О пепле и дыме

Пол был предательски кривым. Саске лежал, казалось, целую вечность, ощущая каждую покоробленную доску спиной, словно читая лекцию о бренности бытия. Доски впивались сквозь рубашку с ехидством незваных гостей, комментирующих его недостатки. Какая-то коварная заноза от сучка, словно личный критик, колола ребра с каждым вздохом, напоминая: «Ты здесь лишний, парень!». Он устраивался удобнее. Снова. Тщетно. Это было как пытаться уснуть на самом краю бездны, свесив пятки над пропастью! Снаружи доносился лишь скрип знамён на ветру, монотонный и неровный, будто старый ворчун бормочет себе под нос. Один из бумажных фонарей у карниза ритмично шлёпал по стене, как назойливый барабанщик, сбивающий с толку сердцебиение. Звук напоминал дыхание. Шаги. Что-то… Саске зажмурился. Челюсть стиснута, во рту пустыня Сахара. Сон, словно вредный комар, не желал подлетать и кусать. И дело было не только в полу — он был лишь одним из пунктов в списке «Почему я не сплю». Свет извне, раздробленный, словно разбитое зеркало, проникал сквозь ставни узкими золотыми лезвиями. За окном, как верный страж, горел фонарь, пламя которого танцевало под ветром, словно озорной дух. Вместе с ним проникал запах соснового дыма, с нахальными нотками цитрусовой цедры и сырой земли, словно природа решила устроить ароматерапию прямо в его голове. Тени скользили по низкому потолку, как ленивые змеи, или словно ветви деревьев над лесной тропой — деревья, растущие прямо за его окном, дома. Сакура, всего в нескольких футах от него, свернулась под одеялом, спиной к стене, будто в коконе. Ее волосы полураспались, одна завязка предательски обвивала запястье, остальные рассыпались по подушке, словно золотая россыпь. Что-то невнятно бормотала, мягкие слоги, как обрывки сновидений, цеплялись за тишину — будто она ловила бабочек во сне. Она спала, как убитый лемур. А он — нет. У него была бессонница высшего уровня. Он повернулся на бок, подперев голову рукой, прищурился, пытаясь укрыться от полусвета. Тело ныло не от ходьбы, а от перенапряжения, словно он играл в статую слишком долго. Это была другая боль. Словно его слишком сильно растянули в тишине, превратив в резинового Учиху. Пальцы разжались и сжались в кулак. Затем снова раскрылись. Зачем я ее взял? — вопрос, достойный Шекспира. Он твердил себе, что это ради нее. Она заслуживает лучшего, как минимум, ортопедического матраса. Потому что она смотрела на имя Цунаде с голодом, который он узнавал слишком хорошо. Она стояла между ним и Наруто, сжимая кулаки и сохраняя ровный голос, когда ее родители пытались «подстричь» ее, как непослушную ветку. Да, родители иногда бывают, как флористы-садисты. Он думал — возможно — он сможет дать ей то, что она хотела. Всего лишь это. Не славу, не силу, даже не безопасный Wi-Fi. Просто чертов шанс. Пространство для маневров. Но сейчас, лежа в темноте, когда тяжесть дороги давила на суставы, он уже не был так уверен. Было ли это действительно бескорыстно, как помощь старушке перейти дорогу? Или он делал доброе дело ради чего-то другого? Может, для какой-то версии ее, которую он тайно выстроил у себя в голове? Той, что сможет выжить в суровом мире шиноби? Той, что будет стоять рядом с ним, не дрогнув? Слова Обито вернулись, назойливые, как надоедливая муха, когда тишина становилась оглушительной: «Они никогда ее не примут». И разве эта шепчущая мысль не сверлила затылок весь день? Что если она станет сильнее, громче, смертоноснее, больше похожей на них — тогда, возможно… Может, клан не будет смотреть на нее с тонко сжатыми губами. Может, его отец не станет задавать вопросов тихим, словно змеиный, голосом после собраний. Может, совет не станет называть ее «гражданской-примыкающей», словно она не была такой же реальной, как все они. Может быть… Он сможет ее удержать. Не как трофей на полке. Но как равного партнера. Что-то, чем он может гордиться. Что-то непоколебимое. Что-то заслуженное. Он не хотел этого признавать, но часть его задавалась вопросом: не притащил ли он ее сюда не только, чтобы освободить, но, чтобы выковать ее? Превратить в нечто, что мир не отбросит. В нечто, что даже клан будет вынужден признать. И эта мысль… Вот что не давало ему спать. Это был его личный будильник-самокопатель. Он вновь ворохнулся, спина изнывала от мучений на жестком ложе, плечо впивалось в острый край доски. Пол был не просто кривым, он был настойчивым, как рекламный агент. Живое существо, пытающееся заявить о себе под любым углом: «Здесь тебе не место, самурай!». И впереди еще долгие недели полного хаоса: Гостиницы с одной кроватью, где им придется играть в тетрис телами. Сеновалы, где солома будет щекотать самые неподступные места. Лесные поляны, где звери будут устраивать ночные концерты. Кривые полы, словно сбежавшие из замка сумасшедшего архитектора. Узкие, протекающие крыши, словно решето для дождя. Жара, словно он в духовке. Ветер, играющий на нервах. Жужжание насекомых под брезентом, словно они решили устроить дискотеку у него прямо над ухом. Его тело уже ломило от самой мысли об этом. А ведь они не прошли и половины пути! Саске вновь уставился в потолок, наблюдая за медленным танцем теней от далекого фонаря, вытягивающихся длинными полосами по низким планкам. Сосновый дым становился все гуще, словно туман в голове. И боль за глазами. Его воспитывали в строгости, дисциплине. Боль была ничем, как легкое покалывание. Дискомфорт — привычным признаком, что он все еще жив. Но это… это было другое. Дело не в полу, он был всего лишь метафорой. Дело в том, что не имело значения, насколько ему больно, он все равно не собирался спать. Не с этим грузом мыслей. Он выпустил воздух из носа долгим выдохом, едва слышным на фоне скрипа ставней, словно кот избавляется от шерсти в знойный день. Затем — без драмы, без лишней суеты, без принятия решения вселенского масштаба — он двинулся. — Подвинься. Она пошевелилась. Неуловимое изменение дыхания, словно крылья бабочки, коснувшиеся ее губ. Мягкий шелест ткани, как тихий секрет. Ее ресницы затрепетали, словно маленькие, испуганные птички, а затем взмыли вверх. Она моргнула, медленно, так медленно, словно выныривала из глубин, куда ее унесли сны, словно возвращалась из страны вечного «потом». И вот они — ее изумрудные омуты — встретились с ним во мраке. Распахнутые навстречу миру после сладкой неволи сна, смягченные лунным светом по краям, но все еще пронзительные, способные видеть сквозь тьму и ложь — способные увидеть его насквозь, стоящего над ней, словно тень в ночи, с лицом, на котором не прочтешь ни одной буквы, а его голос все еще эхом витал в воздухе. Она молчала. Просто буравила его взглядом, словно сканировала на предмет спрятанных секретов. А затем… Тихая улыбка, словно лучик солнца пробился сквозь грозовые тучи, коснулась ее губ. Едва заметная, как легкий вздох ветра. Не насмешливая, не самодовольная, словно говорящая: «Ага! Попался!» Что-то другое. Что-то, что лежало в ее душе веками. Она бесшумно скользнула, отодвигаясь к краю футона, словно намеренно избегая его. Одеяло потянулось за ней, как верный пес, создавая медленную рябь хлопка и дыхания. Ее волосы рассыпались по подушке, как звездная пыль, поймав тонкую полоску света фонаря, пронзающую щели ставней, словно маяк, указывающий путь. Ее глаза никогда не покидали его. Наблюдая. Ожидая. Словно кошка перед броском, выжидающая свой момент. Он опустился рядом с ней, словно хищник крадется к своей добыче. Медленно. Контролируя себя, словно каждый его мускул был натянут, как струна. Футон прогнулся под его весом, словно вздохнул. Ее тепло задержалось в общем воздухе, словно невидимый кокон, гудя чуть ниже порога тишины. Мгновение — и ни один из них не отвел взгляда, словно они играли в безмолвную игру, где проигравший откроет все свои секреты. И впервые за последние дни комната наполнилась тишиной, в которой не было места боли. Сон, наконец, взял свое, словно уставший путник, добравшийся до цели. Сакура проснулась от тепла. И это было не то