О пепле и дыме

Мир съежился до размеров чертовой каменной плиты, затерянной в чернильной бездне. Сакура замерла, словно кролик перед удавом, лодыжка пылала в его хватке, а все остальное… пффф… где-то там, за тридевять земель, будто случилось не с ней, а с дублером из третьесортной драмы. Змеи! Погружение! Молния! Его… поцелуй? Да уж, полный набор для незабываемого вечера! В голове настойчиво стучала унылая барабанная дробь. Плакать уже вроде и надоело, но слезы, заразы, катились сами собой. Теплые, соленые, как океанские брызги, они предательски текли по щекам, застревая в уголке губ. Никакой тебе голливудской драмы! Просто глупо, мокро, опухло и жутко нефотогенично. Зубы стиснулись от досады. Боже, да почему именно сейчас?! Не после всего этого! Не здесь! Не в этом гадюшнике! Озеро расстелилось вокруг, словно гигантское зеркало, отражающее тление. Серебристое, жутковатое, мерцающее смертью. Поверхность скользкая от бледных змеиных шкур, купающихся в лунном свете. Сотни змеиных тел колыхались в маслянистой воде, безжизненные, с открытыми пастями, обращенными к небу. Языки раздвоены и безвольны. Медленным спиральным течением их тянуло к дальнему концу озера, где утёс обрывался в бездну. Рев водопада был приглушен зловещей пеленой тумана. Луна, словно равнодушная костяная пуговица, висела высоко в небе. Она смотрела на собственные слезы, словно видела это тысячу раз. Словно еще увидит. И не раз. Сакура шумно выдохнула, грубо вытирая лицо ладонью, словно хотела стереть следы слез, пока они не въелись в кожу. Костяшки пальцев побелели. В горле першило. А тяжесть в груди, как ни странно, не была связана с проклятым укусом змеи на лодыжке. — Это никогда не предназначалось для меня, — пронеслось в голове у Сакуры, горью прожигая каждую мысль. Это не должно было стать ее путешествием! Она не избранная! Она не родилась для этого! Она просто… слишком многого хотела. Слишком! Много! В голове всплыли картинки из прошлого. Она — девчонка, завороженно смотрящая, как тренируются другие. Саске… двигающийся словно дым, молния и сама вечность. Наруто… ухмыляющийся своей идиотской, но такой заразительной верой. И она, бегущая рядом с ними, не потому что сильная, а потому что панически боялась остаться позади. А теперь? Она даже не может ходить по воде! Да что уж там, она на ней еле держится! Она уставилась на свои босые, дрожащие и абсолютно бесполезные ноги. Часть ее хотела истерически захохотать. Большая часть хотела завопить во всю глотку. — Я не… — прошептала она тонким, дрожащим голосом, — я не уверена, что смогу продолжать. Тишина. Только плеск воды. Только похоронный шепот дрейфующих змей. И вдруг, словно гром среди ясного неба: — …Ты можешь это исцелить? — спросил Саске. Тихо. Ровно. Не отводя от нее взгляда. Сакура резко мотнула головой. — Дело не в этом, — пробормотала она, запинаясь. — Тут нет яда. Нет токсина. Она откинулась назад, вцепившись руками в край камня, словно тонущий за соломинку. Кости ныли. — Даже если бы он был… Это моя чакра. Она… — она запнулась, стиснув челюсть. — Она будто запечатана. Или заблокирована. Я не знаю! И это пугало её больше всего. Потому что чакра — это то, что у нее было! Единственное, ради чего она тренировалась, боролась и заслужила потом и кровью. А теперь она вдруг ощущалась как клубок змей, свернувшийся глубоко в ее ядре и захлопнувшийся, как капкан. Она потерла грудь основанием ладони. Дыхание было сбивчивым и неестественным. Она ненавидела тихий, дрожащий звук. — Я не знаю, как это исправить. Саске не ответил. Но она чувствовала его взгляд. Неподвижный. Тяжелый. Сгущающийся между ними, словно он пытался решить, не его ли это вина. Упустил ли он что-то? Должен ли был он принять этот укус на себя? И это было еще хуже. Она быстро отвернулась, голос еле слышно дрожал: — Не… не смотри на меня так. Снова тишина. Но потом его тень шевельнулась. И когда она снова посмотрела на него… Он уже двигался. Саске без слов, осторожно, словно держал в руках бесценное сокровище, убрал её ногу со своих колен. Затем он встал — поднимаясь с той обдуманной, тихой грацией, от которой воздух вокруг него всегда казался разреженным. Луна поймала его в своем бледном свете. Его кожа блестела от влажного жара чакры, дыхание было ровным, челюсть стиснута. Волосы липли к шее. Линия его спины поднималась, словно выкованная из стали, а не рожденная. И затем… Он наклонился. И поднял её на руки. Без паузы. Без вопроса. Просто его руки — одна за коленями, другая — крепко поддерживающая спину. И земля покинула ее, прежде чем она успела что-либо осознать. Сакура ахнула, инстинктивно вцепившись руками в его грудь. Слова застряли в горле. Он был теплым. Сильным. Слишком близко. Сердце бешено заколотилось. — Тебе не нужно… — Нужно, — сказал он. И шагнул вперед, на воду. Его чакра держала его. Озеро приняло его — приняло их обоих — без сопротивления. Сила просачивалась сквозь его подошвы идеальными, концентрическими