О пепле и дыме

У изголовья, словно священное подношение, томился персиковый йогурт, согреваясь от лучей искусственного солнца. Принесла его Марико, медсестра с душой поэта. Она как-то обронила, что Сакура излучает «умиротворение, подобное весеннему дождю». Сказала и зарделась, словно выдала страшную государственную тайну. Сакура тогда улыбнулась в ответ, а вот Саске даже бровью не повел. Сакура, конечно, никаким дождем себя не чувствовала, особенно для него. Она оставалась собой — острой, как бритва, и сжигающей любую слабость, будто ей задолжали денег. Но где-то внутри, словно старый меч, оставленный на морозе, все притихло. Все еще она. Все еще Сакура. Но теперь… человечнее. И от этого, черт возьми, у Саске перехватывало дыхание. Он ерзал на стуле, словно на раскаленной сковороде. Йогурт был персиковый — он знал, потому что перечитал этикетку четыре раза за последний час. Состав, срок годности, адрес производства. Импорт из Страны Дождя. Контрабанда, не иначе! Смехотворно. В палате не было окон, зато имелась стена, украшенная четырьмя цветочными плитками, которые ну никак не желали сочетаться с остальными. Он их пересчитал дважды. Да что там, он мог бы, спорим, выдать расположение каждого входа на этаже, график дежурств медсестер и частоту стонов женщины из палаты через две двери. Каждые шесть минут. Сегодня она сбилась с ритма. Наверное, передоз снотворного. Сакура, по крайней мере, бодрствовала. Болтала, как и всегда, тихо, упрямо, убеждая мир и себя, что все в порядке. Казалось бы, должно полегчать. Но нет. Не совсем. И все же… звук ее голоса был ему приятен. Последние двадцать минут она донимала медсестру вопросами о выписке. О расписании приема таблеток. О возможности восстановить контроль чакры без мозгоправов. Звучала спокойно, но Саске был не дурак. Он знал, она скрывает страх. Страх, что чакра не вернется. Что все, что в ней сломалось, останется сломанным — немым и недостижимым. Что она вернется домой не шиноби, не медиком, не тем, кем она так отчаянно пыталась стать, а просто… девчонкой. Бессильной. Обычной. Она не произносила это вслух, ни разу. Но он видел это по тому, как ее пальцы зависали над запястьем, словно ожидая, что под кожей что-то вспыхнет, но там — пустота. И Цунаде… Цунаде была призраком. Возможно, он стал ближе, чем когда-либо, но всё ещё недосягаем. И теперь их привычный ритм оборвался. Потому что Сакура впервые была слаба. Потому что тащить её с собой было опасно. И впервые Саске не знал, было ли их путешествие ошибкой, или остаться дома — еще худшая участь. Прошло два дня с тех пор, как она рухнула без сознания. Теперь она улыбалась — слишком легко, слишком просто — так, как она всегда делала, когда все становилось слишком запутанным, чтобы высказывать вслух. Медсестры улыбались в ответ, но все равно вздрагивали, бросая на него косые взгляды. Ну и ладно. Он, видите ли, однажды угрожал им мечом. И что с того? Никто же не пострадал. Теперь те же медсестры еле замечали его присутствие, разве что для того, чтобы исподтишка бросить злобный взгляд. Одна, с высокой прической, уже прозвала его «статуей». Другая просто называла его «оружием». Саске не собирался их исправлять. Они простые смертные. Чего от них ждать? И в чем-то они были правы. Он наблюдал, как Сакура спорит о витаминах с новой медсестрой в жутком цветочном халате и с пассивно-агрессивным значком, гласящим: «Улыбки бесплатны!» Саске не вникал. Он боялся, что она снова рухнет. Через минуту. Через час. Через неделю. Поэтому он не отходил от нее ни на шаг, разве что… ну, может, один-два раза… оставляя вместо себя теневого клона. Тех самых, которых Наруто клепал пачками. Саске ненавидел эту технику, ненавидел ее вопиющую заметность. Но она работала. Никто ничего не замечал. И Сакура никогда не оставалась одна. В этом был весь смысл. Даже если запретное дзюцу ощущалось в его теле чем-то чужеродным. Смех Сакуры — короткий, хриплый, живой — снова прорезал больничную тишину. Она откинулась на подушку, закатив свои изумрудные глаза на какую-то глупость, сказанную медсестрой. Наверное, шутка. Возможно, про него. Он отвел взгляд. Его разум никак не хотел успокаиваться. Они были достаточно близко к тому месту, на которое указал ему Итачи, — достаточно близко, чтобы Цунаде могла здесь оказаться. Не та самая деревня, конечно, но по пути. Тихо. Незаметно. Исчезнуть проще простого. И они ее знают. Осталось лишь надавить на нужные точки, подкинуть правильные имена, правильные воспоминания, нужным людям. В этом Саске был уверен. Они знают. И молчат. А он не забыл. Он носил это в себе, словно тлеющий уголек. Мог бы вытрясти из них правду — если бы понадобилось. Вырвать ее по кусочкам, пока тишина не треснула по швам. По правде говоря, он просто потерялся в мыслях. Уже давно. Когда последняя медсестра наконец ушла, Сакура, без лишних церемоний, выбросила нетронутый йогурт в мусорное ведро. Сакура терпеть не могла персики, а экспорт из Страны Дождя доверия не внушал. Йогурт шлепнулся на дно с глухим стуком. Комната снова погрузилась в тишину, в ту тягостную тишину, что не несла в себе умиротворения — лишь напряжение, сжатое в тугую пружину, готовую выстрелить. Сакура зашевелилась под одеялом. Молчала. Он знал, она наблюдает. Наверняка, наблюдала весь последний