О пепле и дыме

И вдруг — всё замерло! Сердце лодки споткнулось, шепот воды умолк на полуфразе, словно реке заткнули рот. Миг всеобщего оцепенения: корпус напрягся, фонарь, как пьяный, застыл в кривой усмешке, и свет, словно укравшийся из-под одеяла, робко пополз по плечу Сакуры. И тут — БАМ! Глухой удар дерева о камень, словно река лягнула землю в отместку — толчок прокатился по спине лодки, заставив её вздрогнуть, как кошку, которую напугали огурцом. И вот жизнь снова забурлила! Шлепки сапог застучали барабанной дробью, скрежет верёвки взвизгнул, словно недовольный кот, и голоса расцвели вдруг резко и грубо, как сорняки на клумбе. Капитан рявкнул весело и отрывисто, словно выстрелил из пистолета: «На берег, салаги! Шевели ластами!» Тени, словно сонные мухи, поползли со скамеек; кто-то зевнул так громко, что чуть не вывихнул челюсть, кто-то чертыхнулся, и все эти звуки обрушились на тишину, словно кто-то вывалил на пол ведро с грязью. И… Саске первым подал признаки жизни. Вдох — тихий, словно крадущийся кот, почти неслышный. Он открыл глаза, втягивая в себя запах тумана и речной стужи, веки поднялись медленно, узкой щелью, словно сам лес, ленивый и сонный, исподтишка наблюдал за ним. Мир выплыл из мрака, серебристо-серый, размытый в слабом свете рассвета, словно акварель, забытая под дождём. Туман лежал низко над палубой, словно кто-то расстелил мокрое одеяло. Холод пробрался сквозь половицы, коснулся позвоночника, словно ледяной палец. И… её бедра. Его затылок преспокойно лежал на этом самом бедре — мягкая мышца под поношенной тканью, её нога была подогнута ровно настолько, чтобы превратить его голову в удобную подушку. За ночь его вес полностью перетёк на неё, словно ленивая река, спина слегка изогнулась к борту лодки, рука небрежно примостилась поперёк живота, словно он был важным свитком. Она не шевелилась. Но… она просыпалась. И он, как глупый суслик, замер и наблюдал — дольше, чем следовало бы, и прекрасно это понимал. Что-то в этом казалось неправильным, даже каким-то… неприличным. Но какая разница? Ему нравилось. Её глаза всё ещё были закрыты, ресницы отбрасывали тени на щеки, всё ещё розовые от сна, словно лепестки сакуры. Волосы — настоящая демонстрация утреннего хаоса! Одна прядь прилипла ко лбу, словно назойливая мушка, другая — кокетливо перекинулась через ключицу, как перекинутый мостик. Рот был приоткрыт, губы расслаблены… пока она не сглотнула — всего один раз, её челюсть на мгновение напряглась, словно она пыталась поймать ускользающую мысль, а затем снова обмякла. Мгновение. И ещё одно. И вдруг… её ресницы затрепетали, как крылья бабочки! Он почувствовал, как она пошевелилась. Всего лишь вздох. Лёгкое, едва заметное подёргивание пальцев у него на голове, словно она играла на воображаемой арфе. Затем медленный вдох через нос, её грудь мягко приподнялась под плащом. Голова слегка наклонилась вперёд, словно она прислушивалась к каким-то внутренним голосам. Брови нахмурились, словно она решала сложнейшую математическую задачу. И она открыла свои… зелёные глаза. Мутные. Медленные. Всё ещё утопающие в остатках сна, словно тихие омуты. Но затем… фокус! Она моргнула один раз. Словно перезагрузилась. И её взгляд встретился с его. Оп-па! Саске не отвёл глаз, и она тоже, словно между ними возникла невидимая силовая линия. Утренняя прохлада словно проигнорировала их существование. Гомон на носу лодки затих, словно кто-то выключил звук. Было только место, где его голова всё ещё лежала на её бедре, виток напряжения, затягивающийся в её глазах, пока она приходила в себя, и натянутая тишина между ними, словно струна, готовая вот-вот лопнуть. Она прикусила внутреннюю сторону щеки, словно пыталась удержать внутри океан мыслей, челюсть напряглась. Он почувствовал это — всё её тело под ним стало жёстким, словно натянутая пружина, крошечный перехват дыхания, словно перед прыжком в пропасть. Затем, с тихим скрипом костей и изменением дыхания, словно кто-то нажал на кнопку, он сел. Саске выпрямился осторожно, его позвоночник развернулся контролируемой дугой, словно он был дорогим свитком, который нужно развернуть без повреждений. Движение плавное — почти элегантное, — но он задержался лишь на мгновение на полпути, словно ему нужно было собрать все свои мысли в кучу. Его дыхание один раз запотело в холоде, когда он поднимался. Линия его челюсти заострилась в боковом свете, словно высеченная из камня. Случайные волоски прилипли к его щеке, прежде чем он отвёл их пальцами, словно отгоняя назойливых комаров. Теперь, когда он сидел, полностью выпрямившись у заднего тента, свет полностью упал на его лицо. Бледная кожа, угловатые кости, тень под скулами, словно он всю ночь решал судьбы мира. Его глаза, темнее воды снаружи, бесстрастно, отстранённо искали пространство впереди, словно он там что-то потерял. Его рот был всё ещё расслаблен от сна, но брови уже приняли свою обычную резкую форму, словно они были наточены, как лезвия. Вид его, свежего ото сна, но уже возвращающегося в своё обычное, суровое состояние, был настолько нереальным, что казался почти пугающим. Но Сакура не стала зацикливаться на этом, словно у неё были дела поважнее. Она отвернулась. И тут — её дыхание прервалось! Словно кто-то внезапно выдернул вилку из розетки. Её руки упали по бокам, и что-то не сходилось, словно в головоломке пропал важный элемент. Она замерла, словно её превратили в каменную статую. Голова опустилась. Её руки снова принялись за поиски — на этот раз лихорадочные. Слева. Справа. Глаза заметались по палубе, как мыши в поисках сыра. За верёвками. Под скамейкой. Под её собственным плащом. Паника прорвалась в её душу, словно лезвие, прорезающее ткань. — Нет— Её голос едва вырвался наружу — слабый, словно писк комара. Саске повернулся к ней, уже чувствуя дрожащее напряжение, словно надвигалась гроза. — Сакура— — Он пропал, — прошептала она, опустошённо и словно не веря своим глазам. — Моего мешка нет! Она вскочила на ноги резко, словно её ударило током. Вся лодка застонала под ней, словно старая кряхтящая бабка. Её кулаки сжались до побелевших костяшек, словно она собиралась крушить всё вокруг. Вот это поворот! — Нет, нет, НЕТ! Только не это! Господи, ну зачем?!» Её нога впечаталась в скамью с силой, достойной разве что разъярённого слона. Деревянная ножка взвыла и жалобно хрустнула, как подлый трус, с которым решили свести счёты. Саске поднялся. Его взгляд с лазерной точностью скользнул по верному рюкзаку, который, слава богам, всё ещё висел на плече, словно приклеенный. Он перекинул его удобнее, и тут же включил режим сканера: «Обратный отсчёт пошёл!» — мысленно рявкнул он, анализируя обстановку, измеряя расстояния, выстраивая карту, словно гениальный шахматист, предвидящий ходы противника. Каждый пассажир — под микроскоп! Но Она… Она была настоящей катастрофой, цунами ярости, вышедшим из-под контроля! — Он был ЗДЕСЬ! — взревела она, отчаянно хватая воздух. — Он, мать его, был ЗДЕСЬ! Я его держала, я… Голос сорвался, как струна, перетянутая до предела. Ярость расцвела в её груди гигантским, ядовитым цветком, грозясь задушить её в своих объятиях. — У меня было всего ОДНО задание! Она развернулась с дикой грацией разъярённой кошки и врезала кулаком в несчастную стену лодки. Дерево задрожало, словно старый дед, испугавшийся грома. Саске