пульсациями. Каждый шаг отпечатывался на поверхности бесшумными кругами. Каждый — уверенный, намеренный. Вокруг них змеи, повинуясь течению, скользили в стороны, словно призванные куда-то еще, уплывая в лунном свете. Перед ними развернулась тропа. И Саске шел по ней, словно она была там всегда. Озеро раскинулось вокруг них — зловещая черная гладь, бездонная и безмолвная. Лишь призрачный шепот воды, колыхавшейся под ними, да неумолимое притяжение течения нарушали эту пугающую тишину, унося обрывки уходящей ночи. Сакура невольно прильнула ближе. Едва заметно. Лишь бы ее плечо коснулось изгиба его шеи. Просто чтобы ощутить тепло его кожи там, где ее пальцы, вцепившись в воротник, дрожали, как осиновые листья на ветру. Она ничего не могла поделать с этим леденящим холодом, проникавшим под кожу, словно рожденным в самой глубине души. Она ненавидела это! Это чувство невесомости. Эту давящую тишину. И то, как собственное тело казалось ей чужим и непослушным. Но хуже всего было сознание того, как жалко она выглядит в таком положении. Маленькой и беспомощной. А он… Он нес ее сквозь эту тьму и холод, словно это не стоило ему ничего. Словно у него за плечами не жизнь, а перышко. Возможно, так и было. Возможно, он уже привык к этой тяжести, к этой тишине, к бремени лидерства. Но она… Она не привыкла, чтобы ее носили на руках, как ребенка! Она и не должна была в этом нуждаться! Ее челюсть упрямо сжалась. — Плохо дело, — пробормотала она, больше себе, чем ему. — Если я не могу использовать свою чакру… Если она заблокирована… Я не смогу сражаться. Не смогу исцелять. Я стану бесполезной! Саске не ответил. Просто продолжал идти, рассекая воду. Лунный свет безжалостно высвечивал его лицо — заостряя переносицу, отбрасывая тени длинных ресниц на скулу. Его губы оставались неподвижными, словно высеченными из камня. И лишь спустя мгновение он обронил: — У меня есть запечатывающие свитки. В рюкзаке. Попробуем их. Она моргнула. Этот ответ, такой прямой и лаконичный, словно удар кунаем, застал ее врасплох. — Для чего? — выдохнула она. — Чтобы изолировать поток чакры. Запечатать источник помех. — Еще один шаг вперед. Рябь. Круги. — Мы разберемся с этим вместе. Найдем дыру в заборе и заткнем ее! Сакура шумно выдохнула через нос. Это должно было ее успокоить. Серьезно! Но не успокоило ни капли. Потому что вся правда заключалась в том, что чакра всегда была единственным, что она могла безоговорочно назвать своим. А теперь? Она утекала сквозь пальцы, как песок, как утренняя роса. В горле пересохло. — Я не могу ее потерять, — прошептала она, почти беззвучно. — Это все, что у меня осталось. Все, что делает меня мной. Саске не остановился. И даже не вздрогнул. Лишь его руки чуть сильнее сжали ее бедра — едва заметно. Его взгляд оставался устремленный вперед — спокойным и непроницаемым, как зеркальная гладь пруда. Но Сакура не была дурой. Она знала его слишком хорошо. И под этим внешним спокойствием, под этой холодной отстраненностью, под молчанием и размеренными шагами по воде… Она увидела это. Беспокойство. Едва уловимое. Скрытое под слоем льда. Невысказанное вслух. Но оно было там! В том, как его челюсть дернулась один раз, мимолетно. В том, как его дыхание на мгновение затаилось. В том, как он избегал ее взгляда. И сам факт того, что он беспокоился? Это пугало ее больше всего на свете. Потому что обычно на его лице можно было прочитать разве что скуку и легкое раздражение! Минуты тянулись в тягостном молчании, пока не произошло едва заметное изменение в звуке воды, бьющейся о землю. Низкий пологий берег, поднимавшийся из темноты. Водоросли, цеплявшиеся за край. Каменистая осыпь, переходящая в рыхлую почву. Саске ступил на нее, босыми ногами вдавливаясь в прохладную землю. Вода позади них померкла, озеро растворилось вдали, и звуки лягушек и насекомых постепенно заполнили ночную тишину. И затем, без единого слова, его руки ослабли, и она почувствовала, как гравитация триумфально возвращается — ноги скользнули вдоль его тела, ее подошвы коснулись земли впервые за целую вечность. Он отпустил ее, только когда она обрела устойчивость, его пальцы соскользнули с изгиба ее спины, пока она наконец не восстановила равновесие. Сакура не проронила ни слова. Ее колени казались хрупкими, как стекло. Ребра сдавило, словно в тисках. Но она медленно вдохнула и всей ступней надавила на землю. Не болело. И даже не покалывало. И это тоже страшно пугало. Что же происходит? Она опустила взгляд на ногу — кожа все еще оставалась неестественно бледной, все еще отмеченной ядовитым укусом змеи. Никаких видимых повреждений. Но ее чакра по-прежнему оставалась запертой внутри, словно отлив унес ее слишком далеко, оставив лишь сухое дно. Она не сказала ни слова — в этом не было никакого смысла, потому что Саске уже наблюдал за ней. Внимательно. Как опытный медик, оценивающий рану. Как солдат, готовый подхватить ее, если она внезапно рухнет. Затем, не говоря