час. — Ты весь съежился, словно ждешь драки, — пробормотала она. Без упрека. Просто констатировала факт. Он не ответил. Пока она не отвела взгляд. — Они знают, — сухо констатировал он. Ее дыхание слегка сбилось. — Да, — тихо согласилась Сакура. — Знают. Ее голос не дрогнул. Это было почти хуже всего. Она поправила одеяло на коленях. Бледный свет играл на ее ресницах. Она выглядела спокойной. Смиренной. — И… что мы можем сделать? — спросила она. Челюсть Саске напряглась. Он снова уселся на свой стул — тот, который не покидал уже две ночи — большой палец один раз стукнул по колену и замер. Он не спал с самой лодки. По-настоящему. Лишь дремал, чтобы конечности не отвалились, а мысли не слились в бесформенную кашу. — И что, они просто возьмут и выболтают всё за утренним чаем? — проворчал он, словно ждал, что признание посыплется вместе с чайными листьями. Сакура лишь наклонила голову, избегая его взгляда. В её позе читалось нетерпение с нотками сарказма. — Может, ещё карту сокровищ подкинут и корзинку для пикника, — парировала она. — Прямо рядом со свистками, которые стащили, и сбежавшим Саннином, чтоб жизнь малиной не казалась. Его испепеляющий взгляд, казалось, гудел в воздухе. Ну, знаете, как трансформаторная будка перед взрывом. Наконец она повернулась к нему. — Не думай, что я тут в домике, и меня это не парит, — заверила она. — Еще как парит! Враньё от них за версту несёт. Медсестра, когда я спросила про поиски, так запнулась, будто её током ударило! — Да она просто заикнулась. — Ага, — протянула Сакура, — и этим всё сказала. — Значит, она что-то знает? — Саске, ну ты как маленький! — вздохнула она. Воцарилась тишина, такая плотная, что её можно было резать ножом. Он откинулся на спинку стула, словно уселся на кактус наоборот. Его взгляд упёрся в потолок, словно тот лично оскорбил его чувства. Сакура выдержала паузу, оценивая его состояние. — Не привык ты к таким поворотам, да? — произнесла она почти нежно. Он резко перевёл взгляд на неё. — К каким таким? — К ожиданию, — пояснила она. — К тягомотной возне. Саске промолчал. Что, в общем-то, было красноречивее любых слов. Сакура шумно выдохнула, словно спускаясь с горы Эверест. — Так и думала, — констатировала она. Он резко подался вперёд, локти упёрлись в колени, пальцы сплелись в замок, словно пытаясь сдержать рвущегося наружу демона. — Мы не можем сидеть и ждать милости с барского стола, — заявил он. — Каждая секунда на вес золота! Она помолчала, собираясь с мыслями. — И что ты предлагаешь? Развести костёр прямо в палате и ждать, кто на запах дыма прибежит? — Если понадобится, — отрезал он. Она смотрела на него долгим, испытывающим взглядом, словно пытаясь взвесить все «за» и «против». — Ладно, — сухо бросила она. — Отлично. Только потом сам будешь Минато объяснять, как мы до Книги Бинго докатились. И желательно в стихах! Он даже не улыбнулся. Впрочем, она и не надеялась. Саске смотрел на неё — на её прямую осанку, на бледность, которая никак не хотела покидать её лицо, на стойкость, проглядывающую сквозь маску сарказма. — То есть, ты просишь меня ничего не делать? — уточнил он. — Я прошу тебя выбрать, чтобы ничего не делать, — поправила она. — А это, знаешь ли, две большие разницы! Молчание стало настолько долгим, что начало покалывать, словно миллион невидимых иголок. — Меня скоро выпишут, — нарушила тишину Сакура. — И тогда мы поищем что-нибудь поблизости. Что-нибудь тихое. Порасспрашиваем. Осторожно. Он продолжал молчать, но челюсть уже не была такой напряжённой. Руки расслабились. — Мы найдём зацепку, — заверила она. — Мы всегда находили. Это не был пустой оптимизм. Это было просто лучшее, что у них было на данный момент. Он не стал ни спорить, ни соглашаться. Она подождала мгновение, наблюдая за ним. И когда он наконец заговорил, его голос был тихим и отрывистым. — Нет никакой гарантии, что с тобой ничего не случится. — Нет, — согласилась она. — Нет никаких гарантий. Дыхание слегка перехватило. — Но ведь ты сказал, что мы справимся. Слова застряли где-то за его глазами, словно занозы. Что-то в нём сдвинулось, едва заметно. Его взгляд встретился с её, и на секунду показалось, что вся комната схлопнулась до размеров этой тишины. — Справимся, — подтвердил он, как приговор. Но за этим стояло что-то ещё. Что-то слишком плоское, чтобы назвать это спокойствием. — И будет так, как я скажу, — добавил он. Пальцы Сакуры слегка согнулись на одеяле, образовав подобие когтей. Она выдержала его взгляд. Дала ему время укорениться, прежде чем спросить: — Это ещё что значит? — вопрос прозвучал как вызов. Саске не отвёл взгляд. Не ёрзал и не дёргался. Он сидел как человек, уже готовый к последствиям принятого решения. — Это значит, что мы перестаём ждать подачек от тех, кто с самого начала решил лгать, — отрезал он. Комната внезапно показалась меньше. — Саске… — Они что-то скрывают. Они не в неведении. Они не гадают на кофейной гуще. Они защищают её. Или кого-то другого. Или себя. Это не имеет значения. — Имеет, — возразила она. — Всегда имеет. Его челюсть напряглась, выдавая внутреннее напряжение. — Я не собираюсь сидеть здесь и слушать их враньё. — Я знаю, — ответила она. — Но ты не можешь всех заставить. — Могу, — тихо сказал он. — Просто пока этого не сделал. Тишина стала другой. Более