О пепле и дыме

Сакура застыла, словно изваяние, дыхание затаилось где-то в глубине. Казалось, даже время остановилось, наблюдая за этой сценой. Она стояла, руки безвольно повисли вдоль тела, подбородок чуть опущен, но взгляд — прикован, пригвожден к Саске. По замершей руке — дюймы, жалкие дюймы отделяли её от пояса, так и не коснувшись — Сакура понимала: он сдерживается. Адски сдерживается! И это не гнев. Вовсе нет. Это… это то самое, «саскевское». Ледяная, выдержанная до абсурда глубина, от которой даже прожженные джонины теряли дар речи, начинали заикаться, как школьники перед первой любовью. Она была зрительницей в театре абсурда. Видела, как медсестра, словно после тяжелого дня на огороде, пытается расправить спину. Видела, как тишина становится плотной, осязаемой — словно зарница, бьющая в заколоченное окно. Сейчас рванет! Медленно, словно крадучись, воздух ворвался в её легкие. Страх? Ерунда! Не его бояться. Никогда его. Но что-то… Что-то катастрофически не вязалось с реальностью. Ребра взмолились о пощаде при каждом вдохе. Не боль. Нет. Скорее, жуткая, парализующая скованность. Будто на неё надели невидимый корсет из стали. Она перенесла вес тела — еле заметно — с левой ноги на правую. Пустяк. Движение, почти неуловимое глазом. Но казалось, будто она толкает что-то неподъемное через всю комнату, напрягая каждую мышцу. И вот её внимание вновь захватила медсестра. Она бормотала что-то, но слова уже теряли очертания, угасали, как догорающий костер. Все меньше согласных, все меньше смысла. Будто кто-то выкручивает ручку громкости, уводя звук в небытие. Воздух между ними начал… сгущаться? Вязнуть? Словно кто-то разлил патоку. Сосредоточься, Сакура! Не время витать в облаках! Она моргнула, резко выпрямилась. Собралась. Каталогизировала детали, словно заправский библиотекарь, раскладывающий книги по полочкам сознания: — Позиция Саске: устойчивая, как скала. Напряжение растет, словно давление в перегретом котле. — Медсестра: ноль угрозы, но и помощи ждать не приходится. Бесполезный элемент интерьера. — Окружение: гражданский уровень, стерильно, но явно недостаточно. Пахнет хлоркой и безысходностью. — Её состояние: усталость зверская. Но терпимо. Пока что. Still standing. Still alert. И всё же… Холодок пробежал по спине. Грудь снова поднялась в немом протесте, и в этот раз дыхание застряло комком в горле. Кажется, там поселился маленький камушек. Моргнула еще раз. И потолочные светильники… задрожали. Замерцали. Словно испугались чего-то. Стоп. Не светильники. Это она. Края зрения окутала легкая дымка. Не чернота. Не серость. Просто… размытость. Как будто смотришь на мир через запотевшее стекло. Сакура сжала пальцы — раз, два. Они откликнулись, отозвались на приказ мозга, но… не полностью. Вяло. Лениво. Недостаточно быстро. Что-то тяжелое, густое и непроглядное расцвело в голове, за глазами. Душный, удушливый запах надвигающейся беды. Планшет в руках медсестры снова дернулся, словно от короткого замыкания. Сдавленный вздох прорвался сквозь тишину. Кто-то что-то пробормотал. Но все эти звуки доносились словно из радио, настроенного на чужую волну, сквозь толщу воды. Или дыма. Будто мир происходил в соседней комнате, отделенный от неё толстой стеной. Саске всё еще был там — четкий, резкий, выше надо всем этим балаганом. Его присутствие прорывалось сквозь пелену, как луч маяка в ночном тумане. Она уставилась на изгиб его шеи, на едва заметное движение его дыхания. Она сосредоточилась на этом. Только на этом. Как утопающий хватается за спасательный круг. В воздухе висело что-то неладное. В горле вдруг образовалась огромная, зияющая пустота. Ноги казались предательски далёкими, словно пришитыми к кому-то другому. Сердце, это упрямое создание, вдруг решило сыграть в русскую рулетку и пропустило удар. А потом ещё один, для верности. И тут её осенило: Что-то было КАТАСТРОФИЧЕСКИ не так! — Саске, — прошептала она, словно выдыхая последний секрет вселенной. Тихо, как кошачий шаг по бархату. Но он обернулся, чёрт возьми! Словно слушал не ушами, а самой кожей. Его глаза, словно радары, мгновенно и резко сфокусировались на ней. И в тот самый момент, когда это произошло… Мир вдруг решил подшутить и накренился вбок, как пьяный моряк. Тело взбунтовалось и решило объявить забастовку. И