ни слова, он повернулся к месту, где оставил свой рюкзак. Она стояла неподвижно и позволила ему уйти. Просто стояла истуканом. Воздух вокруг них изменился. Стало тише. Но от этого совсем не легче. Тяжесть всего невысказанного повисла между ними, как мокрая тряпка, готовая вот-вот обрушиться им на головы. Он вернулся с двумя свертками одежды. Сухой. Аккуратно сложенной. Один он протянул ей. Другой оставил себе. Она взяла его медленно. И смотрела на него слишком долго. Ее горло сжалось, словно тугой удав сдавил ее шею. Что он чувствует?.. О чем думает?.. Она так ничего и не понимала. Первая мысль? Да какая там благодарность! Стыд. Жгучий, как горсть песка в глаза. Забыла, что почти банкрот. Ни тебе свежей рубашоночки, ни пары носков про запас. Даже старый, верный броник — талисман, который всегда таскала, ведь он делал из нее хоть немного куноичи, — и того след простыл! Пусто. Пальцы вцепились в сверток, словно в спасательный круг. Поднять глаза? Увольте. Можно было ляпнуть что-нибудь. Шутку-сальности, дерзкое ругательство, что-то про ее «невероятную» удачу. Но слышать, как дрожит собственный голос? Увольте дважды! И тем более, не хотелось давать имя этой зияющей дыре в груди. Поэтому она просто вдохнула — глубоко, до самого дна — и молча кивнула. Разошлись как в море корабли. Настолько, чтобы смотреть в разные стороны. Пару шагов — ни больше, ни меньше. Тишина. Как отработанный ритуал. Просто… то, что они всегда делали. Сакура не дала себе и шанса на колебания. Первым делом — долой мокрые шорты. Прилипли, как банный лист, тяжеленные от озерной грязи. Следом — спортивный бра, со свистом сорванный через голову, спутав пряди волос. Ночной воздух, как наждачкой, прошеркал обнаженную кожу — прохладный, дикий. И, наконец, нижнее белье отправилось туда же. Вуаля! Она — голая. Не на поле боя. Не в палатке, где дух смерти гуляет на сквозняках. А здесь. На виду у луны, которая выливала на нее потоки своего невозмутимого света. Осознание накрыло лавиной. Ее тело. Его тело рядом. Как близко они были всего пару минут назад! О чем говорили. О чем молчали. Казалось, кожа истончилась, стала прозрачной. Не от смущения. Просто… раскрылась, как бутон под лучами солнца. Словно вся броня, даже старая и дырявая, испарилась без следа. Но она не позволила себе утонуть в этом. Быстро отжала воду из волос, растопырив пальцы, словно гребень. Сыро, конечно, но сойдет. Не до комфорта сейчас. Главное — двигаться дальше! За спиной — тихий шорох ткани. Саске делал то же самое. Движения — бесшумные, отточенные до автоматизма. Она не видела, но живо представила, как он сбрасывает одежду с тем же резким, деловым ритмом, который она наблюдала сотни раз на миссиях. Но почему-то сейчас все казалось другим. Не сексуально. Даже не романтично. Просто близко. Интимно до жути — потому что это не ново. Это знакомо. И от этого все равно перехватило дыхание. Она пулей натянула сухую одежду. Рубашка — мягкий хлопок, явно с чужого плеча — его. Те самые простые, темные, которые он всегда таскал, не глядя, заношенные до дыр. Пахла дымом, сталью и чем-то тихим, спрятанным глубоко внутри — чем-то их. Легла на плечи так, словно всю жизнь только этого и ждала. Брюки — плотные, собирались гармошкой на талии. Подвернула дважды, затянула веревку. Висели на бедрах, как на вешалке. Зато теплые! Уже хоть что-то. И когда они повернулись друг к другу — как по команде — не сказали ни слова. Просто встретились взглядами через разделяющее их пространство. Ни стыда, ни сожаления, лишь общая усталость. Общая тишина. Эхо поцелуя, который уже казался сном, приснившимся в другой жизни. Сакура нервно теребила подол рубашки. Затем, подняв глаза, посмотрела на него так, что это не совсем походило на улыбку. — …Я как-то по-другому представляла себе этот вечер. Саске приподнял бровь — едва заметно — но она засекла. — Я имею в виду, — поспешно добавила она, — меньше проблем. И чуточку больше сна. Он фыркнул. Могло быть смехом. Могло быть осуждением. В любом случае, это прошло. Затем он повернулся и снова присел рядом со своим рюкзаком. Она смотрела, как он достает что-то из бокового кармана — свиток, быстрые пальцы ломают печать, разворачивая его на плоском участке камня. Бледная бумага слабо поблескивала под луной. Чернильные кандзи извивались по поверхности, словно вены. Сакура узнала почерк. Анализ подавления чакры. Продвинутые вещи. — Ты не врал, — пробормотала она. — У тебя действительно есть запечатывающие свитки. Саске оглянулся через плечо. — Я сказал, что есть. Она моргнула. — Ты всегда готовишься, как будто к апокалипсису. Я не думала, что ты на самом деле готов. Его взгляд не дрогнул. Затем он просто сказал: — Садись. В ее сердце что-то дрогнуло. Словно оно хотело протестовать раньше, чем ее мозг успеет обработать информацию. Она помедлила секунду, затем подошла ближе и опустилась на мерзлую землю. Поверхность колючая, шероховатая под ладонями. Пыль слегка прилипла к