тяжёлой. Больше не между ними, а над ними. Сакура медленно выпрямилась, игнорируя острую боль в спине. Она была слишком уставшей для бесконечных споров и слишком проницательной, чтобы позволить ему уйти вразнос. — Ты не можешь совершать безрассудные поступки только потому, что я тут застряла, — заявила она. — Что бы ты ни задумал, это может подождать. Саске не ответил. Даже не моргнул. И это было самым страшным. Он не спорил. Он не вычислял. Он уже слишком далеко ушёл по тропе, чтобы услышать её слова. Он был в ярости. Не в громкой и дрожащей ярости, а в глубокой, холодной ярости. В ярости, которая контролируется лишь до тех пор, пока не будет выбрана жертва. Она знала этот гнев. Она видела, как он испепелял врагов. Она видела, как он спасал их обоих. Она медленно откинула одеяло. Осторожно. Дыхание перехватило, когда она перенесла вес на край кровати. Он следил за каждым её движением, словно она была сделана из хрупкого стекла, которое вот-вот разлетится на осколки. И он ненавидел это. Её ноги слегка дрожали, когда коснулись пола. Едва заметно. Но достаточно, чтобы Сакура почувствовала это каждой клеточкой тела. Она не остановилась. Шаг за шагом она пересекла узкую палату, босые ноги скользили по линолеуму, а кости ныли от остаточной усталости. Она села на стул рядом с ним и наклонилась — медленно, обдуманно — пока её плечо не коснулось его. Затем ещё мягче она склонила голову и положила её ему на плечо, щекой прикоснувшись к шее, к месту, которое знала так хорошо. Он слегка сдвинулся, ровно настолько, чтобы ей было удобно. И она воспользовалась этим. — Я знаю, что ты злишься, — произнесла она тихо. — Я бы тоже злилась. И я злюсь. — Но мне нужно, чтобы ты был терпелив, — добавила она. Пауза. Достаточно долгая, чтобы её почувствовать кожей. — Пожалуйста. Она не ждала ответа. И он не был нужен. Вместо этого она приподняла голову, медленно и обдуманно. Сначала её нос коснулся линии его челюсти — мягкий, обнадеживающий жест. Затем её губы коснулись его шеи. Поцелуй, неторопливый и точный, пришёлся чуть ниже его уха, словно она решила, что хватит притворяться и пора признать то, что между ними давно уже не просто дружба. Его дыхание прервалось. Едва заметно, но она почувствовала это. Его рука двинулась секундой позже. Одна уверенная линия скользнула вокруг её тела, притягивая ближе. Его пальцы слегка сжались у неё на боку. Она почувствовала его дыхание, медленное и неровное. Затем он закрыл глаза. Она оставалась там, прильнув головой к его челюсти, всем своим весом нарочито повиснув на его боку. Просто непоколебимое присутствие, прижавшееся достаточно близко, чтобы улавливать дрожь в его мышцах, и демонстративно игнорирующее её. Затем, с вымученной небрежностью, — простите, с каким это перепугу можно быть настолько спокойным?! — она спросила: — Помогает? Он не торопился с ответом. А потом проронил, едва слышно, словно взвешивая каждое слово: — Ты манипулируешь мной. Она одарила его маленькой, бесстыдной ухмылкой. — Так, капельку. Он выдохнул сквозь зубы. Что-то среднее между фырком и тихим смешком. — Мастерски. — Новая техника, — сообщила она. — Всё ещё в бета-тесте. — Это подло, — пробурчал он, скорее про себя, отрывисто и тихо. — Но я продолжу её использовать. Его рука оставалась на её талии, словно якорь, словно это место было безоговорочно её. Словно она всегда там и была. В этом и крылась проблема. Они продолжали испытывать границы на прочность. Нежно. Небрежно. Словно правила остались далеко позади, в другом измерении. Словно расстояние — это индульгенция на все грехи. Фигушки. Его не должно быть так близко — не так. Не до степени, когда размываются очертания их жизней, его клана, её наследия. Каждое украденное прикосновение, каждый взгляд, задержавшийся чуть дольше положенного, — это выбор, который они отказывались признавать вслух. Потому что если бы они это сделали… если бы дали этому имя… что-то должно было бы измениться. Что-то бы неизбежно сломалось, как хрупкая ваза, брошенная на кафельный пол. И всё же… Она здесь. Её губы касаются его кожи. Она доверяет ему всё — вес своего тела, дыхание, даже свою боль. Шепчет что-то на ухо, словно это ничего не стоит. И он позволяет. Нет, он держит её. Потому что какая-то его часть уже махнула рукой на правила, которые они попирают. Потому что здесь это кажется таким простым. Вдали от поместья. Вне досягаемости клана. Далеко от оценивающих взглядов, судящих его по меркам того, кем он должен быть. Здесь им позволено быть… этим. Чем бы это ни оказалось. Саске сделал медленный вдох. До-о-олгий. Глубокий. Словно признался в чём-то самому себе. И затем — не раздумывая ни секунды — он притянул её ближе. Не просто чтобы удержать, а чтобы почувствовать её каждой клеткой своего тела. Его ладонь скользнула к её талии, исследуя изгибы её бедра, словно проверяя, как далеко он может зайти. В ответ она подалась вперёд — плавно, инстинктивно — словно её тело наизусть знало ответ. Её ноги коснулись его, бедро прижалось к его бедру. Она слегка приподняла подбородок и снова коснулась губами его шеи. Теперь медленнее. Уже не просто тактика. Никакой робкой игры или дразнящих намёков. Просто присутствие. И Саске позволил этому случиться. Разрешил этому отпечататься на его пульсе, словно татуировка, выжженная