мир… погрузился во тьму. Финита ля комедия! Но Саске не дремал! Он двинулся быстрее, чем мысль успела оформиться в голове. Одно колено с грохотом врезалось в пол, словно пытаясь пробить дыру в самом пространстве, руки поймали её на полпути к падению, словно инстинкт, словно программа, прошитая в самой ДНК! Она сложилась в его объятиях, как карточный домик во время землетрясения. Вес стремительно падал, тело обмякло, голова опрокинулась на его плечо, дыхание вырвалось прерывистым, жалким выдохом. Ни сна, ни боли, ни волшебства. Просто… выключилась. Кожа липкая. Дыхание — поверхностное, как у умирающей рыбки, царапало его горло. Он отчаянно нащупал её пульс там, где её грудь касалась его рёбер, но он был слабым, словно звук далёкого колокольчика. Её чакра, обычно чистый, плотный поток под кожей, была… тонкой. Как нитка. Черт побери, как тонкая паутинка! — Сакура. Никакого ответа. Тишина, словно в мавзолее. Его хватка изменилась. Не нежно. Какая там нежность! Одна рука взлетела, чтобы обхватить её затылок, другая вцепилась в талию, притягивая её к своей груди, словно оружие, которое он никому не доверит. — Сакура! — Теперь резче. Ближе к панике. В голосе начали проскальзывать нотки безумия. Она продолжала играть в статую. Он наклонился, прильнул губами к её уху, голос хриплый, сорванный. — Посмотри на меня! Скажи что-нибудь! Да хоть что-нибудь! Мяукни, в конце концов! Всё ещё ничего. Его сердце теперь колотилось как бешеный барабан — не быстро, но глубоко. Словно пыталось пробить его рёбра, чтобы просто коснуться её. Сумасшедшее сердце! Его костяшки побелели, прорвав ткань её рубашки. — Пожалуйста, очнись! Умоляю! И тут… Звук. Едва слышный. — …ке… Он замер, как кролик перед удавом. Её губы снова пошевелились. Не совсем слово. Просто мягкий, сухой скрежет дыхания, обвивающийся вокруг его горла, как дым. Как последнее прощание. — …не… Его дыхание прервалось, словно кто-то выдернул шнур из розетки. Лёгкие дали осечку. Полный отказ! Он снова поправил свой захват — ближе, крепче, прижимая её к себе так, словно близость могла всё исправить, словно чистая сила его чакры могла затопить её достаточно, чтобы вернуть её к жизни. Её голова беспомощно упала на его плечо. Больше она не двигалась. Ни звука. Он встал. Движение было внезапным, всем телом. Словно пружина, вырвавшаяся из-под контроля. Он поднялся во весь рост одним чистым движением, инстинктивно удерживая её вес — одна рука крепко обхватила её спину, другая на мгновение коснулась её бёдер, прежде чем переместиться к затылку, позволяя ей полностью опереться на его грудь. Её тело осталось свернутым там, обмякшим, но удерживаемым. Щека прижалась к изгибу его плеча, дыхание поверхностное на его коже. Она больше не говорила, но её губы всё ещё были приоткрыты, беззвучно произнося боль, как тайну, шепча её ему, как будто он мог забрать её на себя. — Сакура, — повторил он, но на этот раз это прозвучало иначе — мягче. Словно звук треснул по краям. Словно хрустальный бокал, разбитый вдребезги. Ничего. Молчание. Всепоглощающее. Пугающее. Его пальцы сжались вокруг нее, затем замерли. Его горло сглотнуло один раз, потом снова. Не осталось ни сосредоточенности. Ни планирования. Ни стратегии. Всё кануло в бездну. Только она. Только её неправильное дыхание, и тишина, которая продолжала тянуться между ударами сердца, как смертный приговор. Он поднял её выше, и когда его глаза поднялись на коридор впереди, они больше не были холодными. Холод улетучился, как дым. Они были опасными. Как лезвие катаны, готовое обрушиться на первую попавшуюся шею. Время замерло. Застыло, словно муха в янтаре. На них смотрели. Медсестра. Гражданские. Он не смотрел на них, не обращал внимания на внезапную тишину, наполнившую коридор, не давал им разрешения даже взглядом. Он чувствовал тяжесть их взглядов, давящих изнутри, неуверенных, назойливых, словно полчище комаров. Их дыхание сбилось в тот момент, когда она рухнула — она — и их напряжение подскочило, когда он поймал её — он. Они не были уверены, на что смотрят сейчас. Хорошо. Пусть смотрят. Пусть попробуют это назвать. Пусть гадают, любовь ли это, безумие или одержимость. Пусть ломают головы! Его руки слегка сдвинулись, притягивая её ближе к его груди. Её кожа была холодной сквозь ткань. Влажной. Она не должна