коже сквозь хлопковую ткань его брюк, когда она устраивалась поудобнее, вытянув ноги перед собой. Выпрямила спину. Глубокий вдох. — Я могу это сделать, — тихо сказала она, глядя на схему печати. — Я знаю, как их разместить. Он посмотрел на нее, и на этот раз — не ответил сразу. Его глаза не дрогнули. — Я знаю, что можешь, — сказал он наконец. — Но это сделаю я. В ее груди что-то сжалось. Потому что Саске не говорил таких вещей. Не вслух. Не таким голосом — тихим, уверенным, словно он не делал ей одолжение. Словно помощь ей ничего ему не стоила. Словно это было просто… нормально. Жгучая волна унижения в горле начала таять, превращаясь во что-то другое — что-то более сложное. Что-то более теплое. Что-то, что она боялась назвать. Она опустила взгляд. — …Хорошо, — прошептала она, словно тайну выдала. И, словно фокусник, обнажила лодыжку, закатывая ткань на миллиметр выше зловещего укуса. Он все еще там. Притаился, паразит! Едва различимое обесцвечивание. Зловещий синяк, как клякса на ангельской коже. Кожа молчит, не пульсирует, не кричит о боли. Но чакра под ней — вот где прячется дьявол! — по-прежнему ощущается противной. Чужеродной, как заноза в пятке мироздания. Саске рухнул на колени рядом с ней, словно подкошенный ее скорбью. Движения выверенные, словно он хирург, а не ниндзя, он медленно развернул печать, руки — сталь, чернила — едва поблескивали в этом сумрачном балагане. Чакра внутри нее — зашевелилась, проснулась, как медведь в берлоге, мягкая и спящая, ожидая пробуждения, как приключения. Без единого слова он наклонился и начал обматывать ее лодыжку с неуклюжей осторожностью, словно разминировал бомбу. Бумага обвилась вокруг ее кожи, как второй шанс, перевязав прямо над укусом, словно второй слой плоти, чернила нагрелись, когда его чакра пронзила их, словно молния ударила в дерево. Его пальцы едва коснулись ее — но там, где они коснулись, она чувствовала это всем своим позвоночником, от макушки до копчика, взрывом фейерверка! Словно он знал, как близко она была к тому, чтобы рухнуть, сломаться, рассыпаться в прах. Печать завершила свою дьявольскую работу тихим гулом, словно довольный кот. Бумага смягчилась, слившись с ее кожей, словно став единым целым, чакра пронизывала поверхность, как корни дерева. Саске оставил руку парящей на мгновение — словно он пытался уловить какую-то радиоволну, какое-то мерцание перемены. Но вокруг — тишина, лишь сверчки ведут свой ночной джаз. Он отстранился без единого слова, словно призрак. И Сакура сглотнула, как будто проглотила целый кактус. Тишина вокруг них сгустилась, словно кисель. — …Ты правда думаешь, нам стоит продолжать? — спросила она, теперь уставившись на деревья, с надеждой, что они дадут ответ. Саске не ответил сразу, словно обдумывал предложение руки и сердца. Он сел рядом с ней, колени притянуты, локти свободно опирались на них, пальцы переплетены перед ним, как в молитве. Его взгляд оставался прикованным к печати — словно зачарованный, неподвижный, немигающий — как будто, если смотреть на нее достаточно пристально, это могло заставить ее измениться, как будто, если он просто подождет достаточно долго, чакра вернется, рана исчезнет, тяжесть в ее голосе пройдет, и они вместе полетят на единороге в закат. — Я серьезно, — сказала она, глядя на него искоса. — Это не похоже на то, от чего я могу просто отмахнуться, как от надоедливой мухи. Он по-прежнему не смотрел на нее, как будто она — невидимка. Поэтому она сказала это снова — тише, но резче, как удар хлыстом. — Я спрашиваю. Как твой товарищ по команде. Тогда его глаза, наконец, нашли ее, словно маяк в ночи. И затем, наконец — его голос низкий, ровный, как асфальт: — Мы уже слишком далеко от дома. Сакура моргнула, словно ее окатили ледяной водой. — Мы потеряем неделю, просто чтобы вернуться, — продолжил он, неотвратимо, как налоговая. — Больше, если твоя нога станет хуже. И даже тогда — что нас там ждет? Вечеринка-сюрприз? Он встал, пока говорил, плавно и медленно, словно пантера. Его взгляд скользнул вдаль, вперед, туда, где их ждет судьба. Его челюсть один раз напряглась, словно готовясь к бою. — Мы найдем больницу, — сказал он. — Как только достигнем следующей деревни. Он снова посмотрел на нее, словно сканировал на наличие повреждений. — Но Цунаде по-прежнему наш лучший шанс. Сакура ничего не сказала, но ее дыхание перехватило, словно ее ударили под дых. — Она может быть ближе, чем дом, — просто сказал он. Не с надеждой. Не с отчаянием. Просто… правда. Такого рода, на которую не хотелось смотреть, но приходилось признать, что она уже формирует ваши решения, как плохой гороскоп. — А если нет? — спросила Сакура, не отрывая взгляда. Саске не моргнул, словно он был машиной, а не человеком. Он смотрел на нее долгий, затаивший дыхание момент — лицо нечитаемо, затемнено в полумраке, словно секретный агент. Затем, без слов, он потянулся вниз и пристегнул свой пояс с мечом с отработанной легкостью, тихий