О пепле и дыме

В палатке витал густой аромат жасминового чая, приторный, как воспоминание о лете, смешанный с запахом плавящегося воска — словно кто-то решил зажечь все свечи мира разом. Легкий ветерок заиграл с подвешенной связкой крошечных латунных колокольчиков, и их нежный звон встретил Сакуру, пока она, полная какой-то колючей нерешительности, приближалась. Рюкзак давил на плечи, напоминая о бренности бытия, а пальцы нервно теребили ремень — совсем как в детстве, когда ее заставляли есть брокколи. Тканевый навес над головой пестрел вышитыми созвездиями, но такими, каких в реальности не сыскать и с телескопом: кривые, косые, звёзд больше, чем блох у бездомной кошки. Самопал. Чистой воды театральная бутафория, сделанная, чтобы казаться старинной, как бабушкин сундук, набитый пылью и воспоминаниями. Чтобы дурить доверчивых прохожих, внушая им, что магия существует — ну да, конечно, как же без этого! Женщина расплылась в улыбке, увидев Сакуру — наверное, решила, что сейчас сорвет куш. — Чакра в тебе… ого-го! — промурлыкала она. — Так и плещет! Волнами! Неустойчивыми такими… Цунами! Сакура моргнула. — Я вообще-то… — Ты ищешь нечто, — перебила женщина, словно фехтовальщик, одним щелчком запястья складывая веер. — Не кого-то. Не совсем. В глубине души — саму себя. Эврика! Сакура прищурилась. Общие слова. Ни о чём. Размыто, как акварельный рисунок после дождя. Под такое описание подпадает половина людей на этой ярмарочной площади. — Я не за гаданием, — осторожно произнесла она. — Просто мимо проходила. Женщина кокетливо наклонила голову — прямо как кошка, завидевшая мышь. — Все так говорят. Но никто никогда просто так не проходит. Жизнь — это тебе не трамвайная остановка! И прежде, чем Сакура успела развернуться и сбежать — спасаться от этой гадалкиной тягомотины, как от чумы, — — Но я сделаю тебе первое предсказание бесплатно! Мельком. В качестве любезности. Щедрый жест, не правда ли? Сакура замялась. За спиной шумела площадь — шкворчало масло во фритюрницах, доносился чей-то пьяный смех, фальшивая флейта завывала над прилавком со специями. Спину приятно грело солнце. Саске уже, наверное, ждет. Наверняка ворчит, как старый дед, потерявший свои тапки. Но она села. Не то чтобы с большим энтузиазмом. Скорее, как на раскаленную сковородку. Просто присела на краешек подушки, подогнув ноги под себя, как боец, готовый в любой момент вскочить и дать деру. Руки женщины замелькали, как крылья колибри. Она смахнула чашки в сторону, выложила в ряд пять маленьких камней, а затем обвела их кругом чем-то, напоминающим чёрный песок. Сакура снова прищурилась. Что это за вуду-магия в стиле огородного пугала? Женщина ткнула пальцем в первый камень. — Ты за кем-то охотишься. Это же очевидно, как прыщ на носу. Сакура чуть заметно выдохнула. — Вы уже говорили это. У вас что, словарный запас, как у рыбки Дори? — За кем-то сильным, — продолжила женщина, игнорируя сарказм Сакуры. — Но сила — это иллюзия. А иллюзии, знаешь ли, отбрасывают длинные тени. Как у слона! Сакура промолчала. Ладно, посмотрим, куда эта шарлатанка клонит. Женщина изобразила извиняющуюся улыбку. — Я могла бы сказать больше. Но видения, которые глубоко… ну ты понимаешь. — Она открыла ладонь. — Монетку за ясность. Вот оно. Развод чистой воды. Сакура подавила желание закатить глаза. Запах благовоний начинал раздражать нос. Хотелось чихнуть, как от жгучего перца. — Дай угадаю, — сказала она. — Чем больше заплачу, тем глубже пророчество? Или это просто жадность в маске прорицания? — А разве не всегда так? — беззаботно ответила женщина. — Даже на войне. Платишь больше — видишь больше. Всё просто, как дважды два! Сакура пристально посмотрела на неё. Она могла бы просто встать и уйти. Это всё — бред сивой кобылы. Постановочная лавка в скрытом городе, построенном на секретах и лжи шиноби. Никакой магии, только ловкость рук и никакой чакры. У женщины не было заметной чакроподписи, она не чувствовала в ней кейкке генкай, вообще никакого ощущения опасности. Просто театральность, как дешевый спектакль в захудалом театре. Она уже собралась подняться — Но выражение лица женщины вдруг изменилось. Не то чтобы резко. Скорее, как будто кто-то бросил в ее глаза горсть песка. За ними появилась какая-то странная тяжесть. Она потянулась к камням. Её пальцы задергались. — Я дам тебе одну истину, — сказала она. — Бесплатно. Но ты будешь слушать. Без всяких там «а если» и «может быть». Сакура моргнула. — Хорошо. Женщина наклонилась вперед — веер сложен, руки открыты. Голос понизился, из него исчезла вся театральность, как будто она сбросила маску. И она начала: отмечена кровью ты была, задолго до того, как тебя назвали и принесешь ты ему такую скорбь, какой не учила ни одна война смерть не заберет того, что безумие забирает первым никакое дитя не должно родиться под тенью столь широкой даже сильные забывают бежать, когда будущее разбивается вдребезги что-то в тебе будет молить, чтобы его сломали, прежде чем оно сломается само так что они станут твоей погибелью — точно так же, как ты станешь их Последнее слово повисло в воздухе, как гильотина, готовая обрушиться. Женщина дрожала, тихой, нервной дрожью, что живет в сухожилиях. Глаза расширились и остекленели, уставившись в никуда, словно она увидела привидение. Пальцы продолжали касаться края стола быстрыми, повторяющимися движениями — большой палец к ногтю, ноготь к большому пальцу. Словно она больше не чувствовала своих рук. У Сакуры перехватило дыхание. Что-то было не так. Больше, чем просто «не так» — неестественно. Как будто голос, который говорил через женщину, не принадлежал ей. Как будто она была сосудом, и то, что использовало её, теперь ушло, оставив после себя только пустую оболочку. Затем женщина прошептала: — …Твоё будущее темно. Ее голос сломался на последнем слове — темно, словно произнесение его обжигало язык. Сакура выпрямилась, теперь уже настороже. Что-то внутри неё отшатнулось. Не в теле — в самом центре, в том тихом месте, куда не могла проникнуть чакра. Слова женщины рухнули куда-то глубоко, в самое незащищенное место, поразив то, что, как она и не подозревала, было таким мягким. Сакура почувствовала, как это расцветает, как синяк под кожей: холодное, невидимое, медленно расползающееся. Она говорила себе, что это чушь — дешевый мистицизм, просто совпадение, обличенное в стихи, — но дыхание все равно стало поверхностным. Как будто будущее на секунду приоткрыло дверь и показало ей что-то черное в своей пасти. Что-то с ее именем на нем. — Я не знаю, в какую игру ты играешь, — сказала она, голос низкий, ровный. — Но ты ошибаешься. Женщина не смотрела на неё. Она снова суетилась — поправляла камни, разрушая узор, размазывая песок тугими, тревожными петлями. — Я видела это, — бормотала она. — Ты ничего не знаешь, — сказала Сакура, ее брови сошлись от подступающего беспокойства. Руки женщины замерли. Затем, медленно, её голова поднялась — и её глаза нашли глаза Сакуры, как стрела, вонзающаяся