приблизился. — Хватит… — прозвучал его голос, тихий, но с железной ноткой. Но она обернулась, глаза метали молнии. — Я заснула! Я НИКОГДА — НИКОГДА — не сплю в транспорте! Я знаю, как себя вести! Я дала себе клятву, чёрт возьми! Голос разбился, как бокал из тончайшего стекла, — высокий, резкий, дрожащий. Она отшатнулась, плечом к стене, словно пытаясь удержаться от падения в бездну отчаяния. Дыхание стало прерывистым, паника и ярость устроили в её лёгких неистовую битву. — Мои вещи, — выплюнула она, словно яд. — Мои свитки. Мои записи. Моя одежда — моя, грёбаная, одежда — исчезла! Испарилась! Потому что я… Я… Я заснула, как проклятый дилетант… Горло снова сдавило спазмом. Саске потянулся к её руке. Она вздрогнула — не от страха, боже упаси, а от жгучего чувства вины, от невыносимого жара ярости, которая рвалась наружу. Его хватка была твёрдой. Неподвижной. Он не тянул её к себе и не отталкивал. Просто держал, словно якорь, брошенный в бушующее море. — Дыши, — скомандовал он. — Я дышу, — огрызнулась она, пытаясь вырваться, — но голос предал её, снова дрогнув. — Ты думаешь, дело в дыхании?! Да это ВСЁ! Моё снаряжение. Мой походный набор. Мой, мать его, паёк! Мы посреди чёрт знает где… Рот резко захлопнулся, словно захлопнулась мышеловка. Саске шагнул ближе. — Мы разберёмся. Глаза Сакуры горели, как два маленьких ада. Рот исказился, губы дрожали от неимоверного усилия. — Я убью их, — прошипела она, словно змея. — Клянусь всеми богами в этой проклятой стране — кто бы ни прикоснулся к моему мешку, я лично загоню его в гребаную землю! И тут, словно по заказу, появился лодочник. Тук. Тук. Его посох противно стукнул по палубе, как судья, отбивающий ритм для казни. — Вы двое. Причал. Выходим. Сакура даже не удостоила его взглядом. Саске — наоборот, посмотрел. Один чистый, пронзительный взгляд, но руки мужчины были абсолютно невинны. А голос с носа лодки уже зазывал следующего наивного пассажира. Лодочник не задержался ни на секунду. Мимо прошёл какой-то парень, волоча за собой огромный мешок, оставляя на досках дорожку из засохшей грязи. Голоса наполнили рассвет — крики о багаже, грубый смех, шлёпанье сандалий, спешащих на твёрдую землю. Никто не оглянулся. Ни одно лицо не дрогнуло. Сакура смотрела вслед уплывающему лодочнику, и что-то хрупкое и отвратительное сломалось в её груди. Солнце поднималось, заливая воду бледным светом, словно безжалостный прожектор, высвечивая каждую её неудачу до мельчайших деталей. Всё было неправильно: хрипота в горле, отсутствие мешка у бедра, то, как никого — даже капитана этого ковчега — это совершенно не волновало. Она рванулась за ним, сапоги застучали по доскам, голос был громче, чем она хотела. — Извините! Эй! Мой мешок! Вы не видели, чтобы кто-нибудь… Он не остановился. Даже не замедлил шаг. Просто полуобернулся, его посох стукнул о причал, рот растянулся в ленивой, кривой ухмылке, которая говорила, что он видел такое дерьмо уже тысячу раз. — Что-то потеряли? — Мой рюкзак! Он был прямо здесь! Он пропал! — Её руки беспомощно затрепетали, словно подстреленные птицы, а затем снова сжались в кулаки, готовые крушить и ломать. — Вы не видели, кто… — Не моя забота, — перебил он, как отрезал. Пожал плечами, безразличный, его глаза скользнули мимо неё, как будто она — всего лишь утренний туман. — Люди всё время что-то теряют. Причал людный, рук полно. Если хотите вернуть, может, надо было следить за ним. Он небрежно махнул рукой в сторону редеющей толпы. — Вон там полно всякого сброда. Или, может, он сам ушёл, кто знает… Сзади кто-то фыркнул от смеха — какой-то довольный жизнью тип, которому её отчаяние показалось забавным анекдотом. Сакура вспыхнула, стыд обжёг щёки, почти так же сильно, как гнев. Она расправила плечи, подбородок взлетел вверх, как ракета. — То есть, вы не собираетесь помогать? Он помедлил, бросив на неё взгляд, который был одновременно скучающим и предупреждающим. — Река широка. Вещи пропадают каждый божий день. Если ушло, значит, ушло. Его улыбка стала острее, как бритва. — Хочешь стоять здесь и рыдать — твоё право. У меня расписание. Затем он испарился, посох застучал по причалу, фонарь качнулся у бедра, словно насмешка. Уже зазывал следующего неудачника. Её потеря — ничто, проблема какого-то другого идиота. Лодка покачнулась, когда последние ноги сошли на берег, корпус опустел, мир двинулся вперёд без неё. Саске встал рядом с ней, тихий, как тень, наблюдая за причалом, за водой, за медленным шевелением фигур по трапу. Его лицо ничего не выражало — глаза холодные, острые, оценивающие. Она почувствовала, как волна унижения поднимается по шее, горячий кулак давит на грудь. Она с трудом сглотнула, голос был тихим и яростным. — Ты можешь в это поверить? Просто — «не моё дело»! Как будто я оставила его там ради развлечения какого-то! Он не посмотрел на неё. — Это не его проблема. Её челюсть сжалась. — Ты не расстроен? Его взгляд метнулся к ней, чёрный и прямой, как удар клинка. — Ты хочешь, чтобы я был расстроен? Она уставилась на него, задержав дыхание, затем мотнула головой, волосы яростно хлестнули по лицу. — Нет. Я хочу вернуть свой мешок. Он кивнул, отрывисто, как робот. — Я тоже. Позади них последние пассажиры растворились в утреннем тумане, шаги эхом отдавались по причалу и постепенно затихали. Фонарь лодочника подпрыгивал вдалеке, исчезающее золотое пятно, поглощённое серым облаком. Сакура почувствовала, что её слегка потряхивает, от шока — как всё оказалось просто, как легко потерять. Как миру наплевать на твои проблемы. Её руки повисли по бокам, пустые, как карманы банкрота. Она прикусила внутреннюю сторону щеки, пока не почувствовала вкус крови, заставляя дрожь утихнуть. Где-то над головой прокричала чайка, оставшаяся без внимания. Вода плескалась о дерево. Причал поглотил их. Глаза Саске скользнули по толпе — старушка с корзиной, грузчики с ящиками, сгорбленные мужчины, уже растворяющиеся в утренней суете. — Стоя здесь, ты его не вернёшь, — сказал он, голос плоский, как надгробная плита. Никакой мягкости. Просто мир, каким он есть, как будто он предлагал ей проглотить горькую пилюлю реальности. Сакура покачала головой, в смеси недоверия и неповиновения. — Невероятно. Её голос сломался на этом слове, как старая игрушка. Но она всё же двинулась, её плащ зацепился за щепку. Она дёрнула его, вырывая, костяшки пальцев побелели от напряжения. Он уже был на полпути по трапу, не оглядываясь, словно преследовал какую-то важную цель, о которой ей лучше не знать. Она шла за ним, стиснув зубы до скрежета, каждый шаг отдавался яростью в скрипучих досках причала. Базар бурлил жизнью: торговцы надрывали глотки, зазывая покупателей, вонь реки стояла плотной стеной, носильщики хохотали — но никто, абсолютно никто не удостоил их даже мимолетным взглядом. Какая ей разница? Её личная трагедия здесь ничего не значила. Вообще ничего. На полпути нога предательски поскользнулась, и лишь шершавое дерево причала спасло её от падения. Она проглотила бранное слово, бешено хватая ртом воздух. Внизу её ждал Саске. А вокруг клокотала жизнь — стремительная, безразличная, необъятная, как эта река. Она встала рядом с ним, руки бессильно повисли, утро было невыносимо ярким, мир — оглушительно громким. Мир, и без того огромный, только что стал непомерно меньше. Они сидели на выступе причала, там, где серый камень