щелчок металла нарушил тишину, как захлопывающаяся дверь, которая навсегда отрезает путь назад. Его голос, когда он заговорил, был низким, и опасным словно тихий омут. — Тогда я протащусь через весь мир, пока не найду ее, даже если мне придётся ползти на локтях. Последовавшая тишина обрушилась, как лезвие гильотины. Руки Сакуры сжались на коленях, словно она пыталась удержать землю от падения. Боже, как она ненавидела, когда он говорил такие вещи. Это всегда заставляло ее пульс учащаться, как будто она пробежала марафон. Но что-то внутри нее — что-то уже распускавшееся, как бутон цветка — замерло, словно завороженное. — …Мне страшно, Саске, — сказала она, не вполне доверяя звуку собственного голоса, словно он мог ее предать. Вот тогда он посмотрел на нее по-другому, взгляд, который проникал в самую душу. Не холоднее. Не мягче. Просто… виновато. И он пытался это скрыть, как школьник двойку в дневнике. Его рука подалась вперед — протянутая, открытая, мозолистая, как карта неизведанных земель. Тихий мост, соединяющий два берега. Их взгляды встретились в тишине, полной тяжести, которую ни один из них не мог назвать, словно оба несли на плечах весь мир. И когда она засомневалась, он добавил — ровно и твердо, словно высеченные на камне слова: — Я позабочусь о том, чтобы мы прошли через это, даже если это будет стоить мне жизни. Сакура с трудом проглотила воздух, словно глотала песок. Ее пальцы двинулись раньше, чем она смогла остановить их — сомкнулись вокруг его, словно всегда знали, как это делать, словно это было предопределено звездами. Она наконец встала, глядя на него твердо, даже когда все ее существо не чувствовало себя таковым, словно одевала маску уверенности. Затем, когда ее губы изогнулись в самую маленькую, самую напряженную кривую улыбки, словно она пыталась улыбнуться сквозь слезы — она поняла, что его поцелуй все еще был там, теплый и призрачный вдоль внутренней стороны ее рта, словно он еще не совсем ушел, словно призрак любви. Ночь поглотила их, когда они двинулись вперед, плечом к плечу, как два солдата, идущих в бой. Воздух вокруг них сгустился, стал темнее, словно кто-то выключил свет. Мир охватила влажная тишина — ветви деревьев низко склонились и искривились, заросшие мхом и гнилью, словно жуткие пальцы. Тот небольшой лунный свет, что был, теперь исчез, поглощенный кронами над головой, словно ненасытный зверь. Каждый шаг ощущался так, словно он опускался глубже во что-то древнее, пугающее, словно в пасть левиафана. Саске не смотрел на нее, словно она была призраком. Но он оставался рядом с ней — подстраиваясь под ее темп, словно танцуя невидимый танец. Его шаг бессознательно сократился, откалиброванный под ее, словно он был ее тенью. Когда тропа опускалась, он слегка наклонялся, тело развернуто ровно настолько, чтобы перехватить ее, если она поскользнется, словно он был ее ангелом-хранителем. Когда ее нога волочилась, он улавливал это периферийным слухом и корректировал до того, как это могло нарушить ритм, словно он был ее личным GPS. Его руки никогда не тянулись. Он никогда не предлагал. Но осознанность была постоянной, как биение сердца. Его плащ смещался вместе с ее, касаясь, словно два крыла, готовые взлететь. Затем тишина вокруг них изменилась, словно кто-то включил невидимый рубильник. Едва заметно, словно шепот ветра. Просто едва уловимое напряжение в ветвях впереди, словно они затаили дыхание. Неправильная форма тени между двумя стволами, словно там притаился призрак. Ощущение чего-то — не наблюдающего, но прислушивающегося, словно лес — живой организм. Его пальцы дернулись сбоку, как будто он хотел схватить меч. И за его ресницами томоэ повернулось один раз, медленно и уверенно, словно открылось окно в другой мир, покрывая мир багровой ясностью. Лес раскрылся под ним, как раскрывающаяся карта сокровищ. Текстуры коры обострились, словно их нарисовали кистью безумного гения. Тепловые сигнатуры вспыхнули, как рождественская елка. Насекомые затихли, словно по команде. Каждое движение уловлено — каждое смещение листа, каждый выдох из ее легких, слабое мерцание энергии, все еще застрявшее в спирали чакры ее лодыжки, тусклое, как пепел, но все еще тлеющее. Он ничего не сказал, но его глаза сказали все за него. Не предупредил. Не объяснил. Просто чертова привычка. И эта его фирменная паранойя, от которой у Сакуры, наверное, уже дергается глаз. Темнота ему больше не нравилась. Совсем. Особенно когда она так легко ее поглощала. После того, как увидел ее, словно высеченную из камня, в слезах, неспособную собрать чакру в кулак, как прежде. После того, как поднял ее — а она была легкой, почти невесомой, до жути. Ей не нужно знать, как сильно он бесится из-за всего этого. Не нужно знать, что он выжигал взглядом каждый дюйм тропы, стоило им покинуть реку. Что каждая птица в радиусе двух лиг была посчитана, осмотрена и с негодованием отпущена. Что каждая неподвижная тень впереди была прощупана