О пепле и дыме

— Все заняты? — вопрос повис в воздухе, как последний лист на осеннем дереве. Хозяйка гостиницы даже бровью не повела. Её улыбка, словно отшлифованная наждаком отказов, жила собственной жизнью. — Под завязку, — пропела она, живописно заправляя за ухо непослушную седую прядь. — Фестивальная лихорадка! Попробуйте поискать удачу во внешнем круге, за рисовыми каскадами. Вдруг, завалялся амбар или сеновал, где ещё не ступала нога туриста! Сакура недовольно поджала губы. Позади неё Саске, словно тень, едва ощутимо перенёс вес тела — ровно настолько, чтобы она почувствовала этот выверенный, хладнокровный… расчёт. С тех пор, как они миновали западную тропу и ступили под скрипучую арку старого города, испещрённую письменами, значение которых ускользало от их понимания, он не проронил ни слова. Эта витиеватая надпись могла бы гласить: «Добро пожаловать в Кашиноуру!», но, по правде говоря, это не имело никакого значения. Ведь это была отнюдь не Коноха! Шаль женщины была соткана вручную, а не бездушно выкрашена. В её речи гласные тянулись, как карамель. Улицы извивались, словно пьяные змеи, проложенные телегами, сбившимися с пути истинного. Каждое здание живописно покосилось, а окна были щедро испещрены печной сажей и предательскими следами рисовой муки. Здесь не было ни единого знамения. Ни одного патруля Учиха! Ни на чьём рукаве не красовался символ Хокаге. Ни фамильных печатей, выжженных на столбах обветшалых заборов. Лишь уличная пыль, густой сосновый дым и далёкий смех, приправленный бодрящим цитрусовым ароматом и запахом горящего масла. Они всё ещё находились в Стране Огня… Но на самом самом ее краю! И это ощущалось каждой клеточкой тела. Дорога весь день вела их вниз по изумрудным холмам — мимо благоухающих садов, мимо затерянных во времени и пространстве храмов, имена которых исчезли в пучине веков. Никаких патрулей. Ни одной миссионерской птицы в небесной выси. Лишь их сандалии, скребущие по рыхлому, словно воспоминания, гравию, и редкие телеги, перевозящие душистый батат или аппетитные рисовые лепёшки куда-то, что явно не было домом. Когда сумрак начал красться по земле, словно вороватый кот, показались первые крыши. Маленькие. Гражданские. Потрескавшаяся керамическая черепица, окрашенная в оранжевые тона уходящего солнца. Бельё, лениво развевающееся между углами домов. Запах щелочного мыла и терпкого брожения. Никакой охраны на въезде. Никакой надоедливой регистрации свитков. Просто дорога, которая плавно перетекала в город, подобно тому, как туман превращается в дождь — постепенно, без помпезных церемоний. И они вошли вместе — тихие, покрытые дорожной пылью, с сумками, тяжело повисшими за спиной, волосы, слегка взъерошенные ветром-шалуном, Сакура, по-прежнему обутая в свои сандалии шиноби, словно закованная в доспехи, и меч Саске, бережно укрытый в ткань, но его присутствие невозможно было не почувствовать. Чужаки! Лишь выйдя на площадь, она осознала, что никто не удостоил их даже беглым взглядом. Даже когда они проходили мимо древнейшего каменного знака с выгравированным символом Хокаге — задвинутого в дальний угол колодезного сада, отполированного временем до зеркального блеска. Она перевела взгляд на женщину. — Благодарю, — вежливо, но отрывисто произнесла Сакура, как учила её мать. — Попробуем поискать во внешнем круге. Но они не сдвинулись с места. Откуда-то доносились звуки волшебной мелодии. Не утончённые переливы кото и нежные флейты Столицы Огня. Не чопорные придворные ритмы. Это были первобытные, зовущие барабаны и звонкий детский смех. Звук, который опьянял и захватывал в плен, прежде чем успеешь осознать, что происходит. Первым повернул голову Саске. Едва заметно. Сакура проследила за его взглядом. Через площадь, под покосившимся красным навесом и двумя кривыми фонарями, собралась пёстрая толпа. Небольшая, но плотная. Плечом к плечу, полустоя, полуприсев, переливаясь и выплескиваясь в угол возле заветного ларька с моти. Сакура заметила мелькание ярких одеяний. Хлипкая деревянная сцена. Два актёра в причудливых масках. Она