще. Свет — холоднее. Сакура помедлила какое-то время, словно взвешивая все «за» и «против». Затем последовала за ним, без колебаний. И когда она поравнялась с ним, то не заговорила. Не сразу. Дала времени немного потянуть резину! Они шли в тишине, плечом к плечу. Мимо потрескавшейся земли, испещренной следами битвы. Мимо линий печатей, выжженных в земле. Мимо места, где буйство четвертого хвоста оставило свой жуткий след. Пока остальные не остались далеко позади — теперь тихие, как мыши. Исчезающие в туманной дымке. Только тогда Саске нарушил молчание. — Все еще уверена в этом? В его голосе не было холода. Но и мягкости тоже не было. Он был просто устойчивым. Как натянутая нить, готовая оборваться в любой момент. Хватка Сакуры на ремне сумки усилилась, словно она держалась за него, как за спасательный круг. — Нет, — сказала она, глядя прямо перед собой. Затем — после глубокого вдоха, набравшись смелости — — Но я иду с тобой. Куда бы ты ни пошел. Саске остановился и посмотрел на нее. И на этот раз он не стал скрывать то, что бушевало у него внутри. Ни на секунду. Что бы ни стояло за его глазами — просчитанный риск, затаенная боль, безумная надежда — он позволил этому проявиться. Тропа открылась перед ними, длинная и полуосвещенная, тянущаяся к горизонту, который никто не мог видеть. К новым приключениям и новым испытаниям! А позади них поляна оставалась неподвижной. Застывшей во времени. Как будто что-то закончилось. Как будто что-то другое только начиналось. И что бы ни последовало дальше — уже никогда не будет прежним. Это точно!