колючее, раздражающее тепло шерсти на коже, не гнетущая неподвижность спертого воздуха в комнате, запечатанной слишком долго. Нет, это было что-то другое. Что-то более тихое. Близкое. Словно в ее жизни появился личный обогреватель. Тело рядом с ней. Вот оно что! Глаза Сакуры медленно открылись, словно у нее были грузики на веках. Мир был размыт, как акварель, и на мгновение она не узнала потолок — низкие балки, бледная структура незнакомого дерева, мягкие золотые полоски света, прорезающие крышу из окна со ставнями, словно лучи надежды. Ее дыхание перехватило, но лишь слегка, словно она внезапно вспомнила, что забыла выключить утюг. А потом она вспомнила. Гостиница. Город. Футон. Он. Ее взгляд скользнул вниз, словно он был притянут невидимой нитью. Он спал рядом с ней — между ними едва ли умещалась ладонь воздуха, словно они оба экономили место. Одна рука небрежно покоилась поперек его живота, словно он только что закончил укрощать дикого зверя. Одеяло было низко смято вокруг его бедер, как знамя над павшим героем. Его лицо было повернуто к ней, словно он проверял, здесь ли она еще. Саске. В плену Морфея. И на этот раз… он выглядел спящим. Не просто притворялся, чтобы избежать разговоров, не просто отдыхал, чтобы набраться сил — спящим. По-настоящему. Глубоко. Словно провалился в колодец без дна. Резкость, которая обычно прорезала его рот и глаза, словно высеченная стамеской, смягчилась, как масло на солнце. Его ресницы покоились на щеках, как два маленьких полумесяца. Его брови, обычно сведенные в тихом разочаровании или сосредоточении, словно он пытался решить сложнейшую головоломку, наконец-то расслабились, словно он наконец-то сдался. Она таращилась, словно увидела единорога, играющего на балалайке. Смотрела слишком долго, наверное, как сталкер в кустах. Он никогда так не спал. Даже когда они были детьми, он всегда просыпался первым — до рассвета, словно вампир, исчезал прежде, чем они успевали открыть глаза. Она никогда не видела его таким на самом деле. Словно поймала легенду в объектив. Это зрелище вызвало что-то странное в ее ребрах, словно там завелись бабочки, устроившие вечеринку. Ее грудь дрогнула, всего один раз, словно она пыталась сдержать смех. Она сглотнула, словно пережевывала невысказанные слова. Боже, она никогда не сможет ему сказать. Никогда. Ни о том, как ее пальцы жаждали прикоснуться к этой суровой линии его челюсти, словно скульптор желает завершить шедевр, или к мягкой, упрямой арке его брови, словно крыло летящей птицы, или к тому, как его волосы растрепались, когда он перестал притворятся, что он всегда под контролем. Она чуть не улыбнулась. Почти. Словно ее рот сам по себе начал двигаться. Не потому, что это было смешно, словно он споткнулся о банан, но потому, что это было до странного совершенно. Что он боролся с полом два часа — серьезно, кто вообще так спит?! — только чтобы в конце концов сдаться и занять половину ее кровати, как будто это был какой-то военный маневр. Без извинений. Без фанфар. Просто Саске, остающийся Саске. Тактичный до мозга костей. Она не будет дразнить его за это. Ни за что. Ну, может быть, позже. Когда он не сможет сбежать. Но не сейчас. Сейчас она просто наблюдала, словно ученый изучает редкий вид. Слушала тихий ритм его дыхания, словно это была ее любимая мелодия. Чувствовала низкое тепло его тела рядом с собой, словно грелась у костра. Одеяло касалось их обоих, словно соединяло их невидимой нитью, складка хлопка соединялась у колена, общий воздух, где их груди поднимались и опускались, словно они были связаны общим ритмом. Она забыла, каково это — просыпаться в новом месте. Не неправильно — но по-другому. Словно в ее жизни открылась новая глава. Простыни слабо пахли старой рисовой соломой и дымом, словно она заснула в поле. Ее рубашка наполовину задралась на боку, словно пыталась сбежать. Руки болели, словно она таскала мешки с рисом весь день. Во рту было сухо, словно она только что проглотила Сахару. И все же — Все же она