встречался со свинцовым небом, и ничто не согревало. Настоящего солнца больше не существовало. Только бесцветный рассвет, обжигающий кожу холодом, пропитанный запахом соли и едким дымом трущоб нижнего города. Вода заполняла весь горизонт, ровная и бесконечная. Лодки внизу скрипели и стонали, металл и верёвки протестовали против наступления нового дня. Сакура молчала с тех пор, как они забрались на этот уступ. Сидела, сгорбившись, поджав колени к груди, руки безвольно лежали между ног. Дрожь прошла — осталась лишь ледяная неподвижность. Дыхание ровное, едва заметное, словно она боялась вдохнуть слишком много воздуха. Внизу копошились люди: крики, смех, звук удара ящика о камень, какая-то фальшивая мелодия, трепещущая на ветру. Здесь, наверху, мир казался далёким и призрачным, словно сон. Когда она заговорила, её голос прозвучал хрипло и не сразу, словно запоздалая мысль. —…Как мне дальше идти? — Она смотрела на свои пальцы, обгрызенные ногти, кожу, порозовевшую от холода и нервов. — Я потеряла всё. Всё до последнего. Просто исчезло. Её губы дрогнули в подобии болезненной гримасы — что-то хрупкое отчаянно пыталось казаться улыбкой. — Эта грёбаная гадалка и вправду меня прокляла, а? Шутка прозвучала фальшиво и тяжело, словно порыв ветра. Она попыталась распрямить руки, но мелкая дрожь не хотела отступать до конца. — Серьёзно. У кого, спрашивается, воруют сумку на лодке? И даже не выспалась толком. — Она выронила слова, словно не находя, в чём ещё себя обвинить. Она прижала ладони к коленям, затем, наконец, решилась заглянуть в свой кошелёк — знакомый звон монет, которые она сунула туда накануне, маленькая милость судьбы. Она уставилась вниз, перебирала монетки большим пальцем, а потом отпустила, снова уронив руку. — Отлично. Смогу купить себе новые трусы. Жаль, что за деньги не купишь замену половине моей жизни. — В её голосе не осталось ничего, кроме пустоты. — Так дальше нельзя. Не в таком виде. Саске долго молчал. Тишина давила. Он поправил ремень рюкзака, позволив плотной ткани скрипнуть и улечься. Он секунду смотрел на воду, его лицо было нечитаемым в сером утреннем свете. — Ты потеряла свои вещи, — ровным, бесцветным голосом произнёс он. — Я — нет. — И это должно меня утешить? — Она тяжело вздохнула. Он по-прежнему не смотрел на неё. — У меня есть всё, что тебе нужно. Она шумно и презрительно выдохнула. — Ты вечно так делаешь. — Что именно? — Говоришь так, будто это всё просто. — Так и есть, — ответил он. — Тебе нужна еда? У меня есть еда. Тебе нужна одежда? У меня есть одежда. Тебе нужно двигаться дальше — я могу обеспечить наше продвижение. — А если что-то пойдёт не так? Что тогда? — Тогда решим проблему, — он пожал плечами. Сакура издала тихий, усталый смешок, обветшавший по краям — звук более пустой, чем весёлый. Он вырвался прежде, чем она успела его остановить, удивив её саму; она прижала ладонь ко рту, прикрыла глаза, словно могла поймать своё ускользающее дыхание в наступившей тишине. Тишина растянулась, тяжёлая, как мокрая ткань. Сакура обеими ладонями вцепилась в свои колени, вспоминая вес монет в кармане, которые она чуть не потеряла. Маленькое, глупое чудо, что они уцелели, когда всё остальное рухнуло. Она уставилась на свои колени, губы плотно сжаты. Затем тихо произнесла: — Сегодня двадцать третье, ведь так? — И что с того? — нахмурился Саске. Она кивнула, бросила на него взгляд и тут же снова отвела глаза, словно готовясь к удару. — Да. Просто я вспомнила. У тебя сегодня вроде как… день рождения, да? Он напрягся, желваки на его скулах заходили. — Это просто дата, — почти прорычал он, не отрывая взгляда от рыбацкой лодки, скользящей сквозь утренний туман. — Ничего не значит. — Ты говоришь это каждый год, — она изучала его, устало улыбаясь одними губами. — Потому что это — правда, — он нахмурился. Сакура слегка пошевелилась, сильнее прижимая колени к груди. Она провела пальцем по шву на своих брюках, криво усмехнувшись, искоса взглянула на него. — Помнишь ту миссию пару лет назад? Тоже твой день рождения, и мы застряли в этой ужасной приграничной дыре. Бровь Саске слегка приподнялась. — Наруто решил устроить тебе сюрприз-вечеринку прямо посреди глуши, — продолжала она, воспоминания окрасили её голос в тёплые тона. — Подкупил трактирщика, чтобы раздобыть свечку и кучу субстанции, которую можно было с большой натяжкой назвать тортом — кажется, это был рис, смешанный с клеем. Он даже баннер соорудил из своего жилета, помнишь? Тихий, непроизвольный звук — нечто вроде фырканья — вырвался из горла Саске. Он отвернулся, челюсть напряжена, но не от раздражения. Просто вспоминал. — Ты это ненавидел, — улыбка Сакуры стала кривой и усталой. — Не сказал ни слова за весь вечер, сидел, как будто тебя взяли в заложники. А Наруто всё спрашивал, плачешь ли ты от счастья внутри. Я уж думала, он полезет обниматься. Она покачала головой, ветер играл её волосами. — Тогда всё казалось проще. Или, может, мы просто лучше умели притворяться. Слова повисли в воздухе, тихие и тяжёлые. Сакура выдохнула, её взгляд был прикован к копошащимся внизу лодкам. — Я по нему скучаю, — едва слышно прошептала она. — Он сейчас наверняка очаровывает какого-нибудь деревенского старосту, чтобы выклянчить бесплатный завтрак, или уже влип в неприятности за то, что слишком много улыбается. Или делает и то, и другое одновременно. Она обхватила колени крепче, чувствуя боль утра в каждой косточке. — С ним всегда всё казалось легче, даже когда это было не так. Как будто, если просто продолжать двигаться, обязательно произойдёт что-то хорошее. — Её голос дрогнул. — Я бы хотела… — Фраза замерла в воздухе, незаконченная. Чайка пронзительно закричала над крышами, город внизу пробуждался к жизни. После долгой паузы она рискнула бросить взгляд на Саске. — Прости. Не хотела тут устраивать концерт. Взгляд Саске нашёл её, ровный и немигающий, привычная резкость в его глазах была смягчена усталостью. Он не отводил взгляда и не спешил с ответом. Просто позволил тишине повиснуть между ними, позволяя ей увидеть своё отражение в нём — усталой, растерянной и до боли честной. Ветер закружился вокруг них, бросая ей пряди волос на лицо. Сакура прикусила губу, попыталась улыбнуться, но улыбка рассыпалась у уголков рта. На секунду она прижалась лбом к коленям и заставила себя выпрямиться, дрожа от холода. — Мне сейчас так хреново, — сказала она, и это прозвучало откровенно, почти со смехом. — Серьёзно, я побила все рекорды. Новый город, ни гроша за душой, и единственная компания — парень, с которым даже нормально не поноешь. Уголок рта Саске дрогнул — почти улыбка, почти гримаса. — Одной тебе было бы ещё хуже. — Знаешь, это не совсем утешение, — она коротко фыркнула, склонив голову набок, чтобы посмотреть на него. — Я и не собирался тебя утешать. Просто говорю правду, — он встретил её взгляд, не моргая. Сакура зажмурилась, медленно выдыхая, словно стараясь выдуть саму боль вместе с воздухом. — Эх, да чтоб мне так жить, как те ребята, которые просто… пожимают плечами и отмахиваются! Типа: «А, ерунда! Начнём сначала!». — Так начни, — Саске пожал плечами с видом человека, для которого «начнём сначала» — это как выпить стакан воды. — Другого выхода всё равно нет. Она коротко рассмеялась — горько, словно заедала пилюлю надежды. — Какой же ты у меня осёл! — Ты это говоришь каждый