невидимым огнём. Его пальцы легонько сжали её. — Я серьёзно, — пробормотала она, едва коснувшись губами его уха. — Нам нужно быть осторожными с нашими следующими шагами. Её дыхание опалило его кожу. Её голос звучал ровно. — Пусть Наруто безрассудно бросается в омут с головой. Он не пошевелился. Но что-то в его душе навсегда затихло. Прошло мгновение. Затем его голос, низкий и лишённый злости: — Это ты сбежала из больничной койки, чтобы держать меня в узде. Она тихо рассмеялась, и этот звук, полный сдерживаемого напряжения, немного разрядил атмосферу между ними. Затем она отстранилась. Приподняла голову настолько, чтобы их взгляды встретились, и этот обмен в наступившей тишине был накалён до предела. Никакой игры, никакой нежности. Только медленная, тягучая тьма, свернувшаяся в клубок со всей тяжестью недосказанности. Он не был расслаблен. Даже близко. Она видела это по напряжённым линиям его челюсти, по неестественно прямым плечам. Всё ещё настороже. В полной боевой готовности. Она криво улыбнулась, с горечью и пониманием, и протянула руку, чтобы нежно отвести его волосы со лба, задержав пальцы у его виска чуть дольше, чем необходимо. — Ты не в порядке. — Я и не должен быть в порядке, — пробормотал он. Она не стала спорить. Просто медленно выдохнула. — Мы даже понятия не имеем, как это исправить, — сказала она. — Что бы это ни было — моя чакра, Цунаде, всё это. Нам нужна информация. Только тогда мы сможем выбрать правильный путь. Она замолчала, затем добавила — тише, но тверже: — Если этот путь ведёт нас обратно, значит, мы вернёмся. Если это навсегда… я справлюсь. Он слегка нахмурился, но она смотрела прямо перед собой, голос звучал ровно. — Я пойму, кто я без этого. Он издал глухой, грубый звук. Скорее рычание, чем слово. Разочарование клубилось под каждым вдохом. И тогда она произнесла это, тихо, но отчётливо: — Это имело бы значение? Он чуть не нахмурился. Уже по-настоящему. — Для тебя, я имею в виду, — добавила она, глядя ему в глаза. — Если бы я осталась такой. Тишина между ними сжалась, словно пружина. Его пальцы слегка дрогнули на её боку, затем замерли. И когда он наконец заговорил, его голос был низким и контролируемым. Но он треснул посередине. Практически неуловимо. — Это глупый вопрос. Сакура моргнула. И едва заметно улыбнулась. — Неужели? Он оставил этот вопрос без ответа. Горький. Застрявший где-то под рёбрами, словно заноза. Но прежде чем он успел что-либо ответить, дверь тихо щёлкнула, открываясь. Шизуне — Саске это помнил — вошла с планшетом в руках, её пальто всё ещё хранило утреннюю прохладу, а выражение лица было отточено до совершенства: нейтральное, доброжелательное, абсолютно нечитаемое. Её взгляд скользнул по ним — Сакура прижалась к его боку, рука Саске всё ещё покоилась на её талии — и её бровь слегка приподнялась. Едва заметно. — Что ж, — произнесла она, вскинув бровь. — Рада видеть, что тебе лучше. Сакура быстро, но собранно выпрямилась — плечи напряглись, дыхание перехватило, когда она вернулась в своё личное пространство, явно застигнутая врасплох. Саске не стал утруждать себя притворством, что смущён. Его взгляд оставался прикованным к Шизуне, нечитаемый. Он наблюдал за каждым её движением. Измеряя что-то невидимое. Она открыла планшет свободной рукой. — Тебя сегодня выписывают, — сообщила она Сакуре небрежным тоном. — Жизненные показатели в норме. Ты свободна, как птица в небесах. — О, — пролепетала Сакура, моргая. — Хорошо. Это… здорово. — Вы останетесь в городе? — спросила Шизуне слишком уж беззаботно. — Или продолжите… свой путь? Взгляд Саске стал острее. Едва заметно. Ему не понравился этот вопрос. Он был задан с заботой. Но ощущался как манипуляция. Словно кто-то пытается понять, как расставить фигуры на шахматной доске. Он встал — не торопясь, собранный — и стоял, словно всё ещё обдумывая свои дальнейшие действия. Шизуне всё щебетала и щебетала, а Сакуру словно ветром вынесло в какие-то медицинские кущи, сдобренные тихим, как шелест осенних листьев, советом: «Ну, ты уже не та зажигалка, что прежде!». Тон её был мягок, как у людей, которые боятся произнести вслух горькую правду. — …Тебе нужно будет сбавить обороты, солнышко. Такое выгорание чакры — это тебе не фунт изюму… И тут голос её заглох, словно кто-то прикрутил звук. Пальцы Сакуры, застывшие в танце складывания, замерли. Плащ, начатый ею как нечто воздушное и невесомое, примостился на предплечье, но что-то в комнате вдруг съехало с катушек. Сначала она не могла ухватить этот ускользающий смысл. Просто воздух стал… как кисель. Не то чтобы напряжённым или грохочущим. Просто кривым, как пизанская башня! Тишина, такая незаслуженная, хоть святых выноси. Глаза её поползли вверх, словно примагниченные чем-то более глубоким, чем простой инстинкт самосохранения. Внезапная тишина, словно в космосе. Лёгкое покалывание в позвоночнике, будто кто-то хлопнул дверью прямо за её спиной. Шизуне внезапно заткнулась. И Саске больше не маячил у неё за спиной, как тень отца Гамлета. Теперь он стоял в опасной близости от Шизуне — почти вплотную — и тень его фигуры падала на неё, не угрожающая и не требующая немедленной эвакуации. Просто здесь, словно гравитация внезапно решила переехать к нему. Одна рука болталась, как плеть, а другая — вот нахал! — слегка