в мягкое дерево. Взгляд, холодный, как лед, пронзительный, как удар молнии. — Вы станете смертью друг для друга. Сакура застыла, словно ее окатили ледяной водой. Тон снова изменился — теперь холодный, ясный. — Ты разорвёшь его на части, — выдохнула женщина, — любовью, которая не знает, как оставаться мягкой. И он сделает то же самое с тобой. Вы сожжёте всё дотла, просто пытаясь прикоснуться друг к другу. Это как обнимать кактус — вроде прикольно, но потом очень больно! Рука Сакуры, словно сжатый бутон ядовитой розы, замерла у бедра, готовая распуститься шипами. Слова бились в горле, как разъярённые осы, жаждущие жалить. Но — БАМ! — Тёплая, знакомая до мурашек рука опустилась ей на плечо. Властно. Безапелляционно. Как будто ставит клеймо: «Моё!». Сакуре не нужно было гадать, кто это пожаловал. Воздух вокруг мгновенно загустел, словно в него вылили тонну мёда. Тишина? Нет, это был звенящий, давящий гнёт. Казалось, кабинка просела в самый ад. Как будто в кадр влез слон! Саске присел рядом, так близко, что край его плаща коснулся подола её юбки, а аура его тепла обжигала даже сквозь ткань. Голос прогремел низко, как гром из-под земли. Без молний, пока. — Довольно. В этом слове была такая власть, что даже мухи замерли в полёте, боясь нарушить его величество тишину. Глаза бабки-гадалки резко взметнулись вверх — и пригвоздились. Она узрела его. Да так, словно увидела самого Люцифера на пикнике! И какая бы там ни была жалкая ниточка, удерживающая её рассудок на плаву, лопнула, словно пережжённая спичка. Она шарахнулась назад с такой скоростью, что опрокинула чашку с чаем. Кипяток пролился на полированный стол, и комната наполнилась призрачным танцем пара. Руки её заметались, пытаясь поймать равновесие, но пальцы, словно когти, царапнули лишь чёрный песок, стирая символы, разрушая круг, начертанный, видимо, для вызова самого Сатаны на чаепитие. — Ты… — прохрипела она, голос хрипел, как старый патефон. — Тебе здесь быть нельзя! Это моя вечеринка! Взгляд её был безумным, как у белки, объевшейся орехов с бродильным эффектом. Чистый, неподдельный ужас. И осознание. Теперь она смотрела не на парня с угревой сыпью. Не на заплутавшего туриста. Она разглядела что-то древнее, закутанное в человеческую шкуру. Что-то вроде ходячей мумии фараона! — Ты тот, кто всё это разматывает, — прошептала она, словно выдавая страшную тайну. — Ты — разрушение, ходячий армагеддон, конец света в чёрном плаще! Сакура, инстинктивно, сделала полшага назад. Рука Саске последовала за ней, по-прежнему контролируя её, словно джойстик. Но тут взгляд гадалки метнулся к Сакуре. И её лицо сморщилось в гримасе злобы, как старый кислый лимон. — А ты, — прошипела она, будто змея, — думаешь, ты в безопасности? Ха-ха! Наивная дурочка! Голос её превратился в яд — горький, отточенный, словно годами вымачивался в уксусе. — Ты не его будущее. Ты — его погибель! Ты будешь ползать всю свою жизнь, пытаясь дотянуться до его силы — а когда доползёшь, от вас двоих останутся только мокрые места! Будете ползать, как слизняки, оплакивая свою жалкую судьбу! Сакура напряглась, как натянутая струна. Челюсть её сжалась, словно тиски. Кулак сжался так, словно она пыталась раздавить в нём целую планету. Она не моргнула. Но Саске моргнул. Его голова слегка повернулась — ровно настолько, чтобы гадалка уловила это движение. И этого оказалось достаточно. — Убирайтесь от меня! — завопила она, отчаянно отшатнувшись. Веер её, как подкошенный, рухнул на пол и несколько раз крутнулся по камню, как сломанный компас, показывающий направление в преисподнюю. Толпа вокруг оживилась, как муравейник, который пнули сапогом. Головы поднялись. Шаги замедлились. Шум улицы сменился с привычного гула на настороженное шипение змей. Саске стоял неподвижно, как скала. Его пальцы нервно теребили край плаща. Кто-то явно пересмотрел фильмов ужасов! Бабка-ясновидящая снова указала на него, дрожа всем телом, словно осиновый лист на ветру. — Он — ходячее проклятье! Не подходите к нему, если вам дорога ваша жизнь! Сакура сглотнула, с трудом проталкивая комок страха. Пальцы её сжались так, что побелели костяшки. Затылок горел, в ушах звенело от нарастающей тишины вокруг. Это была музыка перед бурей. Голос гадалки опустился до шёпота, зловещего, как вой старой ведьмы в Хэллоуин. — Вы погубите друг друга. И будете называть это любовью, пока это происходит. Запомните мои слова! Ха-ха! Саске просто смотрел на неё. Просто смотрел. Испепеляющим взглядом. И цвет его глаз изменился — яркий, чистый красный, как свежая кровь под стеклом. Три томоэ вращались в медленной, терпеливой орбите, словно у них было всё время мира. Часики тикали. Бум! Бабка снова споткнулась, отшатнувшись, руки ее тянулись к небу, словно прося пощады у высших сил или пытаясь отбиться от невидимых демонов. Дыхание было частым, прерывистым. И улица преобразилась. Как будто кто-то нажал кнопку «ПАУЗА» в безумном кино! Двое шиноби через площадь распрямились, как по команде. Мужчина в плаще возле прилавка резко развернулся к ним, пальцы уже играли с рукоятью куная в кармане. Торговец, словно загипнотизированный, бросил попытки натянуть тент и замер, словно статуя. Десятки глаз теперь следили за каждым их движением. Гул толпы стих. Остался только плеск воды в канале — рябь на камнях, отражающая свет фонарей. И затем, низким, размеренным голосом, достаточно холодным, чтобы заморозить ад, Саске произнёс: — Мы здесь закончили. Представление окончено, занавес! Он чуть повернул голову к Сакуре. Голос его стал настолько тихим, что услышать могла только она. — Пошли. Сакура едва заметно кивнула. Но гадалка не собиралась сдаваться без боя. — Они лжецы! Не верьте им! Оба прокляты! Даю вам слово! И в этот момент кто-то крикнул сзади: — Эй, остановите их! Не дайте им уйти! Бабка, словно одержимая, рванулась вперёд. Она потянулась к столу, к камням, к чему-то невидимому, но её пальцы только пропахали борозды в песке. И тут раздался оглушительный треск. Рука Саске, уже не церемонясь, обхватила Сакуру за талию, и они сорвались с места, как сорвавшийся снаряд! Прямо в переулок — плечи напряжены, сандалии скользят по мокрому камню. За спиной улица взорвалась хаосом. Крики. Падающие стулья. Лезвие, выхваченное из ножен. Котелок, с грохотом покатившийся по мостовой. И только водопад монотонно ревел вдалеке — неизменно, равнодушно, словно он был свидетелем этой сцены уже миллион раз. Они шли быстро. Саске вырвался вперёд на полшага, тело слегка наклонено, плащ метёт пыль. Шаги Сакуры чётко отбивали ритм, сандалии скользили по неровному камню. Одним плавным движением она накинула капюшон на голову, заправив выбившуюся прядь за ухо, как будто её делали массаж горячими камнями. Он сделал то же самое. Ни слова. Только шуршание тёмной ткани и едва слышный звук шагов. Переулок, в который они свернули, был настолько узким, что если б они захотели потанцевать танго, им было бы тесно. Фонари, висящие на веревках, отбрасывали жуткие золотые