год, — его бровь даже не дрогнула, настолько он привык к этому комплименту. В этот раз её улыбка продержалась чуть дольше, слабая, как первый росток, но настоящая. — Некоторые традиции просто необходимо беречь! Ветер замер на мгновение, словно прислушиваясь, оставив лишь приглушённое бормотание просыпающегося города и шуршание воды, ласкающей камень. Сакура запрокинула голову, глазами вычерчивая контуры облаков на небе, и вдруг вдохнула полной грудью — дышать стало легче. — Значит… мы действительно продолжаем идти? — Если ты закончила изображать трагедию, — Саске был непробиваем, как каменная стена. Она повернулась, чтобы посмотреть на него — не просто бросить взгляд, а действительно увидеть: эти тёмные, как ночь, глаза, резкие очертания рта, упрямую линию подбородка, словно он никогда и ни за что не сдастся. В нём было что-то абсолютно незыблемое, словно скала, о которую можно опереться в шторм. И тут улыбка, робкая, но искренняя, заиграла на её губах. — Ты же справишься, да? — Я всегда справляюсь, — он кивнул, словно это было аксиомой, не требующей доказательств. Она снова рассмеялась — тихо, с благодарностью, — и, прежде чем успела осознать, что делает, наклонилась и обхватила его за плечи. Это было что-то вроде прикосновения, едва ощутимые объятия сбоку, но её пальцы вцепились в ткань его куртки, словно ей нужно было удержаться за что-то реальное. Саске вздрогнул, словно его ударило током, но не отстранился. На мгновение он позволил ей заземлиться, неуклюжий, как медведь на льду, но от этого ещё более ценный. Она уткнулась лицом в его плечо, голос был приглушённым, словно она говорила в подушку. — Спасибо тебе, Саске. И… с днём рождения. Он издал какой-то невнятный звук, не то фырканье, не то вздох, но его рука медленно поднялась и быстро, почти неловко, сжала её предплечье. — Не устраивай из этого цирк. — Слишком поздно, — усмехнулась она сквозь слёзы, предательски щиплющие глаза. Да и плевать! — Цирк уже приехал! А город внизу продолжал бурлить своей жизнью, равнодушный и неугомонный. Но пока что, здесь, на этом уступе, им было достаточно друг друга: только они вдвоём, общее дыхание, будущее неопределённое, но всё ещё принадлежащее им. Саске слегка подтолкнул её, словно подбадривая подняться. — Пошли. Надо найти, где купить тебе новые шмотки. Но не надейся, нести я тебя не буду. — Если понесёшь, значит, ты просто стареешь и становишься мягким, именинник, — она закатила глаза, поднимаясь на ноги, всё ещё близко, всё ещё касаясь его плечом. — Не я же потеряла свою сумку, — фыркнул он, подтягивая рюкзак потуже. Сакура толкнула его локтем в бок, смех вырвался наружу — лёгкий, усталый и какой-то новый, словно заново рождённый. — Заткнись и веди, Учиха! Они стояли плечом к плечу и впервые за этот день начали двигаться — вместе, навстречу тому, что их ждёт. Они спустились с уступа, сандалии постукивали по камням и гравию, город медленно открывался перед ними, словно цветок. Сакура моргнула, привыкая к яркому утреннему солнцу, когда они вышли на главную улицу — широкую, мощёную булыжником аллею, украшенную ивами, цветочными лотками и таким количеством маленьких мостиков, что казалось, будто мир сшит из лоскутков воды. Река, словно серебряная лента, проскальзывала между домами и рынками, пронизывая город жидким светом. Лодки покачивались под арочными мостами, перевозя корзины с фруктами, галдящих детей, машущих прохожим. Это зрелище могло быть невероятно красивым. Возможно, в другом настроении Сакура почувствовала бы это: как здесь кипит жизнь, как солнечные лучи превращают воду в золото, и каждый уголок таит что-то незнакомое и яркое. Но она кое-что усвоила в последнем городе — как легко ослепиться, и как быстро удача может обернуться потерей. У восторга есть своя цена, и больше она не собиралась её платить. Ни за что! Она расправила плечи, сохраняя быстрый шаг. Волосы были в беспорядке, челюсть всё ещё сжата, но она чувствовала себя иначе — старше, хоть и совсем немного. Её тело вспоминало, как это — двигаться вперёд. Саске шагал рядом, молчаливый, как ниндзя-тень. Она чувствовала его взгляд, скользящий по ней время от времени, оценивающий её состояние, но он молчал. Продавцы наперебой выкрикивали свой товар, голоса вихрем кружились вокруг них на десятке разных диалектов. Флаги развевались над перилами мостов. Где-то рядом кто-то громко рассмеялся — звук, слишком яркий для неё в этот момент. Они пересекли оживлённую площадь, река осталась слева, а городские ворота зияли впереди, словно пасть голодного зверя. Она не отрывала глаз от дороги. Она нарушила тишину первой, голос был немного хриплым, но ровным. — Ещё четыре дня? — Примерно, — Саске не сбавил шага. — Последний раз, когда я на что-то понадеялась, я потеряла половину своей жизни в какой-то дыре, — выдохнула Сакура, не позволяя себе даже тени надежды. Они шли по боковым улочкам, лавируя между группами местных жителей: детьми, несущими охапки хлеба, женщиной, развешивающей мокрые простыни на балконе, мужчинами, разгружающими ящики с товаром с баржи. Вокруг царила мирная, безопасная, даже радостная атмосфера, но Сакура оставалась в стороне. Близко подпускать к себе этот город было слишком опасно. Рынок был настоящим взрывом цвета и шума. Они быстро сделали необходимые покупки: еда, вода, новое одеяло для неё, новая сумка. Саске платил быстро и чётко, без лишних слов, его взгляд сканировал всё вокруг, ничего не упуская. Когда они покинули городскую суету, шум стих, оставив лишь шелест деревьев и свист ветра. Река мерцала вдалеке, городские стены уменьшались позади них, когда они входили в лес. Сумка Сакуры стала легче, почти невесомой, но вполне пригодной для использования. Идти было тяжелее, но увереннее. Она взглянула на него искоса — не улыбаясь, но и не хмурясь. — Следующий город? — Да, — кивнул он, поправляя лямку рюкзака. Сакура глубоко вдохнула, чувствуя запах земли и предчувствие дождя. Она сжала челюсть, ощущая, как гнев постепенно уступает место твёрдой решимости. — Хорошо, — сказала она. — Покончим с этим! И они пошли дальше, лес сомкнулся вокруг них, город остался позади. Никакой магии, только движение вперёд. Время то замедлялось, то ускорялось. Воздух был наполнен зеленью, тенями от листьев, запахом земли и лёгким дымком города. Ярость, державшая спину Сакуры в напряжении, постепенно отступала, отпускала хватку. Она двигалась вместе с ней, позволяя ей смягчиться. Время от времени Саске бросал на неё взгляд, не говоря ни слова. Однажды, когда у неё вырвался тихий вздох, он покачал головой, его голос был ровным, но в нём прозвучала какая-то непривычная забота. — Ты становишься невыносимой, когда дуешься. — Каждый справляется с проблемами по-своему, — огрызнулась она, почти улыбаясь. — Твои проблемы всегда сопровождаются саундтреком, — он издал тихий звук, который можно было расценить как согласие. — Лучше, чем молчание, — Сакура пожала плечами, наполовину извиняясь, наполовину бросая вызов. Уголок его рта едва заметно дёрнулся вверх. Они продолжали идти, позволяя лесу заполнять пространство между ними. Дорога превратилась в тропинку, покрытую мхом и папоротником, солнце скрылось за деревьями, и вдруг — почти без предупреждения — мир снова начал темнеть, мягкое золото просачивалось сквозь ветви деревьев. Когда они вышли из леса, на горизонте уже сгущались