чакрой — животной или человеческой, неважно. Если что-то пойдет не так, он увидит это ПЕРВЫМ. Если что-то посмеет коснуться ее — он уничтожит это еще до того, как она успеет удивленно моргнуть! Сакура, идущая рядом, медленно выдохнула. — Я в порядке, — сказала она, заметив, как сильно он на ней сосредоточен. Или, скорее, на какой стадии безумия его взгляд застрял. Он промолчал, но напряжение не спало. Беспокойство застыло за маской мрачной сосредоточенности. Ее шаг слегка запнулся. Всего один раз. Она тут же поправила его. — Саске, не волнуйся. Вот и все, что она предложила. Как будто бросила ему крошку надежды с барского стола. Этого было недостаточно. Но это было что-то. И деревья, как назло, начали редеть раньше, чем он успел привыкнуть к этой мысли. Сначала нарушилась тишина — едва уловимо, как будто легкие тихо набирали воздух. Затем появился свет. Послеполуденное солнце прорвалось сквозь листву длинными, неровными копьями, желтовато-медными и обжигающими. Оно цеплялось за влагу в воздухе, золотило края каждого листа, словно не огонь, а само проклятие. Земля казалась пересушенной. Небо — слишком открытым. Все — до одури видимым. Саске прищурился. Словно ему плюнули прямо в Шаринган. Все произошло быстро — изменение ландшафта, другой оттенок земли, слабый запах дыма и машинного масла на ветру. Лес сломался, уступая место чему-то до неприличия геометричному. Слишком чистому. Брусчатка. Фонари. Жалобный скрип тележного колеса. И вот так — они снова в мире. Цивилизация. (Да чтоб ее!) Саске замедлился на долю секунды, но не от облегчения. От инстинкта, который орал внутри, как сирена воздушной тревоги. Приграничный городок раскинулся перед ними морем красных черепичных крыш и выцветших стен, удобно расположившись между Страной Огня и Рек. Провода, натянутые между домами, как паутина. Белье, развевающееся, словно флаги капитуляции. Дым, струящийся из кривых труб. Он просканировал его один раз. Другой. Его Шаринган не погас. Пока нет. Весь этот шум терзал его чувства. Люди, окна, глаза. СЛИШКОМ много глаз. Плечо Сакуры снова задело его плащ, и он подкорректировал положение, не глядя — тело по-прежнему развернуто к ней, шаги скользят достаточно близко, чтобы она могла опереться на него, если понадобится. Она этого не сделала. Но теперь она была тише. Тишина, от которой становилось еще хуже. Они шли по улицам безмолвно, накинув плащи, опустив головы. Город в основном игнорировал их — просто пара уставших путников, покрытых пылью дорог, незаметных в полуденной суете. Но Саске все равно фиксировал каждого, мимо кого они проходили. Женщину у прилавка. Ребенка на крыльце. Шиноби без повязки, застывшего в тени у забора. Гражданская деревня. Спокойная граница. Но все равно что-то не так. Реальной угрозы не было. Но мышцы оставались напряженными, словно натянутая тетива лука. Как будто он отчаянно хотел, чтобы кто-то подошел слишком близко. Как будто он больше не доверял этому миру, где она едва могла ощутить свою чакру. Она не отставала. Почти. Не хромала. Не говорила. Но ее шаги снова стали медленнее — не от боли, а от истощения. Истощения, которое просачивалось изнутри, из того места, где раньше бил ключом фонтан чакры. Он ненавидел видеть ее такой. Словно она из фарфора. Словно ее вот-вот сломают. То, как поникли ее плечи. То, как она задержала взгляд на его рукаве на полсекунды дольше, когда они пересекали речной мост. То, как она моргала медленнее обычного, словно каждое движение отдавалось болью в теле, в котором она больше не чувствовала себя как дома. Саске молчал, но чувствовал каждый ее шаг, как обратный отсчет. Когда больница наконец появилась в поле зрения — в трех кварталах от главной дороги, притулившись между баней и пыльной чайной — что-то сдавило его грудь. Белое здание, квадратное и унылое. Красная полоса под крышей. Раздвижные двери, полуоткрытые из-за жары. Место, куда приходят только истекая кровью. Дыхание Сакуры изменилось в унисон с его мыслями. Просто изменилось. Он взглянул на нее. Она смотрела на больницу и на него. — …Они все выглядят одинаково, — пробормотала она. Голос тонкий, как паутинка. Усталый. — Словно только и ждут тебя. Его пальцы сжались в кулак, но он ничего не сказал. Просто продолжал смотреть на двери. Медсестра оторвалась от бумаг. Взглянула на них. Потом снова. Саске не понравился ее взгляд. Или то, как замерли посетители в креслах ожидания, когда он и Сакура подошли ближе. Запахи ударили в нос — спирт, антисептик, застарелый пот. Стены тонкие, как бумага. Слишком много неподвижности там, где должно быть исцеление. Больницы никогда не внушали ему ничего, кроме желания бежать прочь. Они только обостряли то, что и так кровоточило. Сакура сделала шаг вперед, и он двинулся вместе с ней. Словно тень, прилипшая к ее боку. Не направляя. Не следуя. Просто наблюдая. И готовый убивать. Внутри было душно — и это еще мягко сказано. Воздух лип к коже, влажный от запаха антисептика. Не