была быть холодной. Ещё секунду назад она стояла прямо. Дышала. Говорила. Его горло сжалось. С его чакрой было хуже — она перекатывалась, как буря, под кожей, зажатая между сдержанностью тренировок и диким инстинктом ударить по всему, что смотрит слишком долго, двигается слишком быстро, дышит слишком близко. Всё уничтожить! Он не боялся. Он был в ярости. В ярости, от которой дрожала земля. На неё, за то, что она рухнула в его руках вот так, без предупреждения. Как гром среди ясного неба! На себя, за то, что позволил ей дойти до этого, не заметив. На каждого медика в этом здании, который не предвидел этого. Да их всех нужно гнать в шею! Бездари! Где-то справа от него шарканье ботинка. Он не повернулся. Не моргнул. Но звук ударил по нему, как спусковой крючок. Ещё один шаг, нерешительный. Он поймал его периферийным зрением — мужчина в хирургическом костюме, постарше, возможно, доктор, руки подняты на полпути между помощью и осторожностью. Его рот открылся. Слова начали формироваться. Саске сдвинулся. Рука, лишенная объятий Сакуры, сорвалась вниз, к его бедру — молниеносно, с четкостью, рассекающей тишину, словно катана бумажный фонарик. Сталь с воем вырвалась из ножен, и этот звук был не мольбой, не паникой, а ледяным предупреждением, от которого мурашки бежали по спине. Клинок вспыхнул, словно пойманная звезда в тусклом свете больничного коридора. — Не надо, — прорычал Саске, голос — хриплый, будто его пропустили через мясорубку. — Отойдите от нее. Мужчина застыл, словно вкопанный, глаза забегали: клинок, девушка в его руках, и… его глаза… …багровые. Шаринган. Активирован без лишней драмы. Вращался медленно, словно поддразнивал. Это не угроза. Это — суровый ответ. Тело Сакуры колыхалось в его руках с каждым вдохом, словно безвольная кукла. Волосы липли к шее, кожа — как у призрака. Ее тепло, ее вес, жуткая тишина — всё это отдавалось у Саске, словно второе, бешено стучащее сердце. Доктор с трудом сглотнул, словно проглотил кактус. — Ей нужна помощь. — Вы не сможете ей помочь. — Он не орал. В этом и был ужас. Его слова звучали ровно, как приговор. Безапелляционное утверждение, а не предупреждение. Голос, возможно, медсестры, донесся из-за стойки: — Мы можем внести ее, просто чтобы стабилизировать… — Вы сделаете только хуже. — У нее припадок… — Нет. Саске повернулся, с той медленной, расчетливой грацией, от которой воздух между ними загустел, словно патока. Вес Сакуры не изменился. Она прижималась к нему, будто в поисках защиты, и Саске держал ее так, словно она принадлежала ему по праву рождения. Любая попытка прикоснуться к ней казалась ему актом святотатства. Медсестра отшатнулась, словно ее ударили током. Остальные замерли, как статуи. Кто-то прошептал его имя. Не Сакура. Просто: — Учиха. Он услышал это. Он принял это. Позволил этому имени распуститься на их губах, словно алая роза из крови. Их страх не трогал его. Их невежество — презренно. Но беспомощность… она жгла. Он смотрел на них сверху вниз — глаза пылали, клинок сверкал, чакра пульсировала вокруг него яростными, рваными волнами — и произнес единственные слова, имеющие значение: — Где, черт возьми, Цунаде Сенджу? Это был не вопрос. Это — выдернутая чека. Тишина взорвалась вокруг них. Каждое лицо дернулось, как от пощечины. Медсестра побледнела, как полотно. Губы доктора снова приоткрылись, но на этот раз на них читалось узнавание. Не его. Ее имени. Цунаде. Он видел, как до них дошло. На такт позже. Но дошло. Они знали ее. Саске шагнул вперед, меч все еще обнажен, Сакура покоилась в изгибе его руки, словно драгоценный секрет. Коридор расступился перед ним — не из почтения, не из страха. Из инстинкта. Они знали, кто он. Они знали имя, которое он произнес. И ни он, ни она не должны были оказаться здесь вместе, вот так. Но они здесь. И он больше не намерен был притворяться, что ждет. Он снова обвел взглядом застывшую толпу. Не в поисках ответов — в поисках того, кто дрогнул не так. Того, кто колебался слишком долго. Того, кто выглядит так, будто готов солгать. Никто не проронил ни слова. Никто не стал отрицать очевидное. Цунаде Сенджу была где-то рядом. И теперь они все знали, что он знает. Меч остался обнаженным. Глаза остались багровыми. Тишина вибрировала, словно натянутая струна. Затем послышались новые