моргнула. И её глаза предательски расширились. — О нет, — пробормотала она, похолодев от ужаса. Саске вопросительно вскинул бровь. — Это… Женщина в толпе ахнула, заразительно захихикав. Со сцены донёсся громогласный вопль: — Лорд Хаширама! Прошу, перестаньте обнимать врага! Фраза была произнесена с интонацией чего-то заученного до автоматизма — и столь же часто высмеиваемого. Толпа едва не лопнула от сдерживаемого смеха. Несколько человек наклонились друг к другу, судорожно хватаясь за животы. Ребёнок издал радостный визг, сидя на плечах гордого отца. Сакура застыла, словно поражённая параличом, глядя на разворачивающееся действо. Саске замер рядом с ней, как изваяние. Мгновение спустя второй актёр выскочил из-за куска льняной простыни, небрежно натянутой, изображая нелепый обрыв. Его маска была гротескно искажена в карикатурной надутости — на щеках алели небрежно нарисованные красные линии, толстые чёрные брови угрожающе нависали над глазами, словно созданные рукой пьяного каллиграфа. — Но он же мой брат по оружию! — взревел персонаж, комично раскинув руки. Затем он стремительно бросился через сцену и вцепился в первого актёра, надевшего белую маску с двумя нелепыми красными полосами вместо глаз и гигантским чёрным полумесяцем рта, трагически изогнутым вниз в театральной ярости. — Отпусти меня, деревянный кретин! — взвыл «Мадара», отбиваясь от назойливых объятий. — Ты сентиментальный, соплежуйный, дипломатический позор! Толпа взорвалась от хохота. В «Хашираму» — нарочито — прилетел рисовый крекер, который он ловко поймал, торжественно поклонился и сделал вид, что с аппетитом его поглощает, не прерывая безумной борьбы. Представление было жалким фарсом! Абсолютным кощунством! И тем не менее… Саске не шевелился. Даже когда на сцену вышел «Тобирама» — актёр в высоком, остроконечном головном уборе, сделанном из пергаментных свитков, и держал в руках ведёрко с кривой надписью «Биджуу на продажу!». — Кому нужен хвостатый зверь? — крикнул он. — Купи одного, получи проклятого Учиха за полцены! Дети залились восторженным визгом. Пожилая женщина так увлеклась аплодисментами, что неловко выронила чай. Сакура скривилась. — Саске… Он продолжал молчать. «Мадара» теперь яростно сопротивлялся, пока «Хаширама» пытался зачитать вслух мирный договор, удерживая запястье своего брата в захвате «полу-Нельсон». — Я начну новую войну, лишь бы сбежать от этого семейного пикника! — взвыл Мадара, отчаянно пытаясь пнуть картонную модель Монумента Хокаге. Саске едва заметно наклонил голову. Почти незаметно. Пристально изучая происходящее. Они даже не подозревали, что он наблюдает за представлением. Никто не обернулся. Никто не бросил косой взгляд. Не было ни перешёптываний, ни понимающих толчков локтями. Никто не шикал на своих разбушевавшихся детей и не прятал улыбки. Они просто смеялись! Поддразнивали! И закатывали восхищённые глаза на всю эту несусветную, уморительную абсурдность. — Пойдём, — тихо прошептала Сакура, осторожно коснувшись его предплечья. Он остался недвижим. — Они ни черта не смыслят, — проворчал он, словно проглотил колючку. Она обмерла, как статуя. — Ты что, передумал уходить? Но он не выглядел огорчённым. Скорее… вообще никаким. Просто смотрел, словно громом поражённый, не злобой — внезапным, всепоглощающим осознанием. Ведь в их лицах не было ни капли ненависти. Лишь безудержный… восторг! Даже актёришка, ряженый в «Мадару» — в до смешного нелепой броне, выкрашенной под пожарный гидрант и склеенной из картона и лакированного дерева — расплывался в хищной ухмылке за маской, корча рожи, будто познал секрет вечной жизни. Его реплики били все рекорды абсурда. Мелодраматичный передоз! Он орал про истинную мощь и сокрушение сострадания сталью, а они… рыдали от хохота! Ржали так, словно смеялись всегда. Словно он был грандиозной хохмой, а не зловещим пророчеством. Именно в этот момент Саске впервые разглядел прошлое своего клана в искажённом, кривом зеркале. Не как трагедию, от которой стынет кровь. Не как леденящее душу предостережение. Не как грозную силу. А как… комедию! И