приподнимала подбородок Шизуне своим перышком прикосновения, настолько лёгким, что его можно было бы спутать с нежностью. Ага, как же! Сакура-то не вчера родилась! Глаза Шизуне, словно блюдца, приклеились к его зенкам. Отстранённые, как будто она смотрит кино не про себя. И вдруг — бац! — в глубине глаз Саске заплясал красный огонёк — слабый, но наглый. Тёмно-малиновый цвет, вплетённый в зрачки, как нити в гобелен. Наблюдает, гад. Медленно так вертит головой, словно на ужин выбирает. — Что это ты вытворяешь, а?! — рявкнула Сакура, стараясь не сорваться на визг. Голос её эхом пронёсся по комнате, громче, чем следовало. Саске не соизволил ответить. Шизуне не двигалась. Даже не смела моргнуть! Сакура шагнула вперёд, сжимая плащ в руках, и дыхание спёрло, когда она увидела выражение на лице Саске — тихое, как у заговорщика. — Тут люди ходят, — предупредила она, тихо и злобно, как гадюка. И тут его взгляд, как прожектор, медленно и целенаправленно обрушился на неё, словно чугунная плита под рёбра. Красные глаза встретились с её — ровные, поглощающие, словно ждали этого момента целую вечность. — Иди ко мне, — промурлыкал он, как кот, объевшийся сметаны. Притяжение разлилось под кожей, словно яд, медленное и неизбежное. Дыхание застряло в горле. Это не было удивлением. Это была реакция. Клеточная! Как будто какая-то часть её уже решила, что это — не опасность, а всего лишь гравитация. И тут её словно молнией шарахнуло. То, как он смотрел на неё — не моргая, нечитаемо, абсолютно сфокусированно — было не просто интенсивно. Это было прекрасно. Не в том приторном смысле, как девицы описывали его, когда он шествовал по улице. А в каком-то тёмном, хищном смысле. Что-то терпеливое и лезущее в душу, тихое, как снегопад, и такое же ледяное по краям. Что-то, что смотрит слишком пристально, как рентген, и не вздрагивает, когда видит тебя насквозь. В животе у нее скрутило. Но не от страха. От осознания. Он выглядел как нечто, что разнесёт её в пух и прах, даже не повысив голоса. И он был великолепен в этом, как дьявол во плоти. Хищник, подумала она отстранённо. Из тех, что ждут в засаде. Кто позволяет тебе самому влезть в капкан. Ноги двинулись сами собой, прежде чем мысли успели догнать. Этот взгляд не просто притягивал её — он демонтировал любые потуги сопротивления. И она пошла… как зомби. А затем заговорила — внезапно и из ниоткуда. — В Ино всё-таки есть что-то хорошее, — пробормотала она, как будто читала заклинание. — Она всегда знает, что сказать, даже когда строит из себя дурочку. Саске даже бровью не повёл. Она не унималась. — Она ведёт себя так, будто ей всё даётся легко. Будто к ней ничего не прилипает. Но она… мягче, чем кажется. Просто нужно быть внимательным. Её голос слегка похудел, почти задумчивый. — Я скучаю по ней больше всего, когда тихо. Когда я одна в комнате, и пытаюсь не думать слишком много. Глаз его не дрогнул. Сакура чувствовала тепло его взгляда, как жар солнца сквозь стекло — горячее, невидимое, не совсем реальное. — Что ты чувствуешь? — прорычал он, почти на ухо. Голос его был низким — совсем близко. Весомым, но осторожным. Глаза — на ней, как сканеры. Сакура медленно моргнула. Губы её приоткрылись, прежде чем мозг успел выдать патент на эту идею. — Я чувствую себя как под водой, — пробормотала она. Голос её едва прочистил горло — густой и ошеломлённый. — И я хочу об этом поговорить. Пауза, растянутая как жвачка. Дыхание перехватило, застряло между предложениями, которые не спешили рождаться. — Как будто я утону, если ничего не скажу. Что-нибудь. Просто чтобы оставаться на плаву. Она не знала, что это — потеря чакры, его гипнотический взгляд или что-то ещё, но кожа её горела огнём в странных местах. Пульс бешено колотился в ушах. Его глаза не отпускали её. Ни на секунду. Затем — — Так и думал. Его взгляд внезапно переключился — обратно к Шизуне. Она не пошевелилась. Дыхание ровное и спокойное. Поза расслаблена. Губы слегка приоткрыты, словно она собиралась что-то сказать, прежде чем её мысли улетели в отпуск на Багамы. — Это не обычная медсестра, — сказал Саске. Не ей. Не совсем кому-либо. Просто комнате, как приговорённый. — Она не шиноби, но и не не-шиноби, как будто кошка Шрёдингера. Сакура моргнула, как сова. И вот так, пелена упала. Жар в груди утих. Воздух лавиной ворвался в лёгкие. Давление в комнате сместилось — словно сдёрнули занавес. — Что? — Она обучена, — сказал он. — Знает, как давить гендзюцу. Знает, как выстоять против тайного внушения. Тут печать какая-то. Он, наконец, отпустил подбородок Шизуне, и её голова слегка клюнула вперёд — словно гравитация возвращалась к ней по частям. Ни вздоха, ни обморока. Просто тихое возвращение в исходное положение. Как будто последней минуты и не было. — Она блокировала его, — добавил он почти про себя. — Тот, кто поставил на неё эту печать, знал толк в извращениях. Сакура сглотнула, как будто пыталась проглотить камень. Саске не сводил взгляда с Шизуне, глаза слегка сузились, словно он пытался прочитать между строк, высматривая нити, скрытые под её кожей. — Скорее всего, медицинская печать, — сказал он. — Мощная. Что-то в его голосе заморозило комнату уверенностью. Это было не предположение, а диагноз. Что означало — Дыхание снова застряло в лёгких. — Это вполне