шаги. Тихие. Слишком уверенные для больничной обуви. Слишком целеустремленные для паники. Саске не обернулся сразу — и не должен был. Давление сместилось за спину. Кто-то приближался прямо в его слепую зону. Он повернул голову ровно настолько, чтобы увидеть ее. Женщина. Около тридцати, на вид. Короткие черные волосы чуть завивались на концах. Лицо мягкое, но не слабое. Пальто накинуто небрежно — полузастегнуто поверх туники, словно она выскочила на ходу. Заколка удерживала непослушные пряди от глаз. Нет протектора на лбу. Гражданская? Ни за что. Слишком спокойна. Слишком осведомлена. Он не произнес ни слова. Просто двинулся. Меч взлетел вверх плавным, отточенным движением — изогнулся над телом Сакуры и нацелился прямо в грудь женщины. Коридор снова замер. Дыхание задержалось. Медсестра тихо всхлипнула за стойкой. Женщина не остановилась. Еще шаг. И еще. Она не вздрогнула. Не подняла рук. Не заговорила. Просто продолжала идти прямо на клинок. Хватка Саске усилилась. Он слегка изменил угол наклона меча, ровно настолько, чтобы сказать: Я сделаю это, если ты заставишь. И всё же — она не остановилась. Она взглянула на него всего один раз, как будто проверяла погоду. Затем она проскользнула мимо кончика клинка и направилась прямо к Сакуре, словно меча и в помине не было. Саске чуть не отступил. Но не сделал этого. Женщина уже подняла запястье Сакуры, ее пальцы уверенно легли на внутреннюю сторону локтя, словно она знала, куда именно нужно надавить. Саске зарычал себе под нос. — Я сказал не… — Она не больна, — перебила женщина, словно порыв ветра. Спокойно. Не грубо. Просто занята. Она уже проверяла горло Сакуры. Ее пульс. Расширение зрачков. — И жара у нее нет. Меч не опустился. Рука Саске не дрожала, но что-то внутри него содрогнулось. — Кто, черт возьми, ты такая? Женщина окинула его взглядом — быстрым и проницательным. Взгляд хирурга. Не испуганный. Не впечатленный. Просто сканировала его. — Ваши глаза все еще активны, — констатировала она бесстрастно. — Это хорошо. Но если вы не дадите мне закончить, ее больше не станет. Сердце Саске подскочило к горлу. Сакура снова дышала — тихо, но неровно. Мышцы на ее шее дернулись. Он промолчал. Как рыба об лёд. Клинок опустился, на дюймы. Совсем чуть-чуть. Дразняще мало. Женщина подалась вперёд, её пальцы, словно крадущиеся кошки, принялись вынюхивать кожу за ухом Сакуры. Под нос она что-то бормотала — тарабарщину, медицинскую абракадабру, которую Саске даже разбирать не захотел. Просто мозг выкипел бы. И тут она, словно очнувшись: — Я не доктор. Ну, не совсем… по документам. У Саске челюсть свело. Как будто он лимон жевал. Она бросила взгляд на пол, потом снова оценила меч. — Я не та, кого ты ищешь. Он напрягся, словно пружина, готовая выстрелить. — Но я знаю её. Вот оно! Воздух сгустился, как кисель. Предвкушение повисло в воздухе. Она прижала два пальца к её подбородку, вылавливая частоту дыхания Сакуры. Её бровь слегка нахмурилась. Не от беспокойства, нет, просто проводила сложные математические вычисления в голове. — Я знаю Цунаде. Тишина лопнула, как мыльный пузырь. За его спиной кто-то выдохнул. Медсестра сделала шаг назад, словно увидела привидение. Но разум Саске прицепился к этому имени, как пиявка. Цунаде. Меч воспарил в воздух. Опять. Ни предупреждения. Ни намёка. Ни единого изменения в дыхании. Секунду назад он висел у бедра, как верный пёс, а в следующую… Холодная сталь прижалась к её шее. Нежно. Без порезов. Просто нагло близко. На волосок от кожи. Буквально нитка! Она не шелохнулась. Словно каменная. Сакура всё ещё обмякшая в его руках, пульс дрожал под пальцами, словно испуганная птица. Каждая потерянная секунда отмеряла её скольжение в небытие. Голос Саске понизился до шёпота — тихого, острого, как лезвие бритвы. — Тогда скажи мне, где она. Женщина даже не моргнула. Нервы, как канаты. — Я сказал, — прошипел он, словно змея, — скажи мне, где, чёрт возьми, Цунаде Сенджу… Она вздохнула. Эх… Не драматично. Не надменно. Просто… устало. Как будто ей уже сто лет и она видела всякое. — Вы, Учиха, ведёте себя так, словно конец света наступает каждый раз, когда кто-то ставит синяк. Он стоял, как скала. — Будто боль — это что-то священное, что разрешено нести только вам. Меч застыл на месте — неподвижный, устойчивый, ждущий. Как