чувствовала… Благодарность. За то, что он был здесь, словно ее личный талисман удачи. За то, что он пришел, словно герой из сказки. За то, что он предложил, словно протянул спасательный круг. И не просто путешествие — не просто защиту, план или невысказанное соглашение оставить Коноху позади, словно она была тюрьмой. Но ее. Он предложил взять ее, словно сокровище. Не кого-то другого. И, возможно, она не знала, что это значит. На самом деле, нет. Возможно, она была слишком умна, чтобы делать какие-либо предположения. Возможно, она ошибалась раньше. Возможно, она была полной дурой не раз. Но — Но она могла позволить себе это. Эту тишину, словно они были одни во вселенной. Это утро, словно подарок судьбы. Эту одну маленькую вещь, которую у нее еще не отняли, словно она была ее единственной драгоценностью. Она снова посмотрела на него, словно пытаясь запомнить каждую черточку его лица. И в конце концов, его голос, низкий и бесцветный, как утренний туман, прорвался сквозь тишину между ними, словно рябь на неподвижной воде. — Я что, смешно выгляжу? Словно клоун на цирковой арене? Она слегка вздрогнула, словно ее поймали с поличным. Дыхание замерло за губами, словно она внезапно разучилась дышать. Его тон был не резким, но сухим — полусонный, полуобвиняющий, как будто он слушал все это время, словно подслушивал ее мысли. Как будто он знал. Она подавила ухмылку, словно пыталась поймать бабочку в кулак, прижав ее к тыльной стороне запястья. — Да, — сказала она, достаточно невинно, чтобы получить «Оскар». — Но я знаю, что ты ворчливый по утрам, как старый медведь, поэтому я веду себя уважительно, словно по отношению к королю. Он издал звук. Не совсем слово, словно инопланетное существо пыталось говорить. Не совсем человеческий. Своего рода гортанный стон, который мог означать что угодно, от «нет, я вовсе не ворчливый» до «оставьте меня здесь умирать, пожалуйста». Она выгнулась дугой, словно кошка, потягиваясь до хруста в позвонках и блаженного щелчка в плечах. — Тебе повезло, что я не разрисовала твое лицо, пока ты спал! — заявила она. — У меня было предостаточно времени. Он приоткрыл глаз — лишь узкую щель, достаточную, чтобы бросить на нее ленивый взгляд. — Да ты бы не посмела! — Не посмела? — притворно возмутилась она. — Ох, да ты совсем забыл, кто тут главный, а? Он фыркнул в подушку, снова закрывая глаз. — Как банально. — Говорит тот, кто приватизировал мое одеяло и мой футон! Она тихонько засмеялась — тепло и искренне. Этот звук наполнил комнату уютом, словно маленькое солнце. Сакура села, отбрасывая пряди волос с лица и протирая глаза ладонью. За окном небо из густо-черного превращалось в багряно-синий холст, а первые лучи предрассветного тумана просачивались сквозь щели ставней. Им нужно было двигаться. Впереди — мили дорог, дни пути, леса, тропы и вопросы, которые еще не заданы. Но сейчас… сейчас было чертовски здорово. — Сегодня ты тащишь один из рюкзаков, — объявила она, поднимаясь и снова потягиваясь. — Просто за то, что я была такой милосердной. Он недовольно промычал, садясь медленно и зарываясь пальцами в волосы. — Ты во сне разговариваешь, — пробормотал он. Она удивленно моргнула. — Да ну? — Будто пьяный сверчок! — Прекрати! Он встал, одеяло соскользнуло с колен, и с возмутительным спокойствием принялся искать свои ботинки. Она прищурилась. — Ты назвала мое имя, — невозмутимо заявил он. Она швырнула в него подушку. — Ничего подобного! Он поймал ее, даже не глядя, — рефлексы ниндзя не дремлют! И впервые за целую вечность на его лице промелькнула улыбка. Лишь тень ее. Едва уловимая. Но она заметила. Она почувствовала. И она улыбнулась в ответ. Они покинули город с первыми лучами солнца. Улицы Кашиноуры еще хранили тишину после ночного фестиваля: праздничные знамена уныло висели со стропил, тележки с едой были полуразобраны, а в воздухе еще витал пьянящий аромат саке и жареного масла. Густой туман клубился в нижних переулках, окутывая город пеленой воспоминаний. Пробудились лишь птицы, щебетавшие