О пепле и дыме

Свет на крыльце плясал, как чокнутый. А это уже попахивало концом света, ведь Цунаде ненавидела этот свет! Вопила, что он делает дом «слишком гостеприимным» — будто к ним толпы паломников ломятся! Однажды буркнула что-то о мотыльках с отсутствием личных границ. Она выкручивала лампочку чаще, чем я меняла бинты, но потом, ворча, вкручивала обратно, когда нужно было нащупать почтовый ящик в кромешной тьме. Сегодня он сиял, словно предвестник апокалипсиса. Волосы, насквозь пропитанные дождём, пальто, предательски липнущее к телу, — Шизуне застыла в конце дорожки, глядя на этот свет, будто он лично ей изменил. Промокла до нитки! В носке предательски зияла дыра. Настроение — хуже некуда! Собравшись с духом, она поправила сумку и двинулась вперёд. Гравий хрустел под ногами, когда она пересекала этот проклятый луч света от крыльца, заставивший её прищуриться. Ключ, как назло, застрял в замке (ну конечно же!), и дверь взвыла, словно старая карга, — казалось, у каждой вещи в этом доме было своё мнение! Внутри — без перемен. А это — главная засада! Те же полураспакованные коробки громоздились под вешалкой. В щербатой миске — всё те же три абсолютно бесполезные резинки для волос и одна древняя, словно ровесница Второй Мировой Войны Шиноби (а может, и нет). Один из комнатных цветков выглядел так, будто умер, воскрес и помер снова — от злости! И где-то в глубине дома раздался этот предательский, едва слышный звон стекла о стекло… Шизуне закрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула. Грохнула сумку на скамейку в прихожей так, что та задрожала. Одна ножка шаталась с тех пор, как она её пнула. Чинить? Да ни за что! У неё не было привычки латать то, что всё равно развалится. Она сорвала пальто с плеч, повесила его на самый неподходящий крючок — просто из вредности — и зашагала по тихой прихожей. Шаги бесшумные — привычка! В воздухе витал запах дождя и старого дерева. И что-то ещё… сладковатый, резкий и до боли знакомый. Свет на кухне отплясывал канкан. Само собой! И вот она… Спиной. Босиком. В том, что с натяжкой можно было назвать халатом, но больше напоминало небрежно завязанную занавеску. Светлые волосы собраны в подобие двух хвостов — жалкие остатки былой роскоши. Один наполовину распущен, резинка сползла почти к кончикам, другой торчал, словно после драки в баре. Это выглядело не столько как причёска, сколько как вызов обществу! Она прислонилась к столешнице, словно вросла в неё — удерживая вес тишины. Вокруг неё витала неуловимая аура высокомерия и апатии — густая, как духи. Она что-то напевала. Фа́льшиво, как фальшивая монета! А ещё она… нарезала яблоко ножом, который явно был предназначен для разделки туш мамонтов! Шизуне прислонилась к дверному косяку, с неё капала вода на пол. — Ты же знаешь, что есть нож поменьше, да? Молчание в ответ. Ещё один ломтик. Медленно. С чувством, с толком, с расстановкой. Она отправила его в рот, не поднимая глаз. — Этот — церемониальный. Из Страны Железа. — Отлично. Тогда, я уверена, он сотворит чудеса с яблоком. Пауза, нарушаемая лишь скрежетом стали о дерево. Цунаде наконец обернулась, изогнув бровь. — Ты мокрая. — Остроумно! — Ты в озеро упала? — Это называется дождь. Ты бы знала о нём, если бы хоть раз выходила на улицу между тремя часами дня и концом света. Пауза. Затем — совершенно невозмутимо: — У меня есть окно. Вот она! Эта интонация, эта фирменная марка безразличия, пущенная в ход, как скальпель. Это было бы впечатляюще, если бы не было так