стерильности. Просто… гнили. Человеческой. Стены выкрашены в подсолнечный цвет, слегка облупились в местах, куда не дотягивался ветерок от потолочного вентилятора. Где-то сзади неритмично гудел холодильник, намекая на скорую кончину. Пластиковые стулья вдоль стены — зеленые и разномастные, их ножки неустойчиво стояли на плитке. Маленький ребенок сидел, скрючившись в одном из них, и жевал уголок своей рубашки, пока его мать заполняла бланк огрызком карандаша. На доске объявлений у двери — листовки с симптомами гриппа, напоминания о прививках от столбняка, объявление о пропавшем коте. Стол регистрации выглядел так, словно его вытащили из кабинета директора академии. Чашка, полная ручек. Кружка со сколом. Табличка, написанная от руки, гласящая: «Терпение, вас обязательно позовут». Женщина вышла из-за стола — лет тридцати пяти, с короткой стрижкой и россыпью светлых веснушек на носу. Белый халат безупречно выглажен, но на ногах — кроссовки. В руках планшет, словно щит. Голос отрывистый, но не грубый. Просто заученный. — Могу я вам помочь? Слишком бодрый тон. Слишком легкий. Сакура шагнула вперед — но в этот момент что-то дрогнуло в сознании Саске. Словно воздух сгустился вокруг. Он остался неподвижным, но пульс заскакал быстрее, чем его тело. Стук отдавался в ушах, бил в виски. Медсестра продолжала что-то бормотать. Сакура что-то ответила, эхо ее голоса донеслось до него, словно сквозь подушку. Слова? Смысл? Ерунда какая-то! Все это скользило мимо его сознания, как мутная вода, просачивающаяся под дверь — приглушенно, монотонно и совершенно неважно. Потому что Саске уже сканировал. Комнату. Здание. Тишину. Здесь не было усиленных дверей — черт побери, даже таблички «Осторожно, злая собака!» не было. Ни маркированных тележек со снабжением, ни протоколов подавления чакры — ну что за дыра?! Хранилище свитков? Забудьте! Усиленные швы? Не смешите мои тапки! Видимые линии оповещения? Ага, щас! Ранговые медики? Скорее увижу, как свиньи полетят! Только шкафы со стеклянными дверцами, без единого замка. Полки, заваленные марлей, сложенной в стопки, как попало. Банка ватных палочек, тоскливо соседствующая с наполовину пустой бутылкой спирта… гражданского класса, разумеется. Оборудование блестело чистотой. И этого было до смешного недостаточно. Не для коллапса чакры, чтоб ее! Не для нее, Сакуры. Не для чего-либо, что хоть сколько-нибудь значило. Саске почувствовал, как в животе гнездится комок — не тошнота, не слабость, а чистейшая, незамутненная злость. Что-то первобытное и инстинктивное начинало поднимать голову. Похоже, день обещает быть «веселым»! И когда Сакура повернулась к нему, в ее голосе сквозило легкое разочарование: «Ну вот, опять начинается…» — Саске, — произнесла она, голос низкий, но отчетливый. — Это гражданская клиника. Ты хоть слушаешь меня вообще? Он не удостоил ее ответом, но она все равно продолжила свою тираду, как всегда поступала, когда он упорно отказывался облегчить ситуацию. «Типичный Саске,» — подумал про себя Саске. — Нам придется искать другое место. Что-то более… эээ… годное. Специализированное, что ли. Здесь явно лечат подорожником и молитвой. И тут — БАМ! Вмешалась медсестра. — Не придется. Два слова. Без злобы. Без агрессии. Но прозвучали они, как звонкая оплеуха. Саске аж подпрыгнул от неожиданности (ладно, это преувеличение, но он точно почувствовал, как у него дернулся глаз). Он уставился на нее, медленно-медленно поворачивая голову. Как удав на кролика. Глаза поднялись. Челюсть сжата до скрипа зубов. Плечи — каменные. Медсестра слегка дрогнула под его взглядом — лишь на долю секунды — но стояла, как скала. «Кремень-баба!» — подумал Саске. — В этом регионе ничего подобного нет, — выдала она, заполняя неловкую паузу. — Мы единственная клиника по эту сторону долины. Ближайшая больница с диагностикой чакры — три дня пути на запад. А то и четыре. Зависит от того, насколько дождь решит испортить вам настроение. Она пожала плечами, словно это было не ее дело. Словно так просто устроен мир. «Ага, мир жесток, надо смириться и страдать,» — пронеслось в голове у Саске с саркастическим оттенком. Сакура медленно выдохнула рядом с ним, глаза все еще прикованы к планшету. Ни капли удивления. Видимо, привыкла к этим «чудесам» местной медицины. Но Саске не отрываясь смотрел на женщину. Не моргая. Не хмурясь. Просто… смотрел. Достаточно долго, чтобы кончики ее пальцев забегали по планшету, словно пытаясь сбежать. Достаточно долго, чтобы она забыла, что вообще умеет говорить. Тишина растянулась, как резиновый шланг, который вот-вот лопнет. — Я ничего не могу сделать, — пролепетала она наконец. — Мы можем лечить от яда. Или от инфекции. Но если это… связано с чакрой… — она осеклась, не договорив. Видимо, страшно даже произносить вслух такие слова. Глаза Саске по-прежнему буравили ее взглядом. Затем, ровным, тихим голосом, словно лезвием по стеклу: — Вы называете это лечением? Ни намека на агрессию