могла быть Цунаде, — прошептала она. Его взгляд молнией метнулся к ней. Глаза — всё ещё тёмные и нечитаемые, как книга на древнегреческом. — Да. Сакура шагнула к нему, тихо и уверенно, как крадущаяся пантера. Холод в полу ничто по сравнению с тем ледяным вихрем, что разыгрался у неё между рёбрами. — Мы не можем действовать спонтанно, — отрезала она. — Пока нет. Саске, давай сначала всё продумаем. Пауза, как перед прыжком в бездну. Он просто стоял, челюсть сжата, глаза приклеены к Шизуне, словно он мог видеть эту печать, пульсирующую под её кожей, как живая. Что-то клокотало в нём. Что-то ждущее. Затем он взглянул на неё. Медленный поворот головы. Тень за ресницами. Он не согласился — не полностью — но он отпустил хватку своего намерения. Только сейчас. Он отступил на шаг назад. Она чувствовала, как он себя сдерживает, как натянутую струну. — Надо убираться отсюда, — пробормотал он. И, не говоря ни слова, он развернулся и пошёл к двери, как будто за ним гнался рой разъярённых пчёл. Сакура скользнула за ним, сумка беззаботно перекинута через плечо, её шаги — тихий, но уверенный аккомпанемент его поступке. Позади, Шизуне подала признаки жизни — медленно, словно цветок, распускающийся под нерешительным солнцем. Ресницы дрогнули раз, другой, моргание выдавало человека, пробуждающегося от сна, который ускользает, не оставляя даже шлейфа воспоминаний. Она не прервала их бегство. Не окликнула. Просто замерла в наступающей тишине, всё ещё сжимая планшет, словно время решило сделать перерыв только для неё. Город обрушился на них, как глоток свежего воздуха после долгой подводной одиссеи. Небольшой, уютный, сотканный из мягких складок холмов и прихотливых изгибов реки, он был настолько маниакально зелёным, что казалось, сама природа сговорилась создать райский уголок. Плющ, как безумный художник, расписал фасады магазинов с их крашеными ставнями. Горшки с цветами, словно драгоценные камни, украшали каменные выступы. Деревья выстроились вдоль улиц, их стволы обёрнуты красной тканью, а корни крепко вцепились в старую брусчатку. Ну что за милота! И впервые за долгие, мучительные дни Сакура ощутила погоду во всей её красе. Не просто температуру, а вкус неба, свет, расстояние — те микроскопические, но такие важные детали, которые проникали под кожу и напоминали, что она всё ещё дышит, всё ещё здесь. После двух дней в камере без окон, где воздух пах антисептиком, а время тянулось, как жевательная резинка, этот живой, пульсирующий ритм города ударил по ней, как ледяной душ, к которому она была совсем не готова. Вау, сколько жизни! Слишком много цвета. Слишком шумно! Или… подождите… И почему-то… до смешного тише, чем она ожидала. Не звенящая тишина — тишина жизни. Та, что состоит из нежных перезвонов дверных колокольчиков, неспешного шуршания рыночных прилавков и оживлённых сплетен старушек, просачивающихся сквозь щели их заборов. Мимо них, по широкой степной дороге, пронёсся курьер, что-то бормоча себе под нос, балансируя с тремя ящиками, как цирковой акробат. Вдалеке мальчишка со свистом бросал палку в канал, приказывая собаке её принести. Собака, по-видимому, решила бастовать. Всё здесь было на своём месте. Словно в тщательно поставленном спектакле. Именно поэтому Сакура чувствовала себя такой нагло неуместной. Они двигались не спеша. Саске, как обычно, был немногословен, но Сакура чувствовала, как его глаза сканируют пространство, выхватывая детали, ускользающие от её внимания. Он каталогизировал, составлял карту, как компьютерный гений. Его взгляд скользил по уличным фонарям, рекламным вывескам, тёмным провалам аллей, пометкам местного патруля, надписям, нацарапанным у основания лестницы. Она даже заметила, как он мимоходом вычислил путь отступления из тупикового переулка, не сбавляя шага. Он действовал так, словно уже вдоль и поперёк изучил этот город. Возможно, не раз. Он снова превратился в шиноби. Да погодите-ка, он всегда им был! Просто она, размазня, не замечала этого, валяясь в кровати, как морская звезда. Сакура машинально поправила ремень сумки на плече и бросила на него вопросительный взгляд. — Что дальше? — спросила она. Саске даже не остановился. — Я нашёл гостиницу прошлой ночью. Ну конечно. Сакура изучала его профиль — резкий, словно высеченный из камня, нечитаемый, как древний свиток. Лицо, которое запросто можно не заметить в толпе. Но стоит ему повернуться, и ты забываешь, как дышать. — Тебе не помешает поспать, верно? Тишина. Но это был самый красноречивый ответ. Сакура снова посмотрела вперёд. Листья шелестели над головой, создавая умиротворяющий ритм. Мимо них проехала тележка с фруктами, её вёз старик, который приветствовал каждого по имени. — Он продаёт кислые персики, — прошептала маленькая девочка своей матери, когда тележка прогромыхала мимо. — От них зубы сводит! Сакура позволила звукам жизни обнять её. Позволила движению отвлечь от ноющей боли в теле — боли не от ран, а от отсутствия. Её запас чакры, когда-то такой безграничный и привычный, теперь ощущался, как кровоточащая рана. Каждый шаг — как хождение по канату. Каждый вдох — слишком поверхностный. Это была не просто усталость. Это было что-то другое, что-то более глубокое. Словно её тело забыло, как функционировать, как удерживать себя в этом мире. А Саске — всегда рядом, наблюдающий, анализирующий — уже планировал их следующий ход. Именно поэтому она поняла, что это больше не просто каникулы. Не передышка. Не ради неё. Поиск Цунаде превратился в миссию. А это означало, что Саске уже выбрал дорогу, и он не намерен сворачивать. Они добрались до гостиницы, как раз когда полуденное солнце залило город своим светом. Где-то на холме зазвонили колокола, созывая на обед. Неистовые торговцы толпились возле западных ворот с дымящимися лотками и бесконечными спорами о том, какой бульон для рамена самый лучший. Гостиница, приютившаяся между чайной лавкой и магазинчиком трав, выглядела скромно — плющ оплетал перемычку, кривая вывеска с выцветшими золотыми буквами едва держалась, а две кошки вальяжно разлеглись на ступенях, словно были здесь главными. Внутри оказалось гораздо громче, чем можно было ожидать. Не сказать, что шумно. Просто наполнено жизнью. В задней комнате кто-то яростно волочил ящики. Звенели тарелки. Курьер во весь голос кричал на лестницу, требуя, чтобы некая Маю немедленно принесла ему сандалии. Запах старой полироли для пола героически сражался с более соблазнительным ароматом мисо-бульона. А женщина за стойкой регистрации выглядела так, словно опаздывала на собственную жизнь. — Второй этаж, первая комната слева, ставни широко не распахивайте, а то ветер сорвёт защёлку, — выпалила она на одном дыхании, что-то лихорадочно записывая за стойкой. — Полотенца в шкафчике в ванной, в номерах не курить, чай — у лестницы. Да она даже не спросила их имён! Саске, должно быть, был в восторге. Ключ звякнул, упав ему в руку, но женщина даже не подняла глаз. Они нашли лестницу меньше чем за минуту. Поднялись по ней — и того быстрее. И где-то между третьей и четвёртой ступенькой Сакуру осенило. Саске не выглядел уставшим в привычном понимании. Он не спотыкался. Не зевал. Но его шаги заметно замедлились, когда лестница повернула. Его рука судорожно сжала ключ, костяшки пальцев побелели на долю секунды дольше, чем следовало. Его поза изменилась — всё ещё прямая, всё ещё собранная, но границы размылись. Меньше остроты. Больше автоматизма. Признаки были едва уловимыми. Но она знала его, как облупленного. Сакура решила не нарушать тишину. Дала им время добраться до площадки, дала ему открыть дверь, позволила звукам города утихнуть за стенами комнаты. Она не произнесла ни слова, пока замок не щёлкнул, запирая их вдвоём. — Я осмотрюсь, — тихо сказала Сакура, проходя мимо него в комнату. Когда она обернулась, он всё ещё стоял у двери, словно его тело не получило сообщения, что они в безопасности. Его глаза встретились с её взглядом — медленным, нечитаемым — и в этом мимолётном контакте она увидела правду. Он был до невозможности уставшим, чтобы сопротивляться. Затем его обувь с тихим стуком шлёпнулась на деревянный пол, а за ней последовала сумка — поношенная, закалённая в битвах — и рухнула рядом с ними в низкий провал. С мечом возникла небольшая заминка. Он потянулся к поясу одной рукой, расстегивая пряжку на бедре и освобождая всё — ножны и всё остальное — от талии. Вес переместился, когда он перехватил удобнее. Затем он подошёл к углу и прислонил меч к стене — всё так же в ножнах, всё так же безмолвный. Не на виду, но всегда под рукой. Наконец, он опустился на краешек кровати. Спина прямая. Плечи слегка сгорблены. И она села рядом, не спрашивая разрешения. Матрас прогнулся, но он даже не шелохнулся. Просто сидел, сгорбившись, и медленно проводил рукой по лицу, словно пытался стереть последние два дня со своей кожи. Сакура повернулась к нему, опираясь одним коленом о кровать. Её руки двинулись с тихой решимостью, пальцы скользили под кожаными ремнями, пересекающими его грудь. Он не сопротивлялся. Она расстегнула первую пряжку, потом следующую — каждая отдавалась тихим щелчком. Ремень ослаб под её пальцами, знакомый и тёплый от ношения. Она работала молча, костяшки её пальцев едва касались его грудины, когда она освободила последнюю петлю и сняла ремень с его плеч. — Ты собираешься поспать, — сказала она отрывисто и твёрдо. Он молчал. Она взглянула на него, будто вызывая на спор. — И я не хочу слышать никаких возражений, — добавила она. — Ты не отдыхал с тех пор, как мы приехали. И не смей говорить, что тебе это не нужно. Нужно. Саске оставался неподвижным, словно каменная статуя. Его глаза теперь были устремлены в пол, взгляд расфокусирован. Затем, тихо — едва слышно: — Не покидай комнату. Брови Сакуры удивлённо взлетели вверх, и она слегка откинулась назад, чтобы увидеть его профиль. — Что, — невозмутимо протянула она, — думаешь, продавец фруктов — суперзлодей под прикрытием? Он промолчал. Лишь слегка повернул голову, и их взгляды встретились. Прямо. Глаза все еще хранили печать усталости, но в них читалась непоколебимая серьезность. — Я серьезно. Секунда зрительного контакта, и она, фыркнув, выдохнула. — Со мной всё будет в порядке, — заявила она. — Пережила и худшее: унылый гостиничный суп и назойливого кота-детектива. Он даже не моргнул — вот уж бетонная стена! Она смягчилась, но лишь на йоту. — Я никуда не денусь, — в ее голосе проскользнула нежность, словно сталь обернули бархатом. Саске изучал её взглядом, в котором плескалось что-то нечитаемое — усталость, не позволяющая спорить, и