сумерки. Они оказались на берегу тихого озера, туман поднимался над его поверхностью, словно тонкие пальцы, всё было тихо и гладко, словно стекло. Вода была сине-серой, зеркальной, окаймлённой тростником, и лишь изредка тишину нарушало пение просыпающихся птиц. Сакура остановилась у берега, затаив дыхание. Она позволила сумке соскользнуть с плеча. Она стояла совершенно неподвижно, тихонько напевая что-то себе под нос. — Не самое худшее место. — Пошли, — сказал он. Они не разговаривали какое-то время — по-настоящему. Просто двигались друг вокруг друга в общем ритме, позволяя тишине работать как компресс — медленно, но верно успокаивая раны. Они нашли небольшой участок травы недалеко от озера, тростник щекотал лодыжки, земля была мягкой под ногами, и молча бросили свои сумки. Рядом. Этот момент казался незначительным, обыденным. Но в этой простоте была своя симметрия, которая зацепила Сакуру. И вдруг она потянулась к воротнику. Это был непроизвольный порыв, плавное движение — руки к застёжке, пальцы скользнули под край рубашки. Ткань подалась с мягким натяжением, обнажив плечи в сгущающемся свете. Она подняла руки вверх, рукава медленно соскользнули, когда она сняла рубашку и бросила её на траву. Саске собрался было отвернуться. Инстинктивно, как всегда, — дать ей личное пространство. Полюбоваться деревьями, рябью на воде, да чем угодно. Но ноги приросли к земле. Что-то внутри зацепилось за шелест ткани, скользнувшей по коже, за тихий вздох, вырвавшийся из её груди, словно глоток свежего воздуха. Ее пальцы коснулись пояса юбки, и та упала к ногам, обнажив бледные ноги, пойманные в плен лучами заходящего солнца. И тут Саске понял: Он смотрел. Не пялился похотливо. Не глазел бесстыдно. А просто смотрел. И это, чёрт возьми, его смутило! Не настолько, чтобы убежать, но достаточно, чтобы сердце пропустило удар. Взгляд резко метнулся в сторону и застыл там, словно приклеенный. Затем, с отработанной небрежностью, Саске стянул через голову рубашку. Ткань зашуршала, мышцы напряглись, лопатки заиграли под кожей. Теперь он смотрел только вперёд, сосредоточенно, отстранённо. Не потому, что ей это было нужно. А потому, что нужно было ему. Позади раздался тихий всплеск. Сакура уже плескалась в воде. Он лишь раз бросил взгляд через плечо — увидел её силуэт, лицо наполовину скрыто под водой, распущенные волосы колышутся, словно водоросли, глаза едва видны над водной гладью. Она смотрела на озеро, а не на него. Словно надеялась, что тихая гладь поведает ей тайны мироздания. Он больше не смотрел. Наклонившись, он скинул обувь. Расстегнул ремень, и тот беззвучно упал на землю. Штаны последовали за ним. И вот он сам шагнул в воду. Холод обхватил лодыжки, словно ледяные пальцы, затем медленная боль пронзила ноги, поднимаясь выше. Озеро принимало его в свои объятия постепенно, тростник шептал ему что-то на ухо, поверхность дрожала вокруг бёдер. Когда он нырнул — он сделал это одним махом. Просто тихое падение в бездну, озеро поглотило его в один миг. Вода сомкнулась над головой, словно печать, заглушая всё — звуки, мысли, самого себя. Долгое мгновение он просто висел там, в ледяной невесомости, конечности расслаблены, волосы развеваются, словно чернила, выпущенные в воду. Невесомость обволакивала со всех сторон — прохладная и плотная, оседая на коже, как вторая кожа тишины. Мысли притупились. Мир наверху померк — её голос, небо, деревья. Всё это превратилось в глухой, синий шорох. И, возможно, в этом и был смысл. Здесь, внизу, не нужно было ничего решать. Только тишина. Только холод. Только медленный стук его пульса в ушах. Он позволил себе оставаться там, позвоночник расслаблен, глаза полуоткрыты, наблюдая, как частицы света дрейфуют, словно пепел, в мутной воде. И когда он вынырнул, его волосы были мокрыми, чёрными и гладкими, прилипшими ко лбу, глаза моргали, смывая озёрную воду с ресниц. Он медленно откинул волосы одной рукой. Позволил воде стекать по вискам, линии челюсти, горлу. Звук этого — всего этого — был поглощён жадными деревьями, словно они хотели узнать его грязные секреты. Голос Сакуры донёсся тихо с нескольких метров. — Хорошо, да? Это был не вопрос. Просто шёпот. Что-то, сказанное в пустоту, чтобы она не казалась такой пустой. Саске не ответил сразу. Холод поднимался по спине, неумолимо, оседая у основания шеи, как ледяная корона. Дыхание выходило тихим потоком через нос. Затем — тихо, почти рассеянно: — Да. Она позволила тишине растянуться между ними, чувствуя себя почти осязаемо реальной. Вода обнимала её у ключиц, обнажённые плечи ярко выделялись в сгущающихся сумерках. — Я стала немного менее несчастной, — сказала она, её голос наполовину потерялся в эхе озера и шепоте ветра. Он не смотрел на неё. Но она чувствовала, как изменился воздух — его дыхание стало глубже, его движения замедлились. Она слегка приблизилась — недостаточно, чтобы коснуться. Просто достаточно, чтобы почувствовать разницу. Пространство между ними теперь было просто водой. И тишиной. Знакомой. Наполненной её голосом. И в конце концов свет потускнел. Медленно. Постепенно. Как это всегда происходит в таких местах, где время измеряется не часами, а температурой неба и тем, как деревья начинают сливаться воедино, закрывая собой последние лучи заходящего солнца. Над ними облака истончились до пыльно-синего цвета, пронизанного сединой надвигающихся сумерек. Лес затаил дыхание — ни ветра, ни пения птиц, только случайное растяжение и хлопок воды, сдвигаемой кем-то из них. Сакура теперь плыла на спине, как ребёнок, которому не о чем беспокоиться. Её руки были раскинуты, волосы плавали вокруг неё, как ореол. Её лицо было наполовину повёрнуто к небу, ресницы влажные, глаза закрыты. И она размышляла вслух. Какое-то время она заполняла пространство между ними тихими, блуждающими мыслями. Тихие маленькие пустяки, полусформированные. Она прокомментировала, как странно выглядит кора дерева, когда она отражается в воде. Вслух задавалась вопросом, отличаются ли вкусы светлячков, предпочитают ли они одни деревья другим. Один раз слабо рассмеялась, вспомнив что-то не относящееся к делу, случившееся неделю назад. Она всегда становилась такой, когда всё, что в ней было громким, наконец-то изнашивалось. Старая привычка — говорить, чтобы тишина не давила слишком сильно. Саске мало что отвечал. Только случайный взгляд. Кивок один раз, может быть. Вода доходила ему до плеч, тёмная на фоне бледности его кожи. Он не смотрел на неё в упор, но наблюдал за пространством, которое она заполняла. Его взгляд стал далёким. Мягким. Глаза полуприкрыты, смотрят куда-то за деревья, за озеро. Куда-то, куда они оба ещё не достигли. А потом — Тема изменилась. — Лев, — сказала она, приоткрывая один глаз, словно делясь сокровенной тайной. — Ты же Лев, да? Саске моргнул один раз. Медленно. Как будто слова дошли до него из-под воды. Сакура повернула голову вбок, чтобы посмотреть на него. Её щека издала тихий всплеск, когда она сдвинулась чуть ниже поверхности. — Подходит, если честно, — добавила она. — У тебя подходящие для этого волосы. Эта вся — «не говори со мной» энергия. Очень драматично. Саске не ответил. Он просто позволил воде подталкивать его ключицу и посмотрел на неё краем глаза. — Ты такой Лев, для которого пишут предупреждающие этикетки, — продолжала она, явно развлекаясь сама