свои утренние серенады. Саске шел впереди, и лишь мягкий шелест его обуви нарушал тишину. Сакура семенила за ним, дрожащими пальцами застегивая пряжку на рюкзаке. С тех пор как они вышли из города, она почти не проронила ни слова. Впрочем, в этом не было необходимости. Тишина не была тягостной, не давила на плечи. Просто было слишком рано. И ногам предстояло отмерить еще много километров. Но ее мысли бурлили подобно горной реке. В этом утреннем воздухе, в этом их одиноком путешествии, в осознании, что им не нужно быть нигде, кроме как впереди, было что-то, что терзало ее изнутри, словно сотня маленьких иголочек. Она то и дело поправляла ремень на плече, хотя тот и не думал соскальзывать. Завернула рукава. Затянула перчатки. Ослабила их. Наконец, она издала короткий, нервный вздох. — Итак… Цунаде. Саске не обернулся, но она заметила, как его голова чуть наклонилась в знак согласия. — Я имею в виду, — продолжала она, перепрыгивая через неровный участок дороги, — мы действительно это делаем. Мы собираемся найти ее. И когда мы это сделаем, мне придется убедить ее. Во что бы то ни стало. Саске издал невнятный звук в горле. Нейтрально. Сакура нахмурилась. — Как думаешь, с ней сложно договориться? — Она саннин, — ответил он, голос его был бесцветным, но не враждебным. — Это не ответ. Он не замедлил шаг, но его плечи слегка приподнялись, словно он собирался пожать плечами, но передумал. — Ей все равно, что ты ей скажешь. Сакура сузила глаза. — Мне от этого не легче. — Ей не все равно, что ты сделаешь. Это заставило ее замолчать. Туман начал рассеиваться, и сквозь деревья пробились первые лучи солнца, все еще острые, как зубы. Тропа была сухой, местами пыльной. Почти безветренно. Слева они миновали разрушенный храм. Статуя внутри была вся в трещинах, каменное лицо покрыто мхом, а глаз давно не было. Сакура бросила на нее короткий взгляд и прибавила шагу, чтобы идти вровень с ним. — Как думаешь, мы вообще сможем ее найти? Саске не ответил сразу. Она посмотрела на него, ожидая привычного молчания, уклончивости. Но его взгляд был устремлен вперед, на тропу, а голос звучал ровно и тихо. — Итачи умеет искать людей. Если у него есть ниточка, значит, она есть. Она моргнула. Эта смена интонации удивила ее — в ней прозвучала почти нежность. Словно имя вырвалось наружу, пробив броню. Она позволила ему повисеть в воздухе, всего на мгновение. Затем тихо спросила: — Я никогда его не вижу. Саске не сразу ответил. Он не сбавил шаг, и его взгляд был по-прежнему устремлен вперед, но она чувствовала, что он слушает. — Он в АНБУ, — наконец сказал он. — Уже много лет. — Сколько? Он слабо выдохнул. — Он вступил, когда ему было пятнадцать. Глаза Сакуры расширились от удивления. — Пятнадцать? — Он мог бы вступить и раньше, — добавил Саске бесцветным голосом. — Они ждали. Политика. Легкий ветерок прошелестел сквозь деревья, принеся запах мха с лесной подстилки. Солнце пробивалось сквозь листву, мерцая на сосновых иголках и коре деревьев. Сакура смотрела, как свет играет на его плечах. — Значит, он всегда был… каким-то особенным? Челюсть Саске дернулась. — Полезным. Слово прозвучало тяжело. Он не вздрогнул, произнося его, но что-то внутри него словно сжалось. — Раньше я видел его чаще, — добавил он спустя мгновение. — До его ухода. До маски. — Вы не разговариваете? — Нечасто. Все по-другому сейчас. Сакура молчала некоторое время. Деревья сомкнулись над головами, словно ревнивые стражники, процеживая свет сквозь листву бледными, призрачными пальцами. Мимо тянулись ряды каменных надгробий, корни деревьев поглотили их, словно время решило поиграть в прятки. Воздух здесь густел, как изумрудный кисель, неподвижный и зловеще зеленый. — Знаешь, иногда мне думается, — прошептала Сакура, словно боясь разбудить лесных духов. — Если бы у меня был брат или сестра… это вообще упростило бы мою безумную жизнь? Саске, как всегда, хранил молчание, словно он был королем недосказанности, но Сакуру уже было не остановить. Она просто