полумесяцы на стены, но свет не приносил никакого утешения, только давил на плечи. Позади них: Шаги. Быстрые. Слишком много. Неорганизованные. Просто люди, которым интересно. — За нами следят, — прошептала Сакура, не поворачивая головы. Голос Саске был низким, как рычание дикого зверя. — Вот что происходит, когда людям не хватает острых ощущений. — Он оглянулся один раз, ровно настолько, чтобы увидеть мелькание движения за углом. — Они сначала хватают, а вопросы задают потом — если вообще остается о чём спрашивать. Сакура не ответила. — Мы не дадим себя схватить так далеко от дома, — добавил он. Всё началось с того, что из-за угла, словно из преисподней, вынырнула первая тень — скоростная тварь в плаще, с клинком, болтающимся за спиной, как забытая печаль. А потом их стало две. Затем четыре! Казалось, они плодятся, как кролики, скрещенные с ниндзями. И вот тут-то и начался карнавал бега! Саске, как гепард, ухватил её за запястье и рванул вперёд, сандалии зашлёпали по мокрому камню, словно отбивали безумный ритм смерти. Переулок выплюнул их на открытую лестницу, змеёй взбиравшуюся вверх по резной стене. Жаровни, как глаза демонов, сверкали, а обереги, словно пьяные марионетки, трещали на ветру, когда они проносились мимо, словно кометы, спасающиеся от апокалипсиса. Крик взлетел, как чайка, преследующая корабль. Потом ещё один, будто хор демонов решил устроить им серенаду. Сталь взвыла, вырвавшись из ножен. Кто-то рявкнул на диалекте, который она не понимала, но инстинктивно чувствовала — это не комплимент! Они карабкались вверх, будто спасались от гравитации. Ноги Сакуры горели, словно их окунули в лаву. Лёгкие кричали о пощаде. Но она упрямо держала темп, будто внутри неё завёлся двигатель на нитроглицерине. Саске, словно горный козёл, первым достиг вершины лестницы… и замер, как громом поражённый. Три наёмника, словно вырезанные из камня, стояли на террасе, ожидая их, будто VIP-гостей на званом ужине. Высокие, закованные в слои льна и кожи, полускрытые в тенях, с глазами острыми, как бритвы, и клинками, обнажёнными, словно зубы хищника. Один из них, словно ведущий в этом мрачном балете, шагнул вперёд. — Вам двоим нужно пойти с нами. — Его голос был холоден, как дыхание мертвеца. Саске поднял глаза — медленно, как будто поднимал тяжёлый занавес. И когда его глаза открылись — Они упали. Все трое. Как марионетки, у которых злой кукловод перерезал нити. Как статуи, внезапно забывшие, как стоять. Их оружие загрохотало о камни, словно гром в ясный день. Один мужчина рухнул на колени со звуком, похожим на последнюю молитву, и остался там, голова склонилась вперёд, словно он плакал о своей нелёгкой судьбе. Другой дёрнулся один раз — затем рухнул на бок, тяжело дыша, но ничего не видя, словно его сознание решило сбежать в отпуск. Сакура затормозила рядом с ним, грудь часто вздымалась, словно пыталась вырваться наружу. Она посмотрела на них — затем на Саске, в её глазах читался вопрос: «Что, чёрт возьми, только что произошло?!» — Что ты?.. Он не ответил. Не моргнул. Просто снова протянул руку и схватил её за локоть, как будто ничего особенного не случилось, и потащил дальше, потому что знали, что самое интересное ещё впереди. С крыши слева, словно зловещие птицы, полетели два куная. Саске, словно тень, потянул её вниз, плащ взметнулся, как крылья ночи, когда они нырнули под деревянный навес. Клинки с лязгом врезались в дверной косяк позади них, расколов лак и оставив две глубокие щепки там, где только что была её голова. Похоже, эти ребята не шутят! Она не произнесла ни слова. Просто доверилась ему, как альпинист — своей верёвке. И они снова двинулись. Вниз по ещё одному пролёту лестницы, словно убегали от самих себя, затем через подвесной переход над светящимся каналом. Бумажные фонари раскачивались вслед за ними, словно пьяные светлячки, мягко ударяясь о верёвки. Под ними, в тёмных водах, свет огней рябил, словно внизу дышало нечто зловещее. Кто-то, явно полный решимости, попытался отрезать им путь на следующем углу. Саске не остановился. Просто бросил на него взгляд — и мужчина рухнул на пол на полпути, лицом вниз на камень, словно получив внезапный вызов на ковёр к боссу. Даже не шелохнулся. Сердце Сакуры подпрыгнуло до горла. Что, чёрт возьми, он делает? Она оглянулась через плечо — теперь их преследовали шесть, может быть, семь фигур. Ни на одном из них не было протектора деревни. Все они двигались с одинаковой хищной походкой, словно стая голодных волков. Звук погони нарастал — сапоги, проклятия, сталь, скребущая камень, словно когти демонов. Шёпот рынка превратился в крик. Двери захлопывались, словно ловушки. Тканевые занавески резко закрывались, словно в театре, где закончилось представление. Кто-то опрокинул поднос с керамическими мисками, и звук эхом разнёсся по переулкам, как выстрелы, возвестив о начале охоты. Они снова свернули, словно белки, удирающие от разъярённой собаки. Мимо занавеса из висящих нитей, пропитанных сандалом, которые пахли экзотикой и опасностью. Через туннель, вырезанный спиральным рельефом, словно в животе гигантского червя. По низкому мосту из чёрного камня, испещрённому выцветшими рунами, словно символами забытой эпохи. — Они отрезают нам путь спереди, — задыхаясь, сказала Сакура, словно задыхалась от нехватки кислорода. — Тогда мы прорвём линию, — сказал Саске, его голос был холодным, как арктический лёд. Но три фигуры блокировали арку впереди, словно мрачные привратники в мир иной. И все трое упали. Тела напряжены, словно струны, натянутые до предела. Руки застыли, словно в последней отчаянной попытке схватить воздух. Глаза открыты, но смотрят в пустоту, будто их души сбежали, оставив только пустые оболочки. Как статуи, застигнутые на полпути движения, словно время решило сыграть с ними злую шутку. Сакура не говорила. Не могла. Она не знала, что хуже — скорость, с которой это происходило, или последовавшая за этим неподвижность. Хватка Саске на её запястье усилилась, словно он боялся её потерять. Он потянул её под висящим знаком и через полуразрушенный переход из скрипящих досок и свёрнутой верёвки. Всё это застонало под их ногами, словно старый призрак, недовольный нарушением его покоя. Ворона сорвалась с ближайшей крыши, словно предвещая беду. И затем — крик, эхом разнёсся далеко позади. Затем ближе, приближался, словно неотвратимая волна. — Они направляются к внешней стене! — Отрежьте им путь у ворот! Голос Саске прозвучал низко, резко у её уха, словно шипение змеи. — Ещё один поворот. И мы доберёмся до неё. Сакура кивнула один раз, едва заметно, её глаза были полны решимости. Приблизился следующий угол. Узкий переулок, выложенный мокрой глиняной плиткой и мхом, словно ловушка, расставленная самой природой. Они побежали к нему, словно кони, несущиеся к финишной прямой. А позади них поднялась вся деревня, словно разбуженный улей, полный разъярённых пчёл. Звуки были внезапными и многочисленными, словно симфония хаоса. Далёкий колокол, не