это было хуже тысячи ножей в спину, но, в то же время… чертовски освобождающе. Потому что их не презирали! Не здесь, в этой богом забытой Кашиноуре. Боялись, конечно, куда ж без этого. Но даже страх со временем притупляется. Здесь он мутировал во что-то до комичного несерьёзное. В байку. В балаган. В маску, заученный текст и пару облезлых свитков, колышущихся на ветру. Саске застыл, словно истукан, впитывая эту дикую, нелепую картину. Всю его жизнь имя Мадары было табу за обеденным столом. Шепотком, полным ужаса, предостережением. Тенью, затаившейся среди предков, которых никто не осмеливался поминать всуе! Даже дети во владениях Учиха вздрагивали, услышав это имя. А теперь уличный клоун, вращаясь аки юла, имитировал дзюцу и вопил во всё горло: — Мангекёёёё — Абсолютное отрицание любвиииии! Сакура снова тронула его за руку. — Саске… Его голос был тихим, как шелест травы. — Пусть смеются. Она моргнула, ошеломлённая. — Они просто не в теме, — добавил он. — Слишком далеки, чтобы понять. В воздухе повисла густая, натянутая тишина. Затем он произнёс это. Спокойно. Словно констатировал давно известный факт: — Они не ненавидят нас. И не преклоняются перед нами. Они просто… считают нас отстоем! Сакура молчала. Представление продолжалось. «Хаширама» теперь театрально рыдал над картонным кунаем, торчащим из плеча, пока «Тобирама» пытался всучить почки братца барыге за мешок рё, а «Мадара» затевал строительство гигантской луны, чтобы лишить мир солнечного света. — Если у меня не будет мира, то и вам не видать ровного загара! Саске моргнул. — Они не правы, — сказал он. — Но и не умны. И тут Сакура расхохоталась. От души! И это сняло заклятие. Он повернулся к ней. Она склонила голову. — Пошли отсюда. Задорный смех с импровизированной сцены всё ещё эхом отдавался в ночи, затихая по мере того, как они проскальзывали по узким улочкам Кашиноуры — теперь ещё более тесным, увешанным бельём и обрывками верёвок от колокольчиков. В воздухе витал пьянящий аромат рисового пара и соснового дыма. Город, где все засыпали с курами, и фонари уже еле теплились. Сакура шла впереди, её сандалии мягко шуршали по примятой земле, глаза скользили по вывескам. Саске следовал за ней, тихий, но не отсутствующий — как всегда, когда попадал в незнакомые места: сканируя углы, измеряя каждый звук. Они остановились перед покосившейся гостиницей с поломанной крышей и кривой вывеской над дверью: «Яма-но-Аме». Дождь на горе. В окнах верхних этажей не было ни огонька, но за дверью слабо мерцал свет. Сакура постучала дважды. Дверь со скрипом приоткрылась, и оттуда пахнуло теплом кедровых досок. Показалась сморщенная старушка — седые волосы собраны двумя палочками, виден один стоптанный тапок и шаль, накинутая поверх ночной рубашки. Она удивлённо вскинула брови. — Мест нет. Не приветствие. Не вопрос. Просто констатация факта. Сакура даже бровью не повела. — Ой, — сказала она, одарив её самым виноватым взглядом. — Простите, что побеспокоили. Мы только приехали в город, а тут… фестиваль со всеми вытекающими. — Угу, — пробурчала хозяйка, уже прикрывая дверь. — Как и вся остальная Страна Огня. Саске невольно отступил на шаг. Но Сакура — не глядя в его сторону — поймала его за рукав. И тут случилось невероятное. Она перевоплотилась! Плечи поникли. Голос смягчился. — Мы… молодожёны, — промурлыкала она нежным голоском. Лицо Саске не дрогнуло. Но что-то в глубине его глаз застыло, превратившись в лёд. Старуха прищурилась. — …Женаты? Сакура расплылась в ещё более широкой улыбке и вцепилась в его руку. Её голос стал ниже, слаще, с оттенком лёгкой, самоироничной драматичности. — Ну, почти. Глаза хозяйки сузились. Сакура прислонилась головой к плечу Саске с непринуждённостью девушки, которая делала это каждый день — чего, разумеется, никогда не случалось — и мечтательно вздохнула. — Всего три недели, — сказала она. — Мы сбежали! Саске моргнул. Один раз. Медленно. Как человек, которого посреди трапезы внезапно пырнули ножом. Старуха скрестила руки на груди. — Сбежали? Сакура торжественно кивнула. — Его семья