безнадёжно бесяче — и, почему-то, всё ещё немного уютно. Как будто тебя пырнул ножом тот, кому ты доверяешь. Шизуне вошла на кухню, окинула взглядом столешницу. Три унылых ломтика яблока лежали на тарелке, словно подношение богам апатии. Рядом — кружка чая, который, казалось, остыл ещё до нашей эры. И одинокий стакан чего-то цвета катастрофически плохих решений. Глаза Шизуне сузились. Она открыла холодильник, тут же пожалела об этом и захлопнула его. — Ты должна была постирать вчера. — М-м-м, — она отправила в рот еще один сочный ломтик. — Вообще-то, вернуться ты должна была во вторник! — Я и собиралась! Просто… обстоятельства! Цунаде, наконец, развернулась во всей красе, и, клянусь всем святым, она выглядела так, будто жила в этом халате и, возможно, даже завела с ним роман! Кожа алела загадочным румянцем, волосы на висках жили своей жизнью, а вокруг губ залегли коварные морщинки, которые углублялись с каждой ее ухмылкой. И все же… черт возьми, она была прекрасна! Как надвигающаяся буря, обещающая снести все к чертям, но невероятно захватывающая! И, о да, она держала в руке ритуальный нож из Страны Железа так, словно размышляла, не пора ли устроить импровизированное шоу на кухне. — Тогда, мать твою, где ты пропадала?! — Разбиралась с небольшим апокалипсисом, — парировала Шизуне, подскочила к столешнице и начала зверски отдирать этикетку с коробки чая. Такое ощущение, что чай ей что-то плохое сделал. Цунаде ничего не ответила. Она просто выхватила последний ломтик яблока, зажала его двумя пальцами и протянула Шизуне. — Предложение мира? Или ты просто хочешь подкупить мое молчание? — Это огрызок, который только что был у тебя во рту. — Половина огрызка. Торгуемся? — Нет. — …Ты какая-то совсем уж невеселая. Того и гляди, взорвешься от праведного гнева! — Ты пьяна в стельку. Как сапожник. — …Но все еще чертовски обаятельна, не находишь? Нож с тихим стуком воссоединился с разделочной доской. Вот оно. А вот и атмосфера меняется. Не то чтобы внезапно навалилась тонна кирпичей, нет. Просто медленная, едва уловимая подвижка в стенах, словно дом затаил дыхание и ждет чего-то ужасного. Шизуне развернулась и прислонилась спиной к столешнице, скрестив руки на груди, губы — в тонкую линию. Она не спросила. Пока нет. Но ее взгляд скользнул к стакану. Затем к бутылке, нагло прячущейся за чайником, почти невидимой. Потом к чашке нетронутого чая. И, наконец, вернулся к лицу Цунаде. — Ты же вроде как завязала? Или хотя бы пыталась? Она почесала бок шеи. — Завязываю! В процессе. — С помощью мачете? Это что, новый революционный метод? Это вызвало что-то вроде фырканья. Половину смешка. Теперь она тоже облокотилась на столешницу, зеркально отражая ее позу. — Неделя была просто адской. Меня преследовали демоны прошлого, а потом еще пришли налоговики! — У тебя всегда неделя — как из фильма ужасов! Взгляд Цунаде метнулся вверх, глаза неожиданно острые, несмотря на ее ленивую позу. — Ты уже начала читать мне нотации? Или это просто побочный эффект твоего праведного гнева? — Я только вошла. Дай мне хоть раздеться! — Значит, решила сразу перейти к делу. Оптимизация — твое второе имя! — Ты оставила свет на крыльце включенным. Нас грабить собрались? Пауза. — …Я? У меня же склероз! — И ты убила Джеральда. Она моргнула. — Кого? Джеральда Форда? Он типа воскрес? — Растение! — Шизуне ткнула большим пальцем в сторону увядшего горшка в углу. — Джеральда! — Это было не настоящее имя. Это как назвать кактус Петенькой! — Было таковым, пока