цербер. Она слегка наклонила голову, ровно настолько, чтобы не пораниться о лезвие. Голос понизился, когда пальцы снова надавили на висок Сакуры. — Она не переживёт этот разговор, если мы продолжим стоять тут и позировать ещё хотя бы минуту. Тишина. Густая, как смола. Затем, тише, почти ласково, к Сакуре: — Держись, милая. Мы с тобой. Саске замер, словно у него остановилось дыхание. Женщина снова подняла глаза, вперившись в него взглядом, словно сканером. — Мы заносим её. Я делаю полное сканирование. Потом поговорим. Это будет наш порядок. Он не кивнул. Но меч… Он опустился. Не сразу. Не как знак капитуляции. Скорее, как отступление. Медленное, механическое. Его рука двигалась рывками, словно всё тело должно было убедить себя, что она говорит правду. Он отвёл клинок от её шеи, позволив ему плавно и бесшумно вернуться в ножны. Как будто он танцевал вальс со смертью. Всё ещё не сводя с нее глаз. Всё ещё держа Сакуру так, словно она — последний проблеск надежды в этом безумном мире. Женщина отошла в сторону — не торопливо, не боязливо — а с отточенной уверенностью человека, который слишком часто оказывался рядом с тикающими бомбами. — Вниз по коридору, — сказала она, уже направляясь туда. — Левая сторона. Комната три. Саске последовал за ней. Не поблагодарил. Не доверял. (С чего бы вдруг?) Но последовал. Как послушный зомби. Они подошли к двери. Она толкнула её плечом и обернулась ровно настолько, чтобы окинуть его равнодушным взглядом. Голос по-прежнему спокойный, по-прежнему сводящий с ума своей невозмутимостью. — Положи её на кровать. Остальное я беру на себя. Он заколебался на одно мгновение. (Одно короткое дыхание, как комариный укус.) Затем переступил порог и положил Сакуру с такой нежностью, которая никак не вязалась ни с мечом, ни с его злыми глазами, ни с чакрой, которая всё ещё полыхала под его кожей, словно адское пламя. Женщина снова проверила её жизненные показатели. Быстро. Тихо. Эффективно. Как хорошо смазанная машина. Затем, не поднимая глаз: — Меня зовут Шизуне. Появились медсёстры — другие — бесшумно скользили по периметру, подключаясь к работе с отточенной эффективностью протокола. Как слаженный часовой механизм. Появился лоток. Трубки. Физраствор. Что-то холодное зашипело из запечатанного пакета, словно змея. Металлический зажим щёлкнул. Звук, от которого мурашки ползут по коже. Капельница вошла в её руку. Он чуть не остановил её. Его пальцы подёрнулись. Его чакра вспыхнула — один раз, едва заметно. Но он сдержался. Как будто надел смирительную рубашку. Монитор тихо запищал, когда провода прижались к её коже — ключица, запястье, висок. Она не вздрогнула. Ритмичный пульс её сердца отдавался эхом в аппарате — слишком медленный, слишком хрупкий, слишком не-она. Он ненавидел этот звук. Фальшивка! Словно ложь, сотканная из цифр и пластика. Она всё ещё была слишком бледной. Всё ещё слишком молчаливой. Саске стоял там, каждый нерв на пределе, словно натянутая струна. Ей не место под этими проводами и трубками! Она должна сидеть тут, надувшись, обзывая его «горе-лицедеем»! Закатывать глаза так, что видно только белки! Драться! Спорить до хрипоты! Дышать, наконец, полной грудью, а не как умирающая рыбка! Тишина давила, душила, словно удавка на шее. Шизуне, закончив свои манипуляции с жизненными показателями, аккуратно водрузила планшет на столик возле кровати. — У неё критическое обезвоживание, — объявила она, голос ровный, как натянутая струна. — Крайне критическое! Челюсть Саске превратилась в гранит. Не дожидаясь реакции, Шизуне взяла руку Сакуры, прощупывая каждую мышцу, выискивая следы адской усталости. — И физически она истощена. Сколько вы добирались? Саске молчал. Слова застряли где-то в горле, превратившись в ком вины. — Дни? — настаивала Шизуне, словно выбивая признание. — Без остановок, достойных человека? В груди полыхнуло пожаром. Вина — та самая, тихая, крадущаяся, которая притворяется, что её нет, пока не обовьётся вокруг рёбер, словно змея, и не начнёт пожирать изнутри — вот она! Расцвела буйным цветом! Без доступа к чакре, Сакура не могла исцеляться на ходу, автоматически поддерживать жизненные функции, защищать себя, как делала всегда, в каждой битве. Он должен был увидеть! Заметить эту шаткость в походке, дрожь в руках, когда она думала, что