выпускала слова на волю. — Не то чтобы я хотела на кого-то спихнуть ответственность, нет! Просто… чтобы не быть чертовым единорогом. Единственным шансом, единственным примером для подражания. Может, если бы рядом был еще кто-то, я бы не чувствовала себя вечной неудачницей, вечно кому-то что-то доказывающей. Она пнула ни в чем не повинный камень на тропе носком сандалии. — Может быть… может быть, мне бы просто позволили быть собой! Хотя бы иногда! И посмотрела на него, ожидая чуда. Выражение лица Саске оставалось непроницаемым, словно он участвовал в конкурсе каменных лиц. — Так это не работает, — заявил он, словно вынес окончательный вердикт. Сакура удивлённо вскинула бровь. — Наличие кого-то еще просто даст им больше поводов для сравнения, — добавил он, как будто притягивал к себе ещё больше мрака. Сакура склонила голову, словно размышляя над сложным уравнением. — И что, станет хуже? — Станет громче. Его глаза были устремлены вперед, как у лазерного луча. Не дрогнув ни на секунду. — Они не перестанут ждать. Они просто начнут сравнивать, — отрезал он. Она изучала его какое-то мгновение, тишину прорезал только мерный топот обуви по утоптанной земле и редкий шепот ветра в кронах гигантских деревьев. — Это ты сейчас про себя? — спросила она. Тон был не настойчивый, всего лишь заинтересованный. Открытый. Саске ответил не сразу. Его челюсть чуть сдвинулась, почти незаметное движение, словно между зубами что-то застряло, и он решал, стоит ли это выплевывать. И наконец: — Это не то же самое. Сакура нахмурилась. — Но ты же только что сказал… — Я не ты. Ровно. Спокойно. Но не жестоко. Просто захлопнутая дверь. Сакура не приняла это на свой счет. Она понимала, о чём речь — мы не говорим об Итачи. Не напрямую. Они прошли еще несколько шагов, тропа становилась все круче, ведущей в дебри старых деревьев. Воздух становился прохладнее. Земля — мягче. — Но да, — сказал он наконец. — Тишина не исчезает только потому, что в доме есть еще кто-то. Она взглянула на него украдкой. Он не смотрел на нее. Его взгляд снова стал отрешенным, направленным куда-то вниз по тропе, словно он говорил с ней, но лишь наполовину присутствовал в этом мире. — Они ожидают, что ты заполнишь то же самое пространство, — сказал он. — Только тише. Без лишнего шума. С меньшим количеством ошибок. Сакура позволила этой мысли улечься. Затем, тихо: — Звучит изматывающе. Он едва слышно вздохнул. — Привыкаешь. Она поправила свой рюкзак на плече, ее глаза скользили по тропе, но мысли остались позади. — Моей маме… было тяжело меня вынашивать. Ее голос не звучал надломленным. Просто констатация факта. Камень аккуратно уложен на землю. — У нее была какая-то проблема. Какая-то генетическая штука — ее цикл барахлил, ей было трудно вынашивать. Они даже не были уверены, что я выживу. — Пауза. — Наверное, поэтому она так за меня цепляется. Я не просто родилась. Я была… выиграна. После долгой, тяжелой битвы. Она тихо рассмеялась. Звук был пустым, каким-то измученным. — Можно подумать, это должно упростить ситуацию. Саске молчал. — И не то чтобы она была ужасной. Я все понимаю. Честно. Просто… это чертовски сложно. — Ее голос дрогнул на последнем слове. — Иногда я не понимаю, хочет ли она, чтобы я гордилась тем, кто я есть, или чтобы я ужасно боялась этого лишиться. Словно я всегда в одном неверном шаге от того, чтобы растратить единственный шанс, который она едва вырвала. Сандалии зацепились за участок рыхлого гравия. Она все равно продолжила свой путь, как танк, ломая все преграды. — Интересно, что они сейчас делают, — пробормотала она тише. — Злятся? Волнуются? Или выдохнули с облегчением? От него по-прежнему не было ответа. Лишь шорох ветвей над головой да свист чего-то маленького, мелькнувшего в листве. Она не оглянулась. И не ожидала ответа. Но потом… Саске замедлил шаг. И когда она наконец повернулась, он смотрел на нее. По-настоящему смотрел. Не искоса, не наполовину присутствуя, а присутствуя. Глаза темные и устойчивые, нечитаемые, но не