ты не решила, что полив — это для слабаков. Еще одна мхатовская пауза. Затем, будто между делом: — …Он все равно всегда смотрел на меня как-то… осуждающе. Наверное, завидовал моей красоте! Они буравили друг друга взглядами через кухню, как две женщины, которые слишком много лет выживали бок о бок и теперь не могли решить, обняться им или начать Третью Мировую. Цунаде выудила бутылку из-за чайника. Вылила последний жалкий дюйм в стакан. Молча. Как в кино. Только движение. Шизуне наблюдала. Все еще молчала. Какую-то зловещую тишину развела. Бутылка опустела. Долгожданное «буль-буль-буль». Звук капитуляции. Но Цунаде не пригубила свой последний дюйм. Она просто держала стакан. Позволила ему постоять между пальцами, тяжелому у основания, его цвет ловил янтарный оттенок верхнего света, словно старый мед, забытый в банке. Шизуне скрестила руки. Ждала. Терпеливо, как удав. Она не давила. Ей никогда не приходилось. Тяжесть тишины в этой кухне делала большую часть работы за нее. Стены помнили каждый разговор, которого они пытались избежать. — …Ты снова делаешь это, — наконец выдохнула Шизуне. Цунаде моргнула. Не подняла глаз. — Что я делаю? Я просто любуюсь искусством! — Смотришь на стакан так, будто он вот-вот отрастит ноги и сбежит в канализацию, подальше от греха. Цунаде наклонила голову. — Может, так и должно быть? Может, у него есть мечта! Шизуне вздохнула. — Знаешь, ты могла бы постирать белье вместо того, чтобы играть в философа с саке. — Ты не смешная. У тебя с юмором как-то туго. — Ты не загадочная. Ты просто предсказуемая, как восход солнца. Еще одно молчание. Знакомое. Наполненное взрывчаткой. Затем, небрежно: — В больнице произошел инцидент. Цунаде закатила глаза. — А разве там бывает иначе? Там же вечный хаос! — Не такого рода. На этот раз все серьезно! — Особо одаренный интерн перепутал клизму с кофеваркой? Кто-то снова проглотил монетку? Скука смертная! Шизуне усмехнулась. Но это была тонкая, острая, беззубая усмешка. Как у акулы. — Учиха. Это единственное слово рухнуло, как брошенная спичка в бензобак. Цунаде не пошевелилась. Не заговорила. Но Шизуне увидела, как изменение прошло по ее телу, словно электрический разряд — едва заметный сдвиг в позе, но вполне достаточный. Ее пальцы один раз сжались на столешнице. Спина выпрямилась ровно настолько, чтобы это заметили даже мухи. Взгляд потемнел. Шизуне могла бы остановиться. Могла бы уйти. Сказать: «А, ладно, проехали!». Но это так не работает. — С каких пор Учиха разгуливают по нашим задворкам без разрешения? У них там что, день открытых дверей в клане? — спросила Цунаде, скрестив руки на груди, опираясь весом на одно бедро, словно ответ уже ее раздражал. Шизуне не стала отвечать резкостью на резкость. Вместо этого она ковыряла потрепанный край кухонного полотенца, словно оно было ей должно кучу денег. — Он искал тебя. Цунаде выдохнула — плоско, безразлично. — Меня не интересует очередной Учиха, притащивший свою драму и ждущий, что я превращу его в бабочку. Я что, волшебница? — Все было не так. Этот случай — как удар молнии. — Как всегда, — голос Цунаде зазвенел сталью. — Вспомнят обо мне, лишь когда кровь льётся рекой, или когда смертная тоска грызёт изнутри. Шизуне склонила голову, словно извиняясь за существование таких наглых пациентов. — Ах да, и ещё один момент: этот камикадзе притащил на плечах девицу без сознания и, размахивая кунаем, объявил всем, что ищет именно тебя. В комнате повисла такая тишина, что можно было услышать, как падает