он не смотрит, эти слишком долгие паузы в разговоре, как она прислонялась к нему, будто это мелочь, не стоящая внимания! Черт! Да её нести нужно было на руках! С самого начала! Но он этого не сделал. И вот… Он смотрел на капельницу, на медленные, размеренные капли физраствора. Гражданская медицина! До чего докатились! Пульс застучал в ушах, заглушая даже писк монитора. Барабанная дробь вины! Кулаки сжались до побелевших костяшек. — Вы говорили, вы её знаете. Шизуне подняла взгляд, поправляя подушку под головой Сакуры, сохраняя олимпийское спокойствие. — Её знают все. — Тогда почему все молчат?! Шизуне изогнула бровь, но тон Саске её не впечатлил. — Не принимайте на свой счёт, — сказала она. — Здесь её имя не называют вслух. Не то, чтобы её прятали… Просто… Она запнулась, ища нужное слово. — …Просто её чтят достаточно, чтобы уважать её выбор. Саске остался непроницаемым, как скала. Но энергия вокруг него сгустилась. — Тсунаде — не призрак, — отрезал он. — Только она может ей помочь. Шизуне снова уставилась в монитор, поправляя датчик на ключице Сакуры. — Возможно. Он ждал. — Но я понятия не имею, где она. Саске смотрел на неё, словно ему сообщили, что луна сделана из сыра. — Тогда вы бесполезны, — пробормотал он. Ни громко, ни театрально. Просто выдавил из себя, как будто высек из стекла. Шизуне, оторвавшись от карты, прищурилась. — Нет. Не бесполезна. Она приподняла одеяло, снова проверяя пульс Сакуры, надавливая на мягкую кожу запястья тренированными пальцами. Голос оставался ровным, словно она читала азбуку. — Это не связано с чакрой. Обезвоживание. Истощение. Классический гражданский коллапс. Она больше не шиноби. И это ей поможет. Саске выпрямился, словно его ударили током. — Она — шиноби! , — рявкнул он. Шизуне не подняла глаз, продолжая возиться с показателями Сакуры. — У неё нет резервов. Её система чакры не работает. Это нормально после… — Она — шиноби! — повторил он, голос звенел от ярости. — Она тренировалась! Сражалась! Прошла через Лес Смерти! Она больше шиноби, чем половина этой страны! Шизуне, наконец, посмотрела на него. И даже не моргнула. — Уверена, что была, — ответила она, без тени злобы. — Но сейчас? Её тело не функционирует как система, несущая чакру. Это не бесполезное лечение. Это её держит в живых. Эти слова ударили больнее, чем кулак. Потому что она была права. Сакура не направляла чакру. Не укрепляла органы. Не регулировала кровоток и даже рефлекторно не исцеляла микротравмы, как делала всегда. Ожог от вчерашнего вечера исчез, но пальцы были в синяках. Дыхание — поверхностное. Кожа — хрупкая, словно пергамент. Она не делала ничего из того, что делают шиноби. Потому что не могла. И он должен был это увидеть! В животе всё скрутилось в тугой узел. — Её укусили, — выпалил он вдруг, слова, пробились сквозь стиснутые зубы, как признание. — Змея. Но яда там не было. Шизуне нахмурилась. — Где именно? Саске потянулся к лодыжке Сакуры — медленно, осторожно, поднимая ткань её — его — штанов, пока бледную кожу выше изгиба стопы не обнажили. Сначала — всего лишь два маленьких прокола. Затем… Рисунок. Едва заметный. Бледный, практически сливающийся с кожей. Но он двигался. Не чернила. Не синяк. Печать. Маленькая, круглая. Незавершенная. Словно что-то, рисующее себя в реальном времени под кожей. Она пульсировала. Один раз. Саске замер. Шизуне тоже. — …Ох, — прошептала она, и дыхание слегка сбилось. Она наклонилась, почти касаясь кожи Сакуры, сузив глаза, пальцы зависли над меткой. Тон изменился, став менее клиническим, более сосредоточенным, более опытным. — Полагаю, это не её добровольное украшение, — пробормотала она. Саске молчал. Он смотрел на её лодыжку, словно та превратилась в хрустальный шар. Печать двигалась. Сначала незаметно. Просто… мерцание. Напряжение под кожей. Затем начали подниматься линии, едва различимые — круглые, рекурсивные, словно сотканные из тьмы. Словно кожа помнила, как её помечали. Словно узор все еще писал себя. Дыхание перехватило. Он не говорил. Не моргал. Его глаза прикованы к медленному движению этой мерзкой татуировки, словно это было нечто живое. Его рот открылся один раз, прежде чем появился звук. — …Она формируется, — сказал он, едва слышно. Шизуне не подняла глаз. — Я вижу. Затем — тихо, не поднимая глаз: — Что ж. Это