собой. — Типа: «Зарежет, если задашь слишком много вопросов». Он издал тихий звук через нос. Почти фырканье. — Я имею в виду, — пожала она плечами посреди плавания, — это всё чушь. Но в то же время — вроде как и правда? Саске не потрудился ответить. Но она видела, как дёрнулась его бровь. Не нахмурившись — просто то едва заметное движение, которое делало его лицо, когда он сдерживал либо едкий комментарий, либо глухой вздох превосходства. Он стоял в воде, словно поплавок, вытолкнутый на поверхность лишь из вежливости. Вода его явно не любила, просто терпела. Сакура, ухмыляясь, подплыла ближе. — Дай угадаю, — протянула она, — ты во всю эту чушь не веришь ни на грамм? — Я вообще об этом не думаю. — М-м. Как типичный Лев. Её слова удостоились лишь сухого, ровного взгляда. В нём застыла доля тишины, словно невысказанный упрёк. — Тебе просто несказанно повезло, что ты мне уже нравишься, — пробормотала она себе под нос, словно извиняясь перед ним за весь род человеческий. Он не ответил. Может, и не услышал. Но… уголок его рта дрогнул. Легчайшее движение, тень улыбки. И тут же исчез, словно его и не было. — Я вообще-то кое-что тебе приготовила. Её голос нарушил озерную идиллию — не то чтобы плохо. Скорее, как новая рябь на глади. Саске слегка повернул голову. Никаких резких телодвижений. Просто намек, что он слушает. Её голос стал тише, словно она исповедовалась озеру, а не ему, будто боялась спугнуть слова. — На твой день рождения. Снова это слово. Он не дрогнул. — Я упаковала его, — выпалила она, тараторя, — ну, прямо как надо! В обёртку! Дурацкой верёвочкой перевязала. — Она скривилась в слабой, самоуничижительной улыбке. — Это было глупо. Но, знаешь, как-то приятно. А потом я, как последняя идиотка, просто забыла его в той сумке. Саске медленно моргнул. Рябь между ними смягчилась. Образовалась пауза. Та самая, которую он иногда заполнял полунамеками, значившими больше, чем целые тома. Он не сказал «Всё в порядке» или «Мне всё равно». Он выдал: — Полагаю, придётся довольствоваться пустотой. Сухо. Безэмоционально. Но где-то в самой глубине этого безразличия мелькнул призрак шутки. Настолько слабой, что её можно было принять за серьезность. Настолько плоской, что она вполне могла оказаться поддразниванием. Он как будто проверял, жива ли еще его способность вызывать хоть какие-то эмоции. Сакура повернулась к нему лицом, лениво, словно кошка. Вода заструилась вокруг неё чистыми линиями, волосы прилипли к ключицам, щёки раскраснелись от холода. Она уставилась на него, не веря своим ушам. — Погоди-ка, — произнесла она, моргая. — Ты только что попытался пошутить?! Серьёзно?! В ответ он лишь фыркнул. Едва слышно. Скорее вздох, чем смех. Но это было… по-настоящему. Улыбка Сакуры проявилась медленно — как тепло, поднимающееся от кончиков пальцев. — Это было ужасно, — заявила она, скрестив руки на груди. — Ты безнадёжен. Он никак не отреагировал. Продолжал смотреть мимо неё, на другой берег озера — туда, где вдалеке редели деревья и шире открывалось небо, низкие облака медленно двигались, словно простыни, которые неспешно натягивали на кровать мироздания. Она проследила за его взглядом. Трудно было понять, что именно привлекло его внимание. Может быть, вообще ничего. Может, просвет в деревьях. Участок неба прямо над горизонтом. Фигура в воде, которая на самом деле не была фигурой. Но он смотрел на это так, как всегда делал всё: словно в этом крылось нечто важное, даже если он не мог это сформулировать. Сакура больше ничего не сказала. Она просто подплыла к нему достаточно близко, чтобы вода между ними мягко и тепло перетекала от их тел. Мир снова затих. Озеро держало их двоих в своих стеклянно-цветных объятиях, и никто не собирался разрывать эту хрупкую связь. Через некоторое время она откинула голову, взгляд скользнул вверх, к небу, где начали проступать звёзды — далёкие, тусклые, словно бриллиантовая пыль. Только края созвездий. Одно за другим. Сакура вздохнула, один раз повращав шеей, словно разгоняя усталость. — Я всё ещё жалею, что у меня нет твоего подарка. — Ты сказала, что это было глупо. — Да уж, — она искоса взглянула на него, губы дёрнулись в усмешке, — ты бы его, наверное, возненавидел. Саске не улыбнулся, но его плечи опустились, всего на миллиметр. — Не возненавидел бы, — тихо отозвался он. Рябь пробежала между ними. Сакура просто дышала. Рассматривала, как свет мерцает на его горле, во впадине под челюстью, на изгибе ключицы. Все тусклое и покрытое водным блеском, словно кадры из старой плёнки. Через некоторое время она спросила, уже тише: — Ты уже скучаешь по дому? Вопрос повис в воздухе, как туман — лёгкий, но проникающий в самую душу. — Нет, — отрезал он. Сакура кивнула, словно поняла. Затем добавила: — Прошла всего неделя. Её голос слегка растянулся на слове «неделя», словно она сама не верила в это короткое время. — Но кажется, что дольше. Целая вечность. Это заставило его повернуться. Его взгляд остановился на её лице — влажные скулы, усталые ресницы, рот смягчён той печалью, которая не вырывается наружу криком, а тихо тлеет внутри. И она была права. Всё казалось гораздо дольше. Словно та часть их мира, которую они оставили позади, уже стала далёкой. Поблекшей по краям. Наполовину выдуманной. Он снова посмотрел в сторону деревьев. — Кажется, — произнес он медленнее, словно слова давались с трудом. Как будто каждая фраза стоила непомерных усилий. Плечи Сакуры опустились на дюйм глубже в озеро. Её голос опустился вместе с ней, задумчивый. Она словно коснулась чего-то очень личного, очень хрупкого. Она напела: — Твоя семья вообще замечает, что тебя нет? — Они всегда замечают. — А им не всё равно? — На самом деле нет. Она посмотрела на него. Его профиль в вечернем свете — резкие черты, сглаженные сумерками, волосы, с которых капает вода прямо в глаза, ватерлиния, касающаяся ключиц — казался более неподвижным, чем должен был быть. Он не выглядел взволнованным, испуганным или обеспокоенным. Просто… отстранённым от всего происходящего. — Интересно, каково это, — прошептала она. — Когда тебя не ругают каждые пять минут. Он повернул голову и посмотрел на неё. Последовала долгая пауза. Не оборонительная. Просто медленная. — Я не могу сказать, — наконец ответил он. — Это просто другой вид [ругани]. Сакура выдохнула сквозь зубы, полувесело. И он не отпрянул, когда её плечо легонько прижалось к его, позаимствовав немного его тепла там, где ночь начала крепчать. Ровно настолько, чтобы почувствовать его присутствие. И он позволял ей. Он всегда это делал. Озеро ласково их баюкало. Половина в тени, половина — под лучами уходящего дня. Плечи соприкасаются, дыхание спокойное, тишина густая, словно тёплое одеяло. Затем, тихо — словно сомневаясь, стоит ли ему это услышать: — Они бы нам никогда не позволили, да? Слова прозвучали хрупко, словно первый шаг по тонкому льду. Она не стала уточнять, что именно. И не нужно было. Саске не спросил, что она имеет в виду. Он знал. Они оба знали. Знали нутром, кожей, каждой клеткой тела. Этот вопрос терзал их, как назойливый комар в летнюю ночь, — годами! Эта тихая, крадущаяся тень, вечно маячившая за кулисами их жизни. Истина висела в воздухе, как грозовая туча, готовая разразиться ливнем: в этой головоломке, увы, были не только они. Были правила, словно высеченные на скрижалях Моисея. Был клан, чьи