была против. Хозяйка окинула Саске взглядом. У Саске дёрнулся глаз. Сакура подтолкнула его локтем в ребра так резко, будто пыталась разбудить спящего медведя! Он и глазом не повел. Стоял, как каменный, и смотрел куда-то влево, словно надеялся сбежать из этой абсурдной реальности с помощью гендзюцу-дыры в пространстве! Женщина все еще буравила его взглядом. — М-м, — протянула она, — что-то он не выглядит счастливым обладателем столь страстной любви. Сакура картинно ахнула, словно ее застали за поеданием запретного рамена! — О, он всегда такой! Непробиваемый. Мрачный. — Она развернулась к женщине и развела руками, изображая вселенскую беспомощность. — Это часть его неземного очарования. Вы бы видели нашу семейную фотографию! Он там хмурый, как туча над полем битвы, но в этом столько… романтики! Саске медленно вдохнул через нос, как шиноби, готовящийся зубами перегрызть взрывную печать! Женщина вновь скользнула по нему взглядом с головы до пят, словно оценивала товар на витрине. Затем вернулась к Сакуре. — Бедняжка, — сухо констатировала она. Сакура лишь крепче сжала его руку, сияя ярче солнца. — Я знаю, знаю! Хозяйка гостиницы еще секунду смотрела на эту парочку. Затем выдохнула, сдаваясь. — Ладно. Задняя комната свободна. Не ахти, конечно, но чистенькая. Там что-то шуршит на потолке. Лучше не спрашивайте. Сакура просияла так, будто это был день ее свадьбы (или как минимум день скидок на данго!). — Спасибо! Огромное вам спасибо! Она поклонилась, искренне, чуть не задев лбом пол. Женщина развернулась, чтобы полностью открыть дверь, бормоча себе под нос о «вещах, которые я делаю ради молодежи» и «боги, помогите мне, если они будут слишком громкими!». Сакура, словно торпеда, втолкнула их внутрь, волоча Саске за собой, прежде чем он успел хоть что-то сказать, моргнуть или, не дай бог, уничтожить половину деревни в знак протеста! Они прошли по узкому коридору и оказались в укромной угловой комнате — больше похожей на чулан, чем на гостевое помещение, с низкими потолками и мешками ячменя, сложенными возле занавешенного окна. Но было тепло. Чисто. Уединенно. Дверь за ними закрылась с глухим стуком. Тишина. Долгая, звенящая тишина. Сакура сбросила рюкзак, потянулась, разминая плечи, затем повернулась к нему с тем же ярким выражением, все еще застывшим на ее губах. Саске молча смотрел на нее. Невозмутимый. Бесстрастный. Но его глаза кричали громче грозы. — Что, — выдавил он наконец, — это, черт возьми, было? Сакура невинно пожала плечами, нагибаясь, чтобы расшнуровать ботинки. — Что? Зато это сработало! — «Сбежавшие влюбленные»?! — Ну, мы же не могли быть просто друзьями, гуляющими под луной! При свете дня наши дружеские отношения не казались достаточно убедительными. — Три недели?! — Зато правдоподобно! Ровно столько времени, чтобы все еще пылать страстью, но отчаянно нуждаться в крыше над головой! Саске продолжал стоять, неподвижный, плащ покрыт пылью, меч прикреплен к спине, словно он не доверял ни одному предмету в этой комнате — включая ее саму! — И моя семья против?! Она расплылась в улыбке. Наконец, он отвел взгляд. Подошел к сундуку возле футона. Положил свой меч. Сел. Очень обдуманно. — …Ты безумная. Сакура рухнула рядом с ним, издавая вздох победителя. — По крайней мере, ты не взорвал это место! — Я обрабатывал информацию. — Ты хмурился. — Это мое лицо. — Вот именно! Он не смотрел на нее. Но и не спорил. Прогресс! Из коридора, слабый и резкий сквозь бумажные стены, донесся голос хозяйки: — Помните! Стены тонкие! К тому времени, как они умылись, распаковали вещи и снизили яркость фонаря до минимума, в комнате стало тихо. Тепло. Сжато тишиной, которая возникает между двумя людьми, знающими все ритмы друг друга. Саске сидел на краю футона, перебинтовывая свиток. Сакура складывала свою одежду возле сундука, ее пальцы замедлялись по мере того, как тонкая, как бумага, тишина между ними становилась все более ощутимой. Воздух пропитался запахом мыла, риса, кедра и кожи. Она посмотрела на него. Он не проронил ни слова с тех пор, как они получили комнату. Но это