рисовое зёрнышко. Взгляд Цунаде скользнул в сторону, будто обжёгся. Лишь мимолётное движение. Она даже не обернулась. Но воздух, казалось, наэлектризовался. — И что, голый? — Абсолютно, — буркнула Шизуне, словно щеголять нагишом — обычное дело. — Блистает, так сказать, во всей красе. Бедные медсестры были близки к обмороку, но профессионализм взял верх. Твой секрет в безопасности. Она небрежно потянулась к остывшему чаю. — А когда они попытались помочь девушке, он продолжал шипеть: «Не трогайте её!». Казалось, вот-вот начнётся Третья Мировая. Цунаде хранила молчание, как самурай — свою честь. Но уголок её губ едва заметно дрогнул. Усмешка? Или просто нервный тик? А может, просто фантомная память времён, когда страх был лучшим аргументом в споре. Голос Шизуне стал тише, мягче, словно она подкрадывалась к спящему зверю. — Он хотел тебя. Грубо. Бесцеремонно. Но я решила, что тебе понравится эта пикантная деталь. Цунаде не отвечала. Шизуне решила надавить чуть сильнее. — Ты бы видела их лица! Я подумала: «Ну что ж, вот что происходит, когда самая опасная женщина в мире прячется слишком хорошо». Образуется вакуум власти, который нужно чем-то заполнить. Она бросила эту фразу, как наживку для огромной рыбы. Цунаде не дрогнула. Но заглотила наживку целиком. — …Самая опасная женщина, говоришь? Была когда-то. Шизуне ухмыльнулась. — В прошлом. Сработало! Цунаде, словно проснувшись, медленно приподняла бровь. Лицо её было гладким и непроницаемым, как поверхность заточенного клинка. — Осторожнее, а то заставлю тебя повторно расставлять шкаф с ядами… в алфавитном порядке. Лицо Шизуне исказилось в гримасе отвращения. — Только не это! — С латинскими названиями, чтоб жизнь мёдом не казалась! — Ты безумна! — Но всё ещё страшнее Учихи с мечом. Это же очевидно. Шизуне выпрямилась и снова скрестила руки на груди. Следующую фразу она произнесла с отработанной лёгкостью, словно говорила о погоде. — Я сказала ему, что знаю тебя. Но не выдала твоё секретное логово. Цунаде не улыбнулась. Даже не кивнула. Просто… выдержала паузу. Затем наклонила голову набок, брови приподняты, губы сжаты в подобие удовлетворённой улыбки. — …Хорошо. — Не уверена, что он мне поверил. — Они никогда не верят. Фраза выскользнула, словно вздох, но тяжесть, стоящая за ней, никуда не исчезла. — Что с девушкой? — Обезвоживание. Истощение чакры. Классические признаки того, кого загнали в угол. — Шизуне потянулась к кружке с чаем, её пальцы нервно теребили крышку. — Но… — Она запнулась, голос понизился до шёпота. — …В её теле не было яда. Просто… словно всё перестало работать. Цунаде слегка прищурилась. — Перестало работать? Шизуне кивнула. — Её сеть чакры не просто истощена — она в спячке. Не заблокирована. Не разрушена. Просто… — она искала нужное слово. — …Тиха. Цунаде молчала. — Однако, есть кое-что ещё, — добавила Шизуне, её тон менялся — теперь слишком небрежный, слишком мягкий. — Что? — Метка. Напряжение в комнате достигло апогея. — Где? — На лодыжке. Внутренняя сторона левой. Укус змеи — два чистых прокола, без отёка, без реакции на яд. Но вокруг… — она попыталась нарисовать в воздухе неясную форму. — …Что-то еле заметное. Круглое. Будто кандзи выжгли на коже. Тишина. Густая, как патока. — Я никогда не видела ничего подобного, — сказала Шизуне, с излишней откровенностью. — Ни у гражданских. Ни у шиноби. Точно не естественная реакция. Лицо Цунаде оставалось неподвижным. Сначала. Но затем её глаза медленно поднялись. Острые. Сфокусированные. — Ты имеешь