ритмичный, а панический, словно крик о помощи. Шаги по камню, словно топот копыт надвигающейся армии. Скрежет металлической решётки, которую распахнули, словно выпустили зверя из клетки. Где-то кто-то кричал приказы на диалекте, который Сакура не узнала. Но важны были не слова, а каденция. Срочная. Тренированная. Похоже, им придётся столкнуться с чем-то куда более серьёзным, чем просто кучкой наёмников. Они достигли дальнего конца переулка как раз в тот момент, когда стена канала резко оборвалась под ними, словно мир решил подкинуть им ещё одну проблему. Деревянная опорная балка треснула, словно кость под ударом молота. Саске не колебался. Он перепрыгнул через низкий выступ одним плавным движением, словно кошка, приземлившись в грязь внизу с едва слышным стуком, как ниндзя, вырвавшийся из теней. Сакура последовала за ним, резко присев рядом, как будто готовилась к спринту. Грязь брызнула ей на ногу. Колено ударилось о камень. Она этого не почувствовала. Адреналин затмил всё. Впереди тропа снова изогнулась, сужаясь в крутой подъём, опутанный спутанными корнями и низко свисающими ветвями, словно дорога в царство фей. Она мгновенно узнала это место и поняла, что это их единственный шанс. — Пещера! — ахнула она, словно выдохнула своё последнее слово. Глаза Саске один раз вспыхнули, словно он оценил её слова. — Двигайся. Они рванулись вперёд, дыхание стало ещё более учащённым, словно они соревновались с ветром. Воздух стал холоднее, словно они приближались к царству мёртвых, когда они достигли зазубренного входа в проход, наполовину скрытого за занавесом из папоротников и мокрого камня, словно входа в секретный мир. Рёв водопада здесь был оглушительным, гром давил на кости, словно призывая духов этой земли. Сакура резко остановилась прямо перед точкой печати, её руки уже летели, складывая знаки, словно она дирижировала невидимым оркестром. Она ударила ладонью по скале, чакра пульсировала вперёд точным, отточенным выбросом, словно лазерный луч. Ничего не произошло. Камень остался твёрд, как будто насмехался над ней. Водопад даже не дрогнул. — Что… Саске уже был рядом с ней, его рука грубо сжалась вокруг её, возвращая пальцы на место, словно он пытался вдохнуть в неё жизнь. — Ещё раз, — сказал он, его голос был напряжённым, как натянутая тетива лука. Его чакра хлынула через неё — прохладная, острая, слишком контролируемая, чтобы быть утешительной. Он наложил её под её собственную и двинул их руки вместе, словно они были одним целым. Печать. Печать. Печать. Печать. Снова и снова, словно молитва, произнесённая в отчаянии. И снова ничего. Сакура почувствовала это как пощёчину, словно её надежда была растоптана. Её сердце подскочило до горла. Её рука опустилась на дюйм, дрожа, словно умирающий лист на ветру. — Что с ней не так?.. — прошептала она, словно боясь услышать ответ. Саске выдохнул, тихо и опасно, словно гнев закипал внутри него. — Я не знаю. — Я делаю то же самое! — крикнула она в отчаянии, словно пыталась убедить в этом саму себя. Но они оба знали, что это не имело значения. Что-то было не так. Позади них по узкому проходу эхом раздался мокрый хруст, словно кто-то или что-то подбиралось всё ближе. Саске резко обернулся — меч уже был выхвачен со свистом стали, как будто он ждал этого всю свою жизнь. Его стойка опустилась, ноги вычертили линии на мшистой земле, словно он готов был к последней битве. Ещё шаги. Быстрые. Слышно, как преследователи уже совсем близко — Они идут как слепые котята, — процедила Сакура, её взгляд, словно испуганная лань, метнулся к изгибу тропы. — Глаза, словно кто-то выключил свет! — Не время строить из себя пророка, — огрызнулся Саске, в его голосе сквозило напряжение, как у натянутой тетивы. Первый наёмник вынырнул из-за угла, словно черт из табакерки. Его клинок тускло поблескивал, покрытый патиной старой ржавчины и окутанный аурой чакро-помех. Второй возник следом, а за ним и третий — словно тени, выползающие из преисподней. Ни слова! Их рты — безвольные прорези, но движения — выверенные, хирургически точные, будто их вели по ниточкам. Тренированные до костей. Искажённые, словно отражение в кривом зеркале. Саске пришёл в движение — мгновенно! Он перестроился, словно замок, захлопнувшийся в самый ответственный момент. Тело повернулось на полшага, ноги нашли мёртвую хватку на скользком склоне, а меч, словно молния из ножен, наполовину вырвался наружу, прежде чем первый наёмник успел приблизиться. Столкновение не сотрясло горы. Просто металл пропел злую, короткую серенаду, сплетаясь в танце искр. Саске парировал первый удар плашмя, отправив клинок нападавшего в бешеный полёт в небеса, нарушая его шаткое равновесие. Резкий поворот запястья, разворот бедром, и вот уже враг сдавленно хрипит под его коленом, вдавившись в землю, словно сочная ягода. А второй уже тут как тут! — Не стой столбом! — рявкнул он Сакуре, клинок, словно жидкий огонь, выскользнул из ножен в смертоносной дуге, срезав оружие второго нападавшего у самой рукояти. «Оп! И ты без зубов!» Сакура вздрогнула, но её пальцы продолжали вычерчивать печати, словно рисуя заклинание на холсте воздуха. Третий наёмник бросился вперёд с неумолимостью локомотива. Саске увернулся — едва-едва, словно танцор, избегающий столкновения, — схватил нападавшего за запястье и с оглушительным стуком впечатал его лицом в каменную стену пещеры. Тот даже не пикнул! Словно резиновый! Затем четвёртый. Пятый. И… это начинает напоминать бесконечный конвейер незваных гостей! Сзади всё больше шагов царапали мокрый камень, словно гигантские когти. Тени скользили в тумане, бесшумные, но неправильные, словно что-то сломалось в самой их сути. Теперь Сакура это видела! Они не моргали! Ни разу! Их тела — послушные инструменты в руках безжалостного кукловода, а лица — пустые маски, за которыми скрывается… ничего. — Саске… — прошептала она, печати снова начали складываться, словно оригами из чакры. — Ещё не время! — прорычал он в ответ, отбиваясь, как лев в клетке. Но их становилось всё больше! Двое против одного превратились в троих, а потом и в целый хоровод безумных клинков. Местность сузилась до размеров мышеловки, а туман, этот коварный предатель, превратил землю под ногами в каток. Меч Саске снова изогнулся, отражая нож, нацеленный в его бок, и его пятка предательски поехала на коварном мху. И вот тогда ОН появился! С левого склона, словно вынырнув из самой горы, плечом упёршись в камень, плащ в зловещих полосах грязи — тот самый мужчина, которого они видели утром. Учиха! Его чакра обрушилась на поляну, как удар грома, сотрясая воздух и заставляя сердца бешено колотиться в груди. Чистые, чёрные глаза, словно два тёмных омута. Тот же гребень, едва заметно вшитый в шов плеча. — Уходите! — прорычал мужчина, его голос сорвался от переполнявшей его силы, словно плотина, готовая рухнуть. — Я займусь ими! Саске повернулся — всего на мгновение, ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом, обменяться молчаливым обещанием — и кивнул. Одного раза было достаточно. Он вернулся к Сакуре в три стремительных шага, словно гепард, преследующий добычу. Она всё ещё колдовала над своей печатью, тяжело дыша, чакра вспыхивала неровными импульсами, словно сердце, отчаянно пытающееся угнаться за бешеной скачкой. Слишком много сосредоточения, слишком мало веры. Саске сжал её руку так сильно, что она почувствовала, как косточки её пальцев хрустят, и снова прижал её ладонь к своей. Его голос прозвучал приглушённо, но в нём чувствовалась такая стальная уверенность, словно он ковал клинки одним лишь взглядом. Как приказ, граничащий с мольбой. — Вместе. И она сделала то, что казалось невозможным. Глаза сузились, дыхание затаилось, пальцы вцепились в его руку. Она заглушила крики, доносившиеся сзади — грохот падающих тел, шипение дзюцу, рассекавших влажный воздух, словно лазерные лучи. Крик тумана, зов горы. Всё это перестало иметь значение. На этот раз её чакра не просто плелась в хвосте за его силой. Она слилась с ней. Зафиксировалась на нём, словно компас, нашедший свой Север. Она перестала подвергать сомнению ритм, перестала мучить себя мыслями о точках давления и векторах потока. Она просто доверилась ему! Доверилась его силе, его чутью, его непоколебимой уверенности. Земля под их ногами запульсировала, словно живое существо. И водопад разделился! Так же, как и раньше, словно внезапная трещина, расколовшая горло мира. Свет и тепло хлынули потоком, словно из гигантского, только что открытого портала. Туман отслоился, словно дыхание, втянутое слишком быстро. Пора! Сакура отпустила его руку. — Бежим, — выдохнула она, её голос охрип от напряжения, но в нём звучала непоколебимая уверенность. Саске не колебался ни секунды. Они помчались вперёд, словно выпущенные из лука стрелы! Сквозь свет, в темноту, между рёбрами горы, слыша шёпот ветра и отблески факелов. Позади них водопад снова сомкнулся, словно гигантский занавес, опустившийся после окончания спектакля. И мир снова погрузился в тишину. Они не останавливались, пока склон под ногами не стал более мягким, словно под их весом гора решила немного смягчиться. Камень уступил место корням, а корни — вязкой, пахнущей землёй грязью. А затем начался лес. Старый, как мир. Высокий, словно небоскрёб. Ветви сплелись над головой в такой густой полог, что само небо казалось фильтрованным, словно они смотрели на мир через толщу воды. Мох густо покрывал кору деревьев, образуя причудливые узоры, словно вены на коже великана. Воздух висел, влажный и тяжёлый, в их горле, пропитанный запахом меди и гниющей сосны. Преследователей не было. Но они по-прежнему молчали, словно давая отдышаться не только телам, но и душам. В конце концов, они сбавили темп и перешли на более неторопливый шаг. Саске двигался рядом с ней, и теперь она могла слышать его дыхание. Не громко. Но оно было! Чуть громче, чем обычно. Его плечи были более напряжёнными, чем час назад, а шаги немного сбивались с ритма. Он не хромал. Но и уверенности в его походке поубавилось. Сакура наблюдала за едва уловимым смещением его позвоночника, пока они шли по склону, усыпанному листьями и усеянному скользкими камнями. Его чакра была истощена, словно её выпили до дна. Она чувствовала это! Как угли, тлеющие под пеплом, вместо бушующего пламени. Всё ещё есть, но притуплена под толстым слоем усталости и работает на одних лишь инстинктах. Он никогда не признается в этом! Это не в его правилах! Они продолжали идти, погружённые в свои мысли. И наконец, после почти двадцати минут блуждания по таким густым зарослям, что они цеплялись за её бёдра, он нарушил тишину. — Там лодка. Сакура моргнула. — Что? Ты про что вообще? Саске продолжал идти, словно его подгонял сам рок-н-ролл судьбы. — Он говорил о лодке, спрятанной у нижнего канала. Местные, знаете ли, контрабандисты выходного дня, используют её, чтобы обойти восточный хребет. Держитесь крепче, люди — два дня срезаем с маршрута! И никаких назойливых охранников! Её ноги чуть не сыграли с ней злую шутку на мокром камне, но она выстояла, словно опытный акробат. — Ты имеешь в виду того утреннего парня, который выглядел так, будто только что сбежал из цирка? Он удостоил её лишь одним кивком, как будто от этого зависело спасение мира. — И, по-твоему, с ним всё путём? Не превратится ли он в тыкву? Саске не спешил с ответом. Тропа вдруг нырнула вниз, а затем выровнялась, словно американские горки, решившие передохнуть. Корни змеились по земле, как ребра скелета, вылезшего на прогулку. — Он был одним из старых приятелей Итачи по АНБУ, — наконец выдавил Саске, голос ровный, но суше, чем Сахара в полдень. — Если понадобится кого-то убрать, он это сделает. Без вопросов. Эта новость заставила её замолчать на мгновение, как будто ей выключили звук. Она сглотнула — тихо, словно мышка, — но комок застрял в горле, словно пробка. Лес вдруг стал казаться холоднее, ближе, как будто он хотел обняться до смерти. Мысль о таком типе, крадущемся за ними в темноте, с клинком, готовым к любым фокусам, немного пугала. Сакуру передёрнуло, прежде чем она успела это остановить. Саске даже не взглянул на неё. — Он семья, — сухо произнес он, словно выплёвывал косточки от вишни. — Не трать энергию на переживания о нём. С ним всё будет окей. Наверное. Они продрались сквозь еще один участок джунглей — густой, словно суп из иголок, — и нырнули под низкий скальный навес, скользкий, как мыло. Воздух стал тяжелее, влажнее, словно они окунулись в аквариум. Звук воды стал оглушительным, словно оркестр у водопада. Сакура замедлила шаг, глаза пытались договориться с тенями. Затем она заговорила, теперь тише, как будто боялась разбудить лесных духов. — Как думаешь, а что, если она что-то увидела? Саске посмотрел на неё, как на инопланетянина. — Гадалка, — пояснила она. — Ты ведь слышал, что она мне напророчила. Он снова отвернулся, словно на него напала аллергия на правду. — Она просто тянула время ради монет. Ничего личного, просто бизнес. — Ты не думаешь, что хоть что-то из этого было правдой? — Ничего. Это просто торговля. Обман чистой воды. — Это не было похоже на торговлю, — пробормотала Сакура, её голос упал до шёпота. — Скорее на предупреждение. Знак свыше, не иначе. Он молчал, словно обдумывал, стоит ли вообще отвечать. Затем, тише, словно делился секретом: — Я слышал и похуже от людей, которые меня знали слишком хорошо. Она немного скривилась от этих слов, словно услышала фальшивую ноту. Но не остановилась. И они шли, пока небо не превратилось в чернильную лужу. Лес постепенно редел — без резких перемен, просто деревья давали друг другу больше личного пространства, ветви расходились, словно после долгой ссоры. Земля под ногами стала мягче, словно они шли по матрацу, мох сменился густой травой и широкими листьями, поблёскивающими от росы, как будто их посыпали бриллиантовой пылью. Воздух тоже изменился — стал тяжелее, солоновато-сладким, пахнущим дымом и речным илом, словно варили колдовское зелье. К тому времени, когда