было в его духе. Ее голос звучал мягко. — Как ты думаешь, какими они были на самом деле? Саске наклонил голову. — Кто? Она откинулась назад, опираясь на руки, и взглянула на низкий потолок. — Хаширама. Тобирама. Мадара. Имена повисли в воздухе, словно тяжелые капли дождя. Саске замер. Медленно завязал свиток. Не сразу ответил. Сакура не торопила. Она знала, что так лучше. Продолжала смотреть на потолок. — Просто… — протянула она, — в Академии они всегда казались какими-то нарисованными фигурами. Понимаешь? Хаширама — святой. Тобирама — стратег. Мадара — безумец. Как гравюры на дереве на старом свитке. Саске бросил на нее взгляд. Едва заметный, но достаточный. — Они не были такими. — Да, — сказала она, слегка поворачивая к нему лицо. — Я так и думала. После этого тишина не была неловкой. Саске поправил свиток, отодвинул его и, наконец, откинулся на стену. — В архивах Учиха о них написано гораздо больше. Это привлекло ее внимание. Она слегка выпрямилась. — Что там? Он посмотрел на нее. — Мы храним свои собственные записи. — Не то же самое, что истории деревни? Он не ответил прямо. Просто: — Они более полные. Сакура моргнула. — Ты читал их? Саске пожал плечами. — Это наше. Она уставилась на него. — Сколько тебе было лет? — …Семь. Ее брови взлетели вверх. Он отвернулся, спокойный. — Мой отец говорил, что если я достаточно взрослый, чтобы тренироваться с клинком, то я достаточно взрослый, чтобы знать, откуда он взялся. Сакура медленно выдохнула. Она смотрела на него по-другому — не с широко раскрытыми глазами, а ясно — видя его истинную суть. — И что же они говорят? — прошептала она, будто выведывала главный секрет вселенной. — Архивы. Саске молчал так долго, что можно было подумать, он пытается вспомнить собственное имя. Наконец, словно выталкивая слова из самой глубины души: — Мадара презирал компромиссы, — его голос был тихим, но в каждом звуке чувствовалась непоколебимая истина. — Верил лишь в мир, выкованный в огне силы. Считал, что Сенджу всегда будут слишком мягкими, что мы растворимся в попытках заслужить признание. Она моргнула, словно очнулась от гипноза. — Нас учили совсем другому! Он бросил на нее взгляд, полный усталой мудрости. — Знаю. В тишине повисло напряжение, такое плотное, что его можно было резать ножом для масла… или кунаем, если уж на то пошло. Затем Сакура решительно отодвинула рюкзак, нырнула под одеяло на дальнем краю футона и выдохнула, словно пробежала марафон. Она подперла голову рукой, изучающе глядя на него. — Ты хоть перестал драться во сне, Учиха? Он не шелохнулся, словно превратился в статую из гранита. — Мы не будем спать в одной кровати, — отрезал он, как будто отрубает лишнюю конечность. Ее глаза сузились с подозрением. — Это еще почему? Боишься, что я во сне использую на тебе Технику Соблазнения? Он смотрел на нее с невозмутимым видом, словно она предложила ему съесть тарелку тухлой рыбы. — Потому что нам не двенадцать. Хотя, судя по твоему поведению… Ее бровь игриво дернулась. — Да ты прямо как старая дева! — Я займу пол. — Это один матрас, гений. — Я не собираюсь… Она картинно откинулась на спину, раскинув руки, как будто ее только что короновали королевой драмы. — Саске, мы спали бок о бок на земле в пяти разных странах! Нас кусали комары, поливал дождь, и мы умудрялись не убить друг друга! — Это другое, — упрямо повторил он. Она повернулась к нему, и в ее нежном голосе прорезались стальные нотки. — Неужели? Или ты просто боишься признаться, что я тебе нравлюсь? Слова повисли в воздухе, словно сюрикены, готовые в любой момент вонзиться в цель. Саске молчал. Не мог иначе. Потому что да, это было другое. И он отчаянно не хотел признавать, почему. Не тогда, когда от ее кожи пахло свежим мылом и цветами сакуры, а ее голос с возрастом стал ниже и глубже, и ее рукав предательски сполз до середины плеча, когда она откинулась на футоне, словно это было самым обыденным делом в мире. «Ой, да так, мелочи жизни. Просто показываю Саске кусочек плеча. Ничего особенного». Он не сказал ни слова. Вместо этого он резко вскочил, схватил