традиции крепки, как корни векового дуба. И была она, — непреодолимая преграда на их пути. — Нет, — сухо обронил он, словно вынося смертный приговор комару. В горле у Сакуры пересохло. Ее рука судорожно сжалась на бедре под водой, как будто пытаясь удержать ускользающее мгновение. — А это имеет значение? — прошептала она, голос — тихий, надтреснутый от усталости и какой-то обреченности. Ее взгляд был прикован к темной стене деревьев на противоположном берегу озера, словно там скрывался ответ. — Что они не позволят… Она почувствовала, как изменилось его дыхание — резкий, едва уловимый выдох, как будто он нырнул в ледяную воду. И в ответ — тягучая, звенящая тишина. В этой тишине она вдруг осознала, не сболтнула ли лишнего. Не разрушила ли она ту хрупкую, как крыло бабочки, надежду, которую они плели этим вечером? Но затем… — Тебе будет тяжело. Он произнес это тихо, почти безжизненно, словно ставя точку в затянувшейся дискуссии. Словно это объясняло все. Словно в этом была вся загвоздка. Не в клане, не в традициях, не в ожиданиях, не в его безупречном имидже и не в каком-то заезженном сценарии, который мир приготовил для него еще до его рождения. А в ней. В том, через что ей придется пройти. В той цене, которую ей предстоит заплатить. Он не сказал «Я им не позволю!». Он не сказал «Я буду драться!». Он просто это констатировал. И эти слова легли на ее сердце тяжелым грузом. Сакура тихонько замычала, словно раненый зверек. Она придвинулась совсем близко и склонила голову на его плечо, прижавшись виском к его коже, ощущая едва уловимое тепло. — Мне все равно, если будет тяжело, — прошептала она, — без надрыва, без бравады. Только принятие и… возможно, капелька отчаянного желания. Ее глаза закрылись. И Саске на мгновение застыл, словно статуя. Он перестал дышать, перестал двигаться. Вес ее головы на его плече был невелик, но он ощущался… каким-то незыблемым. Заземленным. Реальным. Очертание ее головы на его плече — такое легкое, но такое отчетливое — укоренило его в этом моменте. Он почувствовал легкую дрожь там, где ее висок касался изгиба его шеи. Он замер не от холода, а от осознания. От того, что они себе позволяли. От той черты, которую они осмелились переступить. Сакура заговорила снова, едва слышным шепотом, словно боялась спугнуть ускользающее волшебство. — Кажется, мы слишком далеко от всего. Он позволил ей говорить, как будто слушал тихую мелодию. — Я серьезно, — продолжала она, — голос низкий, вкрадчивый от раздумий. — От дома. От всего этого… Кажется, будто мы на краю света. Она слегка пошевелилась, касаясь его щекой, и сделала глубокий вдох. — Раньше ты казался более далёким. Там, позади. Эти слова заставили его взглянуть на нее. Медленное, чуть смущенное движение ее ресниц. Она пояснила: — Ты казался дальше. Я не знаю, как это объяснить… Неприкасаемым. Он молчал. Какое-то время он просто молчал. Затем, немного сухо, словно это была неуклюжая попытка пошутить: — Ты все время меня трогаешь. Сакура тихо фыркнула в пространство между ними, будто стряхивая пыль с души. — Я не это имею в виду. — Я знаю. И вот оно снова — то самое волнение. Это электрическое напряжение, которое искрило в воздухе. Почти. То, что было слишком реальным, чтобы смотреть прямо в глаза. Тишина, которая наступила после этого, не была пустой. Она пульсировала, словно живое существо. Его пульс участился. И ее тоже. Но ни один из них не решился признать это вслух. Она не смотрела на него. Просто прижималась щекой к его плечу, закрыв глаза и позволяя дыханию замедляться, становясь более ровным и устойчивым. Но ее рука скользнула под водой навстречу его руке. Медленно, осторожно, как будто кралась в темноте. Она позволила кончикам своих пальцев коснуться его ладони, неуверенно касаясь костяшек. А затем, с одним глубоким вдохом, собрав всю свою храбрость, она переплела свои пальцы с его — переплела их, будто стараясь навсегда связать их судьбы. Тепло. Крепко. Обдуманно. И Саске… Он не отдернул руку. Его рука оставалась под водой, слегка согнутая в локте, мышцы расслаблены. Но он не сделал ни малейшего движения, чтобы разорвать эту тонкую нить, соединяющую их. Он просто позволил их рукам оставаться там — сплетёнными, погруженными в воду, спрятанными от остального мира. Ее большой палец легонько надавил на его большой палец. Маленькая, казалось бы, мелочь. Едва ощутимое прикосновение. Но казалось, что вокруг этого едва заметного движения закрутилось все мироздание. Вода тихонько плескалась о берег. Затем, тихо, почти неслышно — словно она не была уверена, хочет ли он это услышать: — Мы можем притвориться, что это не имеет значения? — прошептала она, словно произнося заклинание, — хотя бы на мгновение? В ее голосе звучала хрупкость, как будто она боялась, что ее слова могут разбиться от малейшего прикосновения. Саске не ответил сразу. Она чувствовала напряжение в его плече — неподвижность, тяжесть всего, что он не сказал. Затем… — Мы это усложним. Его голос был низким, хриплым. Это не было предупреждением. Это была просто констатация факта. Сакура тихонько замычала в знак согласия. — Наверное. — Их руки оставались переплетенными под водой. — Но между нами всё было сложно с самого начала, — сказала она. Эти слова заслужили тихий, грудной звук, вырвавшийся из его уст, словно вздох облегчения. Он снова позволил тишине повиснуть между ними, но на этот раз она была наэлектризована. Пространство между ними казалось невыносимо тесным. Вода казалась горячей, обжигающей. Ночь вокруг застыла по-другому — казалась ближе, темнее, словно надвигалась угроза. — Я думаю об этом, — наконец произнес он, словно признаваясь в страшном грехе. Она сглотнула. Ее лоб слегка склонился в изгиб его руки, словно ей нужен был этот якорь больше, чем воздух. — Ты просто не готов, — прошептала она, — навлечь ад на… — …тебя. Он перебил ее, не дав договорить. Резко. Тихо. Правдиво. Это слово пронзило ее, словно отравленная стрела, и осталось там, как крюк. Сакура сделала медленный выдох, чувствуя, как холодная вода касается ее плеч. — Насколько плохо это может быть? — спросила она слабым голосом, пытаясь ухватиться за соломинку надежды. — На самом деле? Последовала долгая, мучительная пауза. Затем он ответил просто, без обиняков: — Достаточно плохо. Он не стал вдаваться в подробности, перечислять возможные сценарии развития событий. Клан Учиха не был создан для мягких поблажек. Существовали нерушимые принципы, высеченные в граните веков, — о верности клану, о чистоте крови, о непримиримости к чужакам. Они никогда не сочтут ее достойной. Никогда. Даже если он так считает. Основной удар придётся не по нему — он придётся по ней. Она это знала. И он тоже. Но её пальцы продолжали переплетать его. Воздух застыл не только вокруг них, но и внутри них. — Мы им ничего не должны, — прошептала она бунтарским голосом, словно бросая вызов судьбе. Она танцевала на грани дозволенного уже целую вечность, испытывая его полушутливыми касаниями, колкими намеками, долгими, испепеляющими взглядами. Тихие ночи, полные такой тишины, что она почти кричала о чем-то большем. А он… он просто тонул в этом омуте, не зная, как ответить. Слова тут были бессильны. Но в последнее время… Ох, в последнее время все покатилось в тартарары! Тишина между ними обрела зубы. Больше не нежилась уютно между фразами, а