последний оттенок синего покинул облака, река показалась во всей красе. Они увидели лодку с вершины хребта, словно она ждала их, как приз на финише гонки. Она медленно покачивалась у края причала, танцуя в широком изгибе канала. Среднего размера, с длинной крытой средней частью и низкими деревянными бортами, словно построенная для шпионажа, а не для перевозки грузов. Тонкие факелы освещали тропу, ведущую к ней, их пламя извивалось в стеклянных кожухах, которые преломляли свет, словно волшебные кристаллы. Несколько путешественников уже ждали — небольшие группы, фигуры в плащах, торговцы с огромными рюкзаками, словно они собирались в поход на Эверест. Один мужчина сгорбился под свёрнутым ковром, притороченным к его плечам, словно он пытался нести на себе весь свой дом. Женщина несла охапки трав в обеих руках, босая, с закатанными рукавами, словно только что убежала с поля. Никто не задерживался, словно боялись, что их увидят. Начальник причала стоял у входа на трап, как Цербер, принимая монеты без слов. Мальчик рядом с ним считал головы палкой по грязи, словно подводил итоги дня. Саске замер, одна нога застыла над каменным выступом, словно он разучился ходить. Его дыхание было ровным, но не глубоким, словно он сдерживал его, а не дышал. Его чакра лежала плоско и холодно, словно змея, свернувшаяся в клубок. Сдержанная, но угрожающая. Он едва заметно вздрогнул. Просто движение пальцев. Едва ощутимое изменение в его позе. Но Сакура это заметила. Она всегда замечала. Саске поправил ремень сумки на плече, словно это была самая важная задача в мире. Затем потянулся к капюшону, как будто собирался спрятаться от всего мира. Они оба накинули их — медленно, обдуманно, словно участвовали в замедленной съёмке. Не слишком резко, не слишком очевидно, просто достаточно тени, чтобы скрыть очертания их лиц, чтобы свет факелов не выдал их. Она подвинулась ближе к нему и туже затянула ремень своей сумки на ключице, словно стягивала броню. Они ждали, словно профессиональные снайперы, — достаточно далеко от тропы, чтобы оставаться незамеченными, за густыми зарослями тростника и изгибом тропы, окутанные сумерками, словно секретные агенты. Только когда очередь поредела — когда толпа успокоилась и последняя группа ступила на борт, — они двинулись, словно тени, покидающие свои убежища. Тихие шаги, словно пух, падающий на землю. Вниз по склону, вдоль узкой каменной тропы, скользкой от конденсата, словно каток для самоубийц. Воздух здесь был холоднее, открытый и влажный, словно они вошли в холодильник. Туман клубился над водой, словно река мечтала. Саске первым ступил на причал, словно капитан корабля. Мальчик едва поднял глаза от своей палки, слишком занятый подсчётами. Он протянул монеты. Никто не спросил их имён, словно они были призраками. Они пересекли трап, словно переходили границу. Лодка мягко покачивалась под ними, деревянная палуба скрипела под мокрыми подошвами, словно жаловалась на тяжесть их грехов. Внутри было тускло, с открытыми бортами, с плетёными циновками, словно старые ковры, лежащими на полу, и толстыми верёвками, свёрнутыми в углах, словно змеи, ожидающие своего часа. Две скамьи стояли вдоль каждого борта у кормы, но остальная часть была пустой. Для сидения, сна, ожидания. Для того, чтобы время тянулось, словно жевательная резинка. Они не остановились впереди, не задержались возле основной группы зевак. Просто прошли в конец — мимо верёвок, мимо низкого фонаря, качающегося на центральной балке, словно пьяный матрос, — и нашли место под задним навесом, словно хотели спрятаться от всего мира. Там, прислонившись к угловой стене, они сели, словно два сбежавших преступника, отложив свои сумки в сторону. Река плескалась о борт, словно рассказывала свои бесконечные истории. Свет фонаря поймал край челюсти Саске, когда он слегка наклонился вперёд, локти положил на колени, капюшон отбрасывал тень на его глаза, словно прятал его душу. Его руки свободно свисали между ног, словно марионетки, потерявшие своего кукловода. Не напряжённые, не расслабленные, просто где-то между. Просто отсутствующий. Сакура медленно выдохнула, её дыхание превратилось в облачко пара, словно она курила воображаемую сигарету. Она села рядом с ним, словно верный пёс, прислонившись спиной к корпусу, колени притянув к груди. Лодка снова скрипнула, словно старый ворчун. И вдруг — движение. Лёгкий стук спереди, словно кто-то упал. Лодочник поднялся на борт, словно царь на свой трон. Мальчик на причале свистнул, словно дал сигнал к отправлению. Канат отбросили, словно отпустили поводок. И медленно, плавно, словно в танце, лодка развернулась. Свет факелов отступал, один за другим, поглощаемый туманом и темнотой, словно они растворялись в ночи. Вода потемнела, словно её выпили чернила. Деревья вдоль берега нагнулись внутрь, словно шпионы, их тени вытянулись, наблюдая за ними. Где-то вдоль берега журавль поднялся из тростника, словно призрак, с медленным взмахом крыльев. Его отражение мерцало, затем исчезло, когда корпус снова скрипнул, словно лодка стонала от усталости. Но Сакура поняла, что неподвижность рядом с ней — это не просто тишина. Это отсутствие. Она повернулась, медленно, как будто боялась спугнуть дикого зверя. Саске сидел, прислонившись спиной к корпусу, одно колено поднято, одна рука опирается на него, глаза устремлены вперёд, но расфокусированы, словно он смотрел сквозь них. Его челюсть была напряжена, кожа бледнее обычного, словно он превращался в вампира, натянута в уголках рта. И его дыхание… было поверхностным, словно он забыл, как дышать. Возможно, истощение чакры, слишком далеко зашли. Но дело было не только в этом. Что-то не так. — …Ты в порядке? — тихо спросила она, словно боялась разбудить его. Он не ответил, просто моргнул один раз, слишком медленно, словно его глаза устали. Такое моргание, которое даёшь расплывчатому пятну, словно ты пытаешься увидеть призрака. Её брови сошлись, словно два бойца, готовые к драке. Она наклонилась ближе, свет от подвесного фонаря над головой мягко мерцал на его скуле, словно рисовал его лицо. Он не встретил её взгляда, словно боялся её увидеть. — Эй, — попыталась она снова, словно звала его из глубин. — С тобой что-то не так. Всё ещё ничего. Словно он превратился в статую. И тут она заметила лёгкое движение его горла, то, как его рука сильнее сжалась на полу, слабое покраснение, расцветающее под поверхностью его кожи, словно он пытался задушить сам себя. О. Вот оно что. — Тебя укачало. Его лицо не изменилось, словно он был сделан из камня. Но другая рука напряглась, словно он собирался выпрыгнуть за борт. — Это пустяки, — отрезал он, словно пытался убедить себя. Отрицание прозвучало сухо. Слишком сухо. Слишком отработанно. Словно он репетировал его всю жизнь. Она подняла бровь, словно сомневалась в его словах. — Ты выглядишь так, будто пытаешься удержать свои органы внутри тела. Его челюсть дёрнулась, словно он пытался сдержать рвоту. — Бывало и хуже. — Ты