холодные. — Это твой собственный путь, — сказал он. Эта фраза попала туда, где она уже и не подозревала о наличии открытой раны. Сакура моргнула один раз, дыхание перехватило в груди. Она промолчала. Но что-то в ее плечах расслабилось. Чуть-чуть. Она снова повернулась к тропе, хоть в ее груди и зашевелилось что-то неопределенное. Воздух стал тяжелее, но скорее ощущалось будто вес перераспределяется. — Я никогда бы не подумала, что ты предложишь мне поддержку, — сказала она. Шаг Саске остался неизменным. Он продолжал идти. Но его голос прозвучал тихо, размеренно, словно каждое слово было выверено с хирургической точностью. — Я знаю тебя лучше, чем кто-либо, кто говорил тебе, что ты не можешь, Сакура. Ее дыхание перехватило. Как будто ее сердце споткнулось на мгновение, а затем продолжило биться — вне ритма, громче, чем раньше. Та тишина, которая не просто эхом отзывается, а резонирует. Она ничего не сказала. Правда осела между ее ребрами, распространяясь как тепло. Как огонь, вспыхнувший вдруг под кожей. И вдруг… Она тихо рассмеялась. — Ты же знаешь, что все считают тебя эмоционально незрелым типом с мечом, травмированным на всю голову и с комплексом бога, да? Саске, как всегда, не обернулся. — Звучит правдоподобно. Ночь опускалась медленно. Сумеречное время, которое впитывалось в верхушки деревьев, словно солнце неохотно прощалось, а тени слишком терпеливо ждали своей очереди. После этого они шли в тишине несколько часов. Усталость, которая не вызывает бурных эмоций, но завладевает всем телом. Ноги заныли в обуви. Икры горели. Плечи провисли под тяжестью рюкзаков, которые внезапно словно стали вдвое тяжелее. Сакура остановилась первой. Запрокинула голову и окинула взглядом темный полог над головой. Последние нити света утонули где-то за деревьями. — До следующего города нам не добраться, — тихо констатировала она. Саске не стал спорить. Это было очевидно. Карта показывала то, что они оба уже знали — слишком много километров неровной тропы, отсутствие нормальных дорог и четких ориентиров. Сакура выдохнула и потёрла шею. — Значит, ночлег? — Да. Саске свернул с тропы и исчез среди деревьев, его шаги слегка похрустывали по опавшей листве. Выбрал небольшую поляну. Он остановился, убедившись, что ее можно разглядеть, и начал готовиться к ночёвке, не говоря ни слова. Она последовала за ним. Саске двигался быстро, расчётливо. Он больше не смотрел на неё. Сразу же принялся осматривать деревья, прислушиваясь к ветру затылком. Он работал молча. Сакура не мешала ему. Она знала его таким. Просто давно не видела. Она встала рядом, чтобы помочь, передала маленький мешочек с растопкой. Ее пальцы лишь чуть коснулись его — случайно, и он даже не вздрогнул. Он был где-то далеко, мыслями не здесь. Она смотрела, как он отодвигает ветку с тропы, его взгляд зорок, челюсть сжата. — Ты в порядке? — спросила она. Он молча кивнул. Но его плечи не расслабились. Его взгляд продолжал метаться, а правая рука давно не двигалась. Что-то его беспокоило. Она чувствовала это, даже если он молчал. Он не говорил о том, что его отец его предупредил. «Эти леса уже не те, что прежде». Саске молчал. Фугаку не объяснил. Он и сам мало что знал. И тут Саске снова поднялся, потянулся к рукояти у бедра, проверил крепления. — Разводить огонь не будем, — наконец произнёс он. Сакура отвлеклась от горелки. — Ты уверен? Будет же холодно. — Согреемся. Она какое-то время смотрела на него, а потом кивнула. Она уже не спрашивала зачем. Лишь убрала горелку. Лес вокруг сгущался в ночи. Птица коротко чирикнула, резко и неумело. А потом снова тишина. Саске подошел к краю поляны, сканируя тени за ее пределами. Он не тяжело дышал, не расхаживал туда-сюда. Но он перенес вес на носки, словно ждал, что что-то выскочит из деревьев, или что-то проснется в нём самом. Он застыл неподвижно на долгое время. Глаза напряжённо всматривались в темноту, вслушиваясь в призраков. — Ложись спать, — тихо сказал он. Спокойно, но не допуская возражений. — Займусь дозором.