запасную подушку и швырнул ее на пол рядом с кроватью, словно объявляя безмолвную войну. Затем, двигаясь с чрезмерной, почти маниакальной точностью, он сел в позу лотоса, поправил край рукава и потянулся к лампе, чтобы погасить свет. Сакура шумно выдохнула. Комната погрузилась в кромешную тьму. — Серьезно? — пробормотала она, не веря своим ушам. — Мы женаты три недели, а ты даже не можешь спать рядом со своей женой? Или ты надеешься, что я сама уйду к Наруто? Рука Саске замерла в воздухе. — Ты не моя жена. — Скажи это хозяйке гостиницы! И не забудь добавить, что я отлично готовлю рамен! Он без лишних слов улегся на пол рядом с футоном, подогнув одно колено, вторую ногу вытянув. Руку подложил под голову, и подушка тут помогала не больше, чем зонтик в ураган. Доски под ним жалобно скрипнули, но он и бровью не повел. Просто уставился невидящим взглядом в потолок, спокойный и непроницаемый, словно ничто его не трогало, даже когда трогало до самого сердца. — Она просто дала нам комнату. — Я дала нам обязательство, Учиха. — Сакура перевернулась на бок. — Ты думаешь, фальшивые браки сами собой заключаются? И кто будет стирать твое белье? Его зрение все еще было приковано к потолку. Снова послышался скребущий звук над стропилами. Наверное, там жила целая колония крыс-романтиков, отмечающих их «годовщину». Сакура добавила: — Я просто говорю, что если бы это было по-настоящему, ты бы был тем мужем, который спит в другой комнате и забывает о годовщинах, и дарит мне на праздники купоны на бесплатную стрижку. — Ты сама выбрала дату, — сухо заметил он. — И вообще, я собирался подарить тебе вечный двигатель, но ты меня опередила со своим «обязательством». — Вот именно! Сегодня три недели! А ты даже не подарил мне цветочек! Я могла бы продать его Ино! Саске закрыл глаза. — Я дарю тебе тишину. Бесценный подарок, знаешь ли. Она театрально ахнула. — Подарок! Да ты просто гений романтики! Надо записать в блокнотик! Он резко выдохнул через нос. Это не было смехом, но что-то словно отпустило его плечи. — Мне следовало остаться снаружи, — пробормотал он, скорее себе, чем ей. — В амбаре? С коровами? Ты решил пойти по стопам Какаши? — Там больше места. — Больше крыс. И навоза — Лучше, чем это, — упрямо заявил он. — Ты ранишь мои чувства, Саске! Я чуть не плачу! Подай платочек! — Ты — невыносима. — Но ты женился на мне! Ах да, прости, это же «обязательство»… Саске открыл один глаз. Она смотрела на него сквозь темноту, подбородок упирался в одеяло, губы изогнуты в кривой усмешке, полной озорства. — Тебе это нравится, — обвинил он. Она не стала отрицать. Просто снова перекатилась на спину, позволяя тишине окутать их, словно теплым пледом. А затем, более мягко: — Но если серьезно… Это просто кровать. Ну и что, что у меня сегодня красивая пижама? Он не ответил, но его пальцы судорожно сжались, впиваясь в пол, словно пытаясь удержаться на краю пропасти. Потому что это было не так. Больше нет. Не тогда, когда он мог чувствовать запах ее волос даже оттуда, где лежал, не тогда, когда ее смех все еще отдавался эхом в его душе, не тогда, когда воспоминание о ее руках — сильных, окровавленных, живых — все еще горело под ключицей. Это почти как ожог третьей степени. Это была не просто кровать. И в этом-то и была вся проблема. Катастрофа, Армагеддон и конец света в одном флаконе. Над ними снова что-то зашевелилось, живущее в потолке. Наверное, крысиная чета празднует серебряную свадьбу. Сакура устало вздохнула. — С трехнедельной годовщиной, кстати. Поздравляю! Желаю счастья, здоровья и побольше терпения! Саске не открыл глаз. — …Спи, — пробормотал он. Но его голос смягчился. Ровно настолько, чтобы это имело значение. И внутри этой крошечной комнаты, под одним футоном и одним лишним дыханием, что-то древнее и могущественное обратило свой взор на них. Великая судьба, хитрая как лис! Они этого еще не знали. Но все начнется именно там — в тишине тех архивов, — тихое, ничем не примечательное начало конца. Или начала чего-то совершенно нового? Кто знает, что таится в тени? Только время покажет!