становишься серым, — заметила она, словно констатировала факт. — Я сказал, это пустяки, — повторил он, словно заведённый. Он не повысил голоса, но резкость прозвучала, словно удар хлыста. Она отрезала воздух между ними, короткая и острая. Тем не менее, он не пошевелился, не выпрямился, не вздохнул глубже. Он остался там, где был, позволяя тошноте пульсировать сквозь него, словно он заслужил это. Словно это была ему награда за что-то. Типичное упрямство Учиха. Саске Учиха любит страдать в тишине. Сакура не закатила глаза — едва удержалась от этого. Но наклонила голову, внимательно изучая его, словно проводила диагностику. Его кожа тоже предательски лоснилась, неестественно бледная в пляшущем свете фонаря. Тени под глазами угрожающе залегли, выдавая истощение, но это было еще полбеды! Спина напряжена, дыхание поверхностное — будто он все еще отчаянно корчил из себя уставшего. Всего лишь дискомфорт, ха! Словно силой воли можно было усмирить бурю в его голове. — Знаешь, — прошептала она, — кажется, я могу кое-что знать, что поможет. Бровь предательски дернулась. Ну хоть какая-то реакция! — Это не… идеально, — призналась она, чувствуя себя немного шарлатаном, — и я пока не профессор в этом деле, но… Она замялась, словно наткнулась на невидимую стену. — Я видела, как это делают. В те больничные смены… как-то зачитывалась древними свитками о морской болезни. Что-то там про внутреннее ухо. Это техника нити чакры. Мягкая. Расслабляющая. Тебя от нее в сон клонит, как младенца! Ответа — ноль. И он еще смеет говорить, что не страдает! Тогда она вздохнула, напустив в голос еще больше успокаивающей мягкости. — Дай мне просто попробовать, ладно? Хватит уже притворяться! Он продолжал упорно смотреть в никуда, как статуя на площади Трех Вокзалов. Но после долгого, мучительного вдоха (казалось, он собирал все свои силы в кулак!) его плечи чуть опустились — почти незаметно. Капитуляция, произнесенная без слов. Перемирие, заключенное в тишине лодки. Она восприняла это как зеленый свет. Чуть подвинулась на скрипучих досках, повернувшись к нему. Колени подогнулись под нее, пока она искала удобную позу. Дерево было холодным, и бедра уже ныли от тесноты, но кому сейчас легко? Она наклонилась, словно опытный акробат на канате. — Мне нужно будет коснуться твоего лица. Не пугайся, ладно? Он продолжал сверлить взглядом невидимую точку в пространстве. Но спустя томительную секунду его челюсть чуть ослабла, словно веревка, которую наконец-то отпустили, и глаза закрылись. Вот оно! Самое осознанное доверие, которое он проявил за последние чертовски долгие часы. Она подняла руку, медленно, как будто это была граната с выдернутой чекой. В тот момент, когда ее пальцы легонько коснулись его кожи — виска, резкого края скулы, — она почувствовала это. Жар, пульсирующий изнутри. Дисбаланс чакры, словно симфония, сыгранная на расстроенном рояле. Дезориентация, засевшая глубоко в линиях давления головы и шеи. Его тело отважно сопротивлялось этой какофонии, даже будучи таким неподвижным. — Я буду медленно, — пробормотала она скорее себе, чем ему. — Эта техника ласково пробирается к вестибулярной системе. Уши, нервы… Тебе просто нужно позволить своему телу послушать. Просто доверься, как котенок доверяет молоку, ладно? Он, разумеется, не ответил. Разговорчивый он у нас! Она позволила своей чакре едва вспыхнуть на кончиках пальцев. Свечение вышло деликатным, сине-зеленым, пульсирующим тихо, как дыхание спящего дракона. Не полная мощь исцеления — никакой жестокой хирургии или вторжения! Просто достаточно, чтобы успокоить, чтобы аккуратно выровнять его внутренний шторм. Это была не техника для поля боя, скорее, инструмент утешения. Что-то из арсенала медсестер, работающих со стариками, слишком хрупкими для лекарств. Или с детьми, у которых голова кружится после бешеных игр. Попытка приглушить боль, когда таблетки излишни, но легче все равно не становится. Сакура прижала пальцы чуть за его ухом, вдоль изгиба нижней челюсти, и аккуратно начала работать. Ее большой палец вычерчивал мягкую дугу вперед, увлекая за собой ее чакру — осторожно пропуская ее под кожей, через точки давления, мимо неподатливого завитка челюсти и вниз к шее. Это было странно. Интимно. Его дыхание изменилось — сначала едва заметно. Затем стало глубже, ровнее. Через минуту он едва слышно пробормотал: — …Работает. Она незаметно улыбнулась, маленькой, почти невидимой улыбкой. — Хорошо. — Сраный гений, если честно! Она продолжала. Ее другая рука потянулась вперед, подпирая его плечо, пока она наклонялась, чтобы достать до противоположной стороны его лица. Он даже не вздрогнул. Его осанка смягчилась, спина потеряла свою неестественную напряженность. Голова слегка наклонилась к ее руке — ровно настолько, чтобы у нее предательски сжалось сердце. Она снова двинула пальцами, осторожно и медленно. И вот тогда это произошло. Он начал заваливаться вперед. Сначала это был лишь легкий наклон шеи, едва заметный сдвиг равновесия. Но затем — его плечи чуть опустились. Корпус поддался под собственным весом, дыхание стало еще глубже, еще медленнее. Его чакра больше не жужжала, как встревоженный рой пчел — она притупилась, как угли, теряющие жар в ночи. Она быстро потянулась, чтобы подхватить его, корректируя положение рук! А затем, с последним, окончательным опусканием, его голова полностью легла ей на бедро. Сакура замерла, как кролик, попавший в свет фар. На мгновение она перестала дышать, напрочь забыв, как это делается. Она взглянула вниз, быстро поправилась, чтобы им обоим было удобнее. Главное — не разбудить! Его голова блаженно устроилась на ее бедре так, будто ей там с рождения и самое место! Пряди волос упали на лоб, одна рука сонно лежала на животе, другая вяло покоилась сбоку. Он ничего не изображал. Ни тени напряжения в челюсти, ни малейшей скованности в плечах. Только ровный подъем и опускание его дыхания, сливающееся с тихим, умиротворяющим плеском реки. Он спал. По-настоящему спал, как убитый. Сакура моргнула один раз. Затем снова, медленнее. Он, должно быть, был так чертовски измотан. Бедняга… Не просто истощение чакры. Не только тошнота. Это проникало в самую суть, скребло по костям изнутри. Такая вымотанность, что рождается не в одном сражении, не в единственной миссии, а в бесконечной череде дней, когда он держался, как скала, не позволяя себе сломаться. Она знала эти симптомы наизусть. То, как он прорывался сквозь боль, будто она ему задолжала, словно старая подруга, с которой он никак не мог развязаться. То, как он оставался начеку, когда она уже давно видела десятый сон. То, как он перестал вздрагивать от жестокости — потому что где-то глубоко внутри его сознания он уже был далеко впереди, просчитывая каждый кошмарный сценарий. Она видела это насквозь. Ночь за ночью, когда они разбивали лагерь под открытым небом. Он никогда не засыпал по-настоящему. Не отпускал контроль. Даже когда он лежал рядом, она чувствовала, как его внимание, подобно