или иронию. Просто вопрос, лишенный всякой теплоты и сочувствия. Будто он задал вопрос холодильнику. Дыхание медсестры прервалось. Она судорожно перехватила планшет обеими руками, словно тот внезапно стал весить тонну. Сакура молчала, но ее пальцы перехватили его запястье — рефлекторно, крепко, как всегда, когда чувствовала, что он начинает выходить из себя. Она машинально поглаживала его пульс большим пальцем. «Спокойствие, только спокойствие,» — словно мантру повторяла она про себя. Женщина попыталась снова: — У нас нет специалиста по чакре. Был бы — давно бы уже помогли! Затем — слишком быстро, слишком несдержанно: — Иногда через нас проходит один человек. Но она не… она не часть системы. И… ее сейчас здесь нет. — Она моргнула, словно опомнившись. Ее губы тут же сжались, пытаясь вернуть слова обратно в рот. Словно она вообще не собиралась этого говорить. Ну вот, проболталась! Голова Саске слегка наклонилась. «Что-то тут нечисто…» — подумал он. Мышца дернулась на его челюсти. Предчувствие беды? Его голос стал еще тише, еще… опаснее. Все еще спокойный. Но уже смертельный. — Ее имя. «Ну все, началось…» — обреченно подумала Сакура. Медсестра замерла, как олень перед фарами. Планшет в ее руках снова дернулся — но на этот раз хватка не стала крепче. Она ослабла. Сдалась. — Я… не могу, — пролепетала она. — Это не… она не пользуется именем. Люди просто называют ее разными вещами. Титулами. Это не имеет значения. «Да врет она все!» — пронеслось в голове у Саске. — Ее имя, — повторил Саске, теперь еще медленнее, словно каждое слово — последний гвоздь в крышку гроба. Его взгляд не изменился, но атмосфера в комнате стала наэлектризованной. Будто перед грозой. Медсестра покосилась на Сакуру — словно ища у нее спасения — но там не было помощи. Сакура оставалась неподвижной, как сфинкс, молчаливо позволяя тишине растянуться, словно натянутая струна между стенами. Она не вмешивалась. Не вставала между ними. Не пыталась успокоить или объяснить. Она наблюдала. Внимательно. И, по большей части, устало. Похоже, это уже входило в ее еженедельный график развлечений. Потому что она видела это раньше — эту особую тишину. Ту, что наступала, когда Саске был не просто зол, а хирургически точен в своем гневе. Когда он начинал резать не клинком, а… неподвижностью. Настоящий мастер психологического прессинга! И она доверяла этому. Доверяла его умению выпутываться из сложных ситуаций… или создавать их. Рот медсестры открылся. Закрылся. Словно рыба, выброшенная на берег. Она опустила взгляд на планшет. — Я не могу его вам дать, — прошептала она. — Она очень не любит, когда с ней связываются. «А мне очень не нравится, когда мне врут,» — подумал Саске, но решил пока держать свои мысли при себе. Воздух изменился. Тонко. Неуловимо. Немедленно. Дыхание Сакуры прервалось — едва слышный звук, инстинктивный — но она не произнесла ни слова. Только крепче сжала его руку. «Держись, Саске, сейчас начнется самое интересное!» Тело Саске напряглось. Словно пружина, готовая выстрелить. Имя не было произнесено вслух. Но оно прозвучало в их головах. Они оба это почувствовали. Эдакий телепатический привет от незваного гостя. Цунаде. Очертания тишины не оставляли места для сомнений. Ни места для другого ответа. Кажется, даже стены почувствовали, как кто-то произнес это имя. Они оба знали. Кто именно. Кто сейчас заварит всю эту кашу. Саске двинулся — один медленный, обдуманный шаг, и Сакура отпустила его запястье. Ее пальцы соскользнули, как дыхание — воздух был слишком густым для ее голоса. Она не знала, как прорваться сквозь эту звенящую тишину, как это делал он. И она доверилась ему. Глаза медсестры поднялись и замерли. Пригвожденные к Саске, словно бабочка к стене. Он не угрожал. Не тянулся к оружию. Не повышал голоса. Он просто смотрел на нее. Взгляд, которому не нужна была чакра. Которому не нужен был статус или сила. Просто годы опыта в том, как причинять людям боль, не поднимая руки. Опыт, отточенный до блеска. Взгляд, который пригвождал. Который препарировал. Снимал слои защиты, как шелуху с луковицы. — Где она? — спросил он. Медсестра сглотнула. «Вот и приплыли…» — Я же сказала вам, — выпалила она слишком быстро. — Она не… она не работает здесь, она… она просто иногда заходит, я не знаю… — Знаете, — отрезал он. Планшет слегка дрожал в ее руках. Похоже, он сам хотел сбежать из этой комнаты. — Я не могу… — Саске шагнул ближе, и ее дыхание прервалось. — Я не спрошу еще раз. «Не испытывай мое терпение!» — так и читалось в его глазах. Ее рука судорожно сжала планшет. Ее плечи выпрямились, словно она вспомнила, что находится за стойкой администратора — но костяшки пальцев предательски побелели. — Я не могу дать вам ее имя, — прошептала она. Он не моргнул. И не дрогнул. Железный человек! — Вы уже сделали это. И наступившая тишина словно обволокла все вокруг и сжала комнату в тиски — казалось, даже стены затаили дыхание, прислушиваясь к происходящему.