кусала, выжидала, мучила. И самое мерзкое — ни один из них даже не пытался унять эту боль. Ни капельки. Саске ощутил легкое движение. Сакура едва отстранилась, ее щека оторвалась от его плеча, и вода мягко закачала ее тело. Отсутствие ее тепла обдало ледяным холодом, который не имел ничего общего с температурой озера. Затем она повернулась к нему — медленно, дразняще, будто повинуясь мышечной памяти, и потянулась вверх, заставляя его сердце замереть где-то в районе горла. Ее руки скользнули на его затылок. Мокрые ладони, пальцы вцепились в кожу с нескрываемым напряжением. Их глаза встретились — темные, будто два бездонных колодца, и настолько близко, что притворяться о невинности происходящего было попросту глупо. Ее кожа горела румянцем, влажная и такая открытая, что все внутри Саске сжалось в тугой узел. Тяжелые ресницы полуопущены, губы чуть приоткрыты. В ней плескался страх, но ему предшествовало что-то более твердое, несгибаемое. — Ты не станешь этого делать, — прошептала она, и ее голос едва ли можно было расслышать. Словно он боялся стать реальностью, если он скажет, что остановит ее. И в этом хрупком выдохе… Все стены, которые он воздвигал вокруг них — клан, имя, их судьба — потускнели. Не рухнули с грохотом, а просто… потеряли свой блеск, словно кто-то провел тряпкой по самому острому лезвию. Он покачал головой. Едва заметно. Легче дуновения ветерка. Нет. Честность, которая обжигала хлеще лжи. Но теперь это уже не имело значения. Сакура перешла Рубикон. Она плавно потянулась вверх, и ее губы коснулись его, мягких и прохладных, словно она стояла на краю этого момента целый год и, наконец, решилась прыгнуть. Между ними с трудом проскользнул вздох. Она украла этот поцелуй, словно он принадлежал ей с самого начала. Затем она отстранилась, дрожа, лишь на мгновение, чтобы оценить его реакцию. Ее зеленые глаза буравили его темные, готовясь к чему угодно — к черте, которую он проведет, к причине, которую он назовет, к той холодной тишине, в которую он обычно отступал, когда все становилось слишком… близко. Но он не отступил. Он просто смотрел на нее. Озеро отражало в его глазах осколки ночной, темной серебристости. Вода стекала по его горлу, как благословение. А потом… Он сам наклонился. Ни тени колебания. Ни секунды на раздумья о последствиях. Просто его губы снова нашли ее губы. На этот раз правильно. Он поцеловал ее всем телом — его руки скользнули под водой, обхватывая ее талию и притягивая ближе медленным, уверенным движением, которое стирало каждый миллиметр пространства между ними. Ее ноги коснулись его ног. Ее грудь прижалась к его груди. Озеро нежно качало их, словно колыбель. Его рот открылся на ее губах, и она вдохнула его. Поцелуй был глубоким и размеренным, но в нем чувствовалась неотвратимость. Словно он назревал слишком долго, выжидая идеального момента — тишины, звезд и отсутствия посторонних глаз. Его язык скользнул по ее языку — тихо, уверенно, пробуя ее на вкус, словно он закончил притворяться, что не хочет этого. Тихий, влажный стон сорвался между ними, слабый, как дыхание, запутавшееся в волосах. Она ответила без промедления, ее пальцы сжали его влажный затылок, плечи напряглись, когда тепло пронзило ее до самого основания позвоночника. Не было никакой спешки. Лишь размотанное напряжение. Лишь ритм обучающихся ртов — размыкающихся, смыкающихся — словно впереди была целая ночь, чтобы постичь, как это должно ощущаться. Когда ее пальцы зарылись в его волосы — мокрые, скользкие, цепляющиеся между костяшками — он наклонил голову, прижимаясь к ее губам сильнее, притягивая ее ближе, пока их бедра снова не встретились. Сакура тихо ахнула в поцелуй — пораженная той силой, с которой он обрушился на нее. И Саске не останавливался. Он целовал ее так, словно ему нечего было доказывать, нечего защищать. Словно он всегда знал, чего хочет, и, наконец, перестал дурачить себя. Озеро плескалось вокруг них, медленное и темное, пока их тела сплетались ровно настолько, чтобы намекнуть на границы дозволенного. Их губы размыкались лишь тогда, когда требовал кислород — прикосновение, затем другое, медленнее, дольше, каждый поцелуй оставлял за собой тихий след влажной кожи. Затем их лбы мягко соприкоснулись. Вода капала с их подбородков, с их носов, и его взгляд удерживал ее с той же тихой интенсивностью, что и поцелуй. Словно он все еще пытался распробовать ее дыхание. Руки Сакуры соскользнули с его волос на челюсть, ее большие пальцы нежно погладили его прямо под скулами — словно в извинении, или в обещании, или и в том, и в другом одновременно. И ему захотелось наклониться в последний раз. И он сделал это — медленно, уверенно, без тени сожаления. Просто там. Просто вздох, разделенный посреди озера, под небом, слишком широким для понимания. Затем… Она глубоко вдохнула, позволила ладоням опуститься на его обнаженную грудь и скользнула вперед, складываясь в нем. Ее щека нашла углубление прямо под его ключицей — его сердцебиение отчетливо звучало у нее под ухом. Уголки ее губ приподнялись в довольной улыбке, наслаждаясь этим звуком. Мгновение спустя ее следующий вдох был мягким, беззащитным. Он почувствовал его на своей коже. И Саске… Саске закрыл глаза. Обратной дороги нет. Его руки обхватили ее — полностью, крепко, удерживая в своих тисках. Одна рука нашла затылок, другая опустилась пониже на спину, тесно прижимая ее к себе. Никакого сопротивления. Никакой сдержанности. А мне вообще не все равно? — пронеслось в его голове. И он позволил этому случиться. Моменту. Близости. Ей. Всему этому. Просто держал ее там, изгиб ее тела идеально вписывался в его. Невесомость в воде. Она вдохнула. Он выдохнул. И в течение долгого, долгого мгновения существовало лишь это. Дыхание, вода и ночь. Руки и тишина. И близость, которую никто и никогда не сможет отнять. Он слегка оперся подбородком о ее макушку, чувствуя, как ее дыхание изменилось у него на шее. Один из его пальцев скользнул в ее волосы, прочёсывая их нежно, рассеянно — мокрые пряди запутывались между костяшками, создавая едва ощутимую щекотку. Его мысли дрейфовали, распадаясь на тысячи осколков. Каждое ее движение — каждый вдох, каждое мягкое подергивание ее большого пальца — отпечатывалось в памяти глубже, чем он планировал позволить. Ее тепло. То, как идеально она подходит. И то, что она здесь. Что они переступили черту, возникшую задолго до рождения любого из них. Но прежде чем они успели утонуть в этом омуте… Он замер. Его рука в ее волосах застыла. Дыхание в легких сделалось ровным и бесшумным. Что-то… не так. Настолько слабое ощущение, что могло быть плодом воображения. Едва заметный сдвиг в воздухе. Неправильная нота в тишине. Что-то, не совсем гармоничное в танце теней на опушке леса. Что-то слишком неподвижное, слишком точное. Его глаза распахнулись, мгновенно наливаясь багрянцем — три томоэ закрутились в бешеном танце, фокусируясь, и озеро отразилось в них кровавым светом. Его голова наклонилась, медленно, прислушиваясь. Выслеживая. Среди деревьев. В тумане. На дальнем берегу, сквозь переплетение стволов и кустов, что-то шевельнулось. Не большое. Не шумное. Но неправильное. Саске не видел этого целиком — пока нет — но инстинкт пронзил его от макушки до пят. Он прижал ее крепче. Едва ощутимо. Его губы теперь возле ее виска. — Не двигайся, — прошептал он. — В лесу кто-то есть.