объясняет коллапс чакры. Он не двинулся. Она потянулась к краю простыни, осторожно снова накрывая лодыжку Сакуры, и медленно выпрямилась. — Это не медицина, — сказала она. — Это проклятая техника. Руки Саске сжались в кулаки. — Тогда скажите мне, как, чёрт возьми, я могу найти Цунаде. Шизуне придвинула стул из угла комнаты и тяжело села, раздался слабый скрежет металлических ножек по полу. — Она большую часть времени находится под землёй, — сказала она, скрестив ногу на ногу, скрестив руки и глядя на свои колени. — Появляется, когда нужно. Заглядывает на аванпосты. В торговые города. Иногда сюда. Саске не двигался. — Но я не знаю, где она сейчас, — добавила она. — Не точно. Это могут быть дни. Могут быть недели. Её тон не дрогнул. — Могут быть месяцы. Слова ударили, как гравий в горле. — У нас нет столько времени, — сказал он, тихо. Шизуне посмотрела на него, затем на Сакуру. — Сейчас она более стабильна, чем когда вы её принесли, — сказала она прямо. — И её жизненные показатели реагируют на жидкости. Это хороший знак. Он не ответил. — Я видела, как худшее оборачивалось за день, — добавила она, теперь мягче. — Её тело сильное. Пульс держится. С ней всё будет в порядке. Он стиснул челюсть, затем отвернулся. Он не верил ей. Или, может быть, верил. Но этого было недостаточно. Он медленно сел на стул у дальней стены, оперев локти на колени, поднеся руки к лицу, прижав ладони к глазам. Его виски пульсировали. Не чакра. Просто истощение. Перегрузка. Его плечи слегка опустились вперёд. Просто устал. Такая усталость, что живёт в костях. Он оставался так на мгновение — глаза закрыты, лоб прижат к ладоням. Когда он наконец поднял глаза, это было только для того, чтобы посмотреть на неё. Сакура. Лежит в постели, капельница подключена к запястью, лицо бледное на подушке. Её розовые волосы рассыпаны веером, потемневшие от пота, пряди прилипли к виску. Её ресницы нежно покоились на щеках. Она выглядела так, будто спит. За исключением слабой морщинки, всё ещё сжимающейся между бровями. Как будто ей больно. Его взгляд метнулся вниз по её телу — одеяло заправлено высоко, провода петлями спускаются с плеча, грудь мягко поднимается и опускается под ним. Она не выглядела слабой. Никогда не выглядела. Она выглядела… тихой. Слишком тихой. Шизуне всё ещё говорила, её голос был ровным и ритмичным на заднем плане — что-то об уровне электролитов, скорости гидратации, длительном мышечном напряжении. Он не улавливал слов. Он просто наблюдал за ней. Смотрел, как её грудь поднимается. Смотрел, как она опускается. Как будто, если он будет продолжать смотреть, она не остановится. Я должен был предвидеть это. Мысль пришла незваной, ровной. Как повествование. Как наблюдение. В его голове это даже не звучало панически — просто правдиво. Он прижал руку к затылку. Затем снова к виску. Головная боль не проходила. Он подумал о том, чтобы написать домой. Отправить что-нибудь в поместье. Итачи, может быть. Или Фугаку. Им вообще будет не всё равно? Нет. Не в такой ситуации. И если он скажет им, что Сакура рухнула, они спросят, почему она была с ним. Что она делала. Не потерпел ли он неудачу. Не потерпела ли неудачу она. Стоит ли она того, чтобы искать ради неё Саннина. Он вжал основание ладони в висок. Варианты. Ему нужны варианты. Если Цунаде не найти… Он посмотрел на Шизуне. Всё ещё спокойна. Всё ещё не паникует. Она не вела себя как человек, наблюдающий за умирающей девушкой. Может быть, она действительно верила, что её состояние стабилизируется. Может быть, она видела и похуже. Но ни один из тех других людей не был Сакурой. Ни один из них не был той, кто пересек с ним страну. Кто коснулся его запястья, когда ей казалось, что он отстранился. Кто рухнул, шепча его имя, словно это было единственное, что ещё имело смысл. Ни один из них не был той, кого он поцеловал посреди озера, когда не должен был, когда хотел, когда ему было всё равно, ошибка ли это. Он посмотрел на неё снова. И не моргнул. Шизуне встала со стула. — Если хотите остаться, — сказала она, плотнее запахивая пальто, — оставайтесь. Я вернусь позже, чтобы проверить её. Он не ответил. Она не стала ждать ответа. Дверь за ней щёлкнула с каким-то слишком окончательным звуком для того, как тихо она закрылась. И вот он остался один. Только он. И Сакура. И