выучка, не дающая расслабиться. Затем он молча поднялся, пересек комнату и скрылся в ванной. Дверь захлопнулась. Сакура тихо выдохнула облегченно и направилась к столику. Пока из ванной доносился ровный и непрерывный шум воды, она принялась разбирать их сумки. Карты, свитки, заметки. Знакомые предметы ложились под пальцы ровными стопками, словно успокаивая одним своим присутствием. Звук воды заполнил тишину, оставленную им, спокойный и незыблемый. Когда он вернулся, его волосы были влажными, а свежая рубашка мягкими складками облегала спину. Он двигался, как человек, смывший с себя лишь поверхностную грязь, оставив всю тяжесть где-то глубоко внутри. Тихий, размеренный, словно сдерживающий бурю. Он рухнул на кровать без единого слова — одна рука закинута за голову, другая безвольно покоится на ребрах. Его ноги все еще были напряжены, словно ожидая землетрясения. И только потом расслабились. И вот так, он отключился. Полностью и бесповоротно. Она какое-то мгновение наблюдала за ним. Дыхание выровнялось, грудь мерно поднималась и опускалась, словно он провалился в глубокий колодец сна. Не дремал. Не притворялся. Просто выпал из реальности. Сакура моргнула. Похоже, он устал гораздо больше, чем она предполагала. Его рот слегка приоткрылся. Рука на животе дернулась и безвольно упала. Даже морщинка между бровями разгладилась, и от этого что-то в ее груди сжалось от щемящей нежности. Сакура повернулась к столу, свет из окна медленно скользил по его поверхности. За стенами город жил своей жизнью. Кто-то подметал тротуар. Где-то тоскливо гавкнула собака. На бельевой веревке хлопало полотенце. Дождь грозился, но так и не начинался. Время растянулось в ту бесконечность, что свойственна только тихим послеобеденным часам. Страницы шелестели. Ветер менял направление. А Саске спал. Она то и дело косилась на него, наполовину ожидая, что он вот-вот пошевелится. Но он не двигался. Совсем, если не считать мерного дыхания. Ни намека на хмурый взгляд, ни напряжения в руках. Его тело просто сдалось, капитулировало. Часы тянулись мучительно медленно. Свет мерк. Послеполуденная истома без предупреждения перетекла в сумерки, комната погрузилась в серую полумглу. Тени удлинились на стенах, смягчили очертания мебели, окрасили стол в холодные тона. Снаружи вспыхнули фонари, и их золотистый свет замерцал сквозь ставни, словно мерцание далеких костров. Сакура откинулась на спинку стула и потерла глаза — Саске продолжал спать безмятежным сном младенца. Она тихо поднялась, собрала чистую одежду и босиком направилась в ванную. Без спешки включила горячую воду. Позволила пару затянуть зеркало, позволила себе расслабить затекшую спину. Целая вечность прошла с тех пор, как она принимала настоящий душ — такой, где никто не ждет за дверью, где можно просто закрыть глаза и остаться наедине с собой хотя бы на минуту. Жар притупил усталость в костях. Она смыла с себя засохший пот, больничный запах, ноющую боль в коленях. К тому времени, как она вышла, ее кожа порозовела от жара, а влажные волосы растрепались по плечам. В комнате почти стемнело. Лишь одинокий тусклый светильник слабо горел на стене. Уличный шум утих, превратившись в неразборчивое бормотание. Саске по-прежнему не двигался. В той же позе, на краю кровати, вытянув одну ногу и слегка согнув другую. Рука безвольно лежала на матрасе. Она посмотрела на кровать, вспоминая ту близость, в которую они погружались каждую ночь после отъезда из Конохи. Но теперь между ними возникло что-то новое, неуловимое. Поцелуй. А может, два. Или три. Раньше было так легко заползти в это пространство. Просто. Нейтрально. Но теперь она сомневалась. Не потому, что не хотела. Хотела. И хотела этой близости уже давно. Но что-то в сегодняшнем вечере казалось хрупким, нежным. Словно совместное использование одного и того же пространства означало признание того, что между ними что-то изменилось. О том, о чем они не говорили. Она переминалась с ноги на ногу, переводя взгляд с края кровати на его руку, на его челюсть, на подушку, которая, как она знала, все еще хранила слабый аромат гостиничного мыла и запах его шеи. Может, ей стоит спать на полу? Или на запасном одеяле у окна? Возможно, теперь будет безопаснее проявлять больше осторожности. Хватит, мысленно оборвала она себя. Ты ведешь себя как идиотка. Дело не в стратегии. Не в колебаниях. И уж точно не в драматизме. Это просто кровать. И он спит. А она устала. Вот и все. Она с силой выдохнула — резко и тихо, скорее для себя, чем для него, — и пересекла комнату. Стараясь не разбудить его, Сакура осторожно приподняла край одеяла и скользнула рядом с ним. Матрас прогнулся под ее весом. Но он даже не шелохнулся. Просто дышал — медленно, глубоко и ровно. Между ними оставалось небольшое расстояние. Некоторое время. Но ближе к полуночи — когда за окном стихли последние звуки уходящего дня — ее рука медленно поползла в его сторону. Неуверенно и сонно. До тех пор, пока не уткнулась во что-то твердое и теплое. В его живот, обнаженный там, где рубашка задралась. Пальцы слегка сжались. Во сне или инстинктивно, она не знала. Он вздохнул — тихо, осторожно, уже не так ровно, как раньше. Но не пошевелился. Комната затаила дыхание. Где-то снаружи ставня стукнула на ветру. И вот так, их ночь начала меняться.