радару, прочесывает горизонт, выискивая звуки, угрозы, все, что могло обернуться катастрофой. Он всегда был на стороже, как верный пес, охраняющий ее сон. И все же он ни разу, слышите, ни разу не отказал ей в просьбе об отдыхе. Ни единого раза! Так что сейчас она не возражала. Ни капли. Ни крошки. Ни даже нано-частицы! Если потребуется провести всю ночь вот так — если ей придется сидеть часами, держа пульс под контролем и кропотливо работая с нитями его чакры, она это сделает. И даже глазом не моргнет! (Хотя моргать все-таки придется, иначе глаза высохнут.) Потому что он делал это для нее бесчисленное количество раз. Больше, чем звезд на небе, больше, чем рыбок в океане, больше, чем… ладно, вы поняли. Много! Лодка покачивалась, как колыбель, а фонарь мерно покачивался над головой, рисуя причудливые дуги света. Мир снаружи превратился в таинственное полотно из чернил и тумана. Деревья проносились мимо, словно призраки из старых сказок. Единственными звуками были плеск воды о деревянный борт, скрип веревки и мерный, успокаивающий ритм его дыхания, ощущаемый ею на ноге. Сакура мягко поправилась, перенося вес, чтобы не затекали бедра. Она подвернула левую ногу под правую и откинулась спиной на внутренний поручень лодки. Ее рука не покидала его. Она, словно верный страж, держала его в своих руках. Она держала кончики пальцев у самых его висков, вливая чакру медленным, ровным потоком. Не слишком много! Боже упаси! Никаких перегрузок! А ровно столько, чтобы поддерживать баланс давлений, чтобы унять тошноту, стабилизировать его состояние. И тут — совершенно неожиданно, словно повинуясь инстинкту — другая ее рука поднялась вверх. Совсем небольшое движение. Что-то вроде рефлекса, безусловного и животного. Она позволила своим пальцам зарыться в его волосы, а ее глаза в это время изучали бескрайнюю тьму перед ними. Это не было спланировано. Не было каким-то особым решением. Просто казалось, что он нуждается в чем-то большем. В чем-то, что поможет ему вернуться на землю. Чтобы отдых не утащил его в глубину, в пучину кошмаров. Его волосы оказались мягче, чем она предполагала. Особенно густые у лба, но чем дальше ее пальцы продвигались вглубь — к макушке — тем более непривычными и непослушными они становились. Не самый аккуратный вид — словно от долгого сна, бесконечных дней в пути и полного отсутствия зеркал. Вид, которому было абсолютно все равно, как он выглядит, потому что к нему, кажется, никто никогда не прикасался. Она не пыталась хоть как-то их поправить. Она просто позволила своим пальцам двигаться, медленно и рассеянно. Следуя за шероховатостью структуры, за тем, как отдельные пряди упрямо сопротивлялись ее прикосновениям, а другие подавались ей с легкостью. И там был небольшой вихорь — прямо сзади, где они внезапно меняли направление. Раньше она его как-то не замечала. Ее большой палец прошелся по нему, ни на секунду не останавливаясь. И вернулся еще раз. Он не пошевелился и даже не вздрогнул. Ни звука! Просто вздохнул глубже. Словно по команде. И она продолжала, не останавливаясь, не думая ни о чем другом. Даже когда приглушенные голоса в носовой части лодки сошли на нет, превратившись в темные, безмолвные силуэты. Даже когда холод стал проникать в ее щиколотки, подкрадываясь от влажного пола. Даже когда собственное изнеможение начало пульсировать у нее за глазами, словно второе сердцебиение, настойчивое и неумолимое. Она держала свою чакру под контролем. Она крепко держала свою руку там, где она была, и ее большой палец выводил медленные дуги за его ухом. Её другая рука снова нежно скользнула по волосам, пальцы легкие и осторожные, чтобы не нарушить тот ритм, в который он наконец погрузился. Его дыхание стало глубже, ровнее и спокойнее. Где-то там, вне ее досягаемости, но не так уж далеко. Сакура едва заметно моргнула, борясь с тяжестью в спине. Шея заныла. Спина начала неметь. Но она терпела, словно солдат на посту! Но это было неважно. Совершенно! Она посмотрела вниз. Его лицо расслабилось так, как она раньше никогда не видела. Даже в те редкие утра в гостинице, когда лучи солнца проникали сквозь занавески раньше, чем он просыпался. Даже после горячих ванн или обильных обедов. Это было что-то другое, другое измерение! Полная капитуляция. Словно его тело наконец-то перестало защищаться, сдалось на милость победителя. И ёе сердце… Сжалось. Защемило. Остановилось на секунду. Просто… наполненность. Переливающаяся через край. Потому что, по правде говоря, она любила его гораздо дольше, чем осмеливалась себе признаться. Да что там, она и сама не понимала, как так вышло! Не как в сказке. Без фейерверков, цветов и прочей волшебной чепухи, о которой она мечтала в тринадцать! (Ох уж эти девичьи грезы!) Все совсем не так. Но и не то, чтобы совсем не так, тоже. Это не было романтично. Или было? Или нет? Кто его знает! У неё не было подходящего слова для этого. Во всяком случае, такого, которое объяснило бы суть. Она просто знала, что чувствует. То, как ее руки оставались твердыми и уверенными, даже после долгих часов пути. То, как ее чакра сама собой выравнивалась, чтобы успокоить его, даже не требуя ее сознательных усилий. То, как она оставалась начеку не потому, что должна, а потому, что хочет. Потому что может. Поэтому она продолжала. Замечая крошечные, неуловимые детали. Они были частью его, и теперь ей было дано право их заметить. И это было ее маленьким, пусть и тайным, триумфом! Всего один раз, может быть, всего на мгновение, его бровь дернулась под ее большим пальцем, словно у ребенка, которому снится сон о чем-то светлом и добром. Словно он увидел во сне единорога! Сакура сглотнула комок в горле, медленно моргая, и её плечи налились какой-то невероятной тяжестью. Вот оно — настоящее бремя любви! Лодка бесшумно скользила по воде. Канал уходил все дальше и дальше в ночную тьму, а туман поднимался над темной поверхностью, словно мир выдыхал в унисон с ними. И все же — она бодрствовала еще долгие часы. Словно верный сторожевой пес следила за его сном! Ее чакра оставалась ровной, ее пальцы не замирали ни на секунду! Она считала каждый вдох, каждое легкое движение за пологом. Она следила за тем, как скользят тени по воде. Она наблюдала, как звёзды медленно гаснут в тумане. Она смотрела, как мир вокруг становится мягче. Она превратилась во всевидящее око! Но у ее тела были свои планы. Ох, какие коварные планы! Ритмичное покачивание лодки убаюкивало ее. Тишина пустила глубокие корни. Его тепло — спокойное и близкое, прижатое к ее ноге — зашевелило в ее груди нечто нежное и трепетное. Что-то, что долго ждало своего часа. И, несмотря на все ее усилия, несмотря на обещание, которое она себе дала… Голова Сакуры медленно наклонилась вперед. Ее рука замерла в его волосах. И после нескольких медленных, полных умиротворения вдохов, она тоже уснула. Но кто-то, кто сидел в темноте всего в нескольких футах от них, так и не сомкнул глаз. Он ведь тоже любил ее. Может быть, даже больше, чем она сама себя.