тихое гудение гражданской аппаратуры, делающей то, что должна была делать её чакра. Он остался сидеть. Нагнулся вперёд, локти на коленях, руки теперь обмякшие между ними. Не сжатые. Просто истощённые. Она всё ещё лежала совершенно неподвижно. Монитор давал ей ритм, но это не ощущалось как она. Это ощущалось… заимствованным. Словно она была дана этой комнате взаймы, не находясь по-настоящему внутри своего собственного тела. Он уставился на её лицо. Впитывал каждую деталь, словно она могла измениться, если он отвернётся. Её рот был слегка приоткрыт. Её дыхание стало ровным, поверхностным, но равномерным. Её волосы высохли странными узорами на подушке. У ключицы было пятно грязи. Он не помнил, чтобы видел его раньше. Может быть, от озера. Может быть, от того, когда она рухнула. Может быть, он пропустил это. Он пропустил многое. Флуоресцентная лампа над её кроватью один раз мерцала, слегка тускнела, затем зафиксировалась. Он не двигался. Не знал, как долго он так просидел. Минуты. Может быть, часы. Не было ни окна. Ни часов. Пакет с капельницей немного сдвинулся — жидкости теперь меньше. Кто-то заходил, проверял. Он не заметил. Или, может быть, сейчас капало медленнее. Или, может быть… Движение. Оно было маленьким. Внезапным. Достаточным, чтобы его спина выпрямилась. Её рука дёрнулась. Пальцы. Сдвиг произошёл — неуловимый, как крадущаяся тень, но ощутимый, как глоток воздуха под толщей воды. Он вскочил на ноги — быстрее мысли! Стул взвыл, протестуя, но звука словно и не было. И вот он уже рядом, прежде чем мозг успел зарегистрировать произошедшее. Его взгляд, будто зачарованный, скользил: рука… плечо… и — Ресницы дрогнули. Один раз. Словно бабочка запуталась в паутине дрёмы. Потом снова. Изумрудный — сквозь пелену, приоткрытый для мира — моргнул, устремив взгляд в потолок. Тишина. Ни звука. Но её глаза — распахнулись! И тут — поворот. Медленный. Словно сквозь вязкую патоку. Стеклянный, ускользающий фокус… И — нашел! Даже сквозь эту предательскую дымку — зелёный схватился с чёрным! Удержались! Ни моргания, ни намека на улыбку — лишь взор, пронзающий тишину. И вот — еле уловимый шелест. Дыхание — — …Где мы? Голос — тонкая, дрожащая нить. Надтреснутый. Сухой. Почти утраченный. Но удар, как кунай меж рёбер! В самое сердце! Не слова! Чёрт возьми, сам факт! Звук её голоса — живой! Саске сорвался с места прежде, чем успел вдохнуть! Ни грамма расчёта! Ни шанса для мысли! Он рухнул к ней, словно скошенный гравитацией, рука сорвалась ей за голову, пальцы впились во влажные от пота корни волос — сильно! Грубо! Словно нужно было привязать её к этому миру! Словно одно мгновение промедления — и она снова исчезнет! Глаза — мёртвая хватка тьмы. И он припечатал свои губы к её. Это не поцелуй. Это — нечто звериное. Первобытное! Контакт. Грубый. Резкий. Губы — как безжалостный приказ! Вопль души, вырвавшийся наружу: Будь здесь! Останься здесь! Не смей исчезать снова! Ни следа нежности! Лишь всепоглощающая нужда! Челюсти свело так, что зубы заныли. Всё тело сжалось вокруг этой единственной, дикой точки соприкосновения — словно вся боль вселенной влилась в это грубое прикосновение. Её губы сухие. Истрескавшиеся. Неотвечающие. Но — тёплые! Невыносимо тёплые! Живые! Он не отстранился. Он просто… сдвинулся. Медленно. Дрожаще. Протащил свои губы вниз, пока его лоб не уткнулся в её. Хватка осталась мёртвой — костяшки побелели в её волосах, будто одна мысль об освобождении вызывала тошноту. Глаза — наглухо закрыты. Нельзя! Невыносимо смотреть! Не сейчас! Кончики его волос щекотали её щеку, цепляясь за кожу при каждом прерывистом вздохе. Дыхание — рваное, обжигающее. Лоб — в судорожной складке. Плечи — напряжены до предела. Он всё ещё сражается. Чёрт возьми, даже сейчас! С чем-то внутри, что угрожает разлететься вдребезги! — …Я не должен был этого допустить. Слова — хриплые. Неустойчивые. Задушенные чем-то древним, похороненным слишком глубоко, чтобы дать этому имя. Он сглотнул. Ответа не последовало. Он и не ждал. Он вообще не уверен, что она способна. Поэтому он просто замер, прижимаясь к ней, неподвижный, но вибрирующий каждым дюймом контроля, который он отказывался отпустить. Неподвижность, граничащая со взрывом! И, наконец — Тихий шёпот, едва различимый в бушующей тишине — — …Прости меня, Сакура.