в виду печать. Она стояла неподвижно, спина натянута, словно тетива лука. Затем, не глядя: — Ты узнала его имя? Шизуне покачала головой. — Нет. Он не назвал его. — Она замялась, потом добавила осторожно: — Это не Обито. Это заслужило мимолётный и пронзительный взгляд. Но в нём определённо мелькнуло что-то вроде облегчения или, скорее, отсутствие разочарования. — Где она сейчас? — Всё ещё там, — сказала Шизуне. — За ней присматривают. Комнату освободили. Его тоже никто не просил уйти. Долгая тишина. Дождь тихо барабанил по окнам. Затем Шизуне тихо спросила: — Ты собираешься что-нибудь предпринять? Цунаде фыркнула — звук горький и полный презрения. — С какой стати? Никто не ответил. Потому что они обе прекрасно знали, почему она могла бы это сделать. И почему она, скорее всего, этого не сделает. Молчание растянулось. Затем Цунаде оторвалась от стола, медленно и обдуманно, словно только что вспомнила, что её телу есть где-то лучшее применение. — Я ухожу. Шизуне моргнула. — На улице дождь. — Я переживала и не такое. — У тебя была хуже только функция печени. — И тем не менее, я жива! Цунаде схватила свой старый плащ с крючка — тот самый, с распоротой подкладкой и слабым запахом дыма и гвоздики. Накинула его на плечи, словно это всё ещё что-то значило. Не поправила воротник. Не было нужды. Затем она наклонилась и надела свои туфли. Поношенные подошвы. Растрёпанные шнурки. Та самая пара, которая ушла из многих и многих неприятных разговоров. Она не потянулась за зонтом. Не проверила время. Просто стояла, засунув руки в карманы, и смотрела на дверь, словно та всю ночь подстрекала её к побегу. — Собираешься пожертвовать свои сбережения богам костей? — спросила Шизуне, даже не пытаясь скрыть иронию. Цунаде не ответила. Просто потянулась за ключами, которые по-прежнему лежали в щербатой миске у двери. — Знаешь, это даже мило, — продолжила Шизуне, отпивая чай, словно он не был ледяным. — То, как ты справляешься с эмоциональной уязвимостью — немедленно ныряешь в дешёвый алкоголь и самое ужасное освещение, которое только можно найти. Цунаде замерла, рука на дверной ручке. — Я не справляюсь. — Да ладно. — Я предотвращаю убийства! Шизуне усмехнулась за краем кружки. — Конечно. Закапываясь под горой плохих ставок. Очень благородно. — Это отточенная техника! — Ты медицинское чудо! Цунаде открыла дверь. Но ещё не вышла. Просто стояла, одной рукой всё ещё держась за ручку. Дождь шептал о дверную раму, мягкий и настойчивый. — Тебя не волнует, что он тебя найдёт? — спросила Шизуне наконец. Голос её звучал тише. Без насмешек. Без иронии. Настоящий. — Что, если он там? Ищет? Цунаде не двинулась. Даже не вздрогнула. Просто вдохнула медленно и глубоко и позволила тишине растянуться на несколько секунд дольше, чем это было комфортно. — …Каковы шансы, что Учиха оставит её у больничной койки? Шизуне не ответила, потому что они обе знали ответ. Дождь клубился туманом над крыльцом, мягкий и серебристый в свете уличного фонаря. Воздух пах землёй и электричеством. Цунаде молчала. Не поворачивалась. Просто позволила тишине заполнить всё пространство. И затем… Она вышла. Одна нога вперёд. Затем другая. Ни колебания, ни смятения. Только спокойный, горький ритм человека, который совершал эту прогулку слишком много раз. Дверь скрипнула. Затем закрылась. Чисто и окончательно. И если ей вдруг придётся пройти мимо больницы — что ж. Она не посмотрит вверх. Она не собирается никому помогать сегодня вечером. Она сделала достаточно за одну жизнь.