О пепле и дыме

Сакура всегда отыскивала его, будто компас, верно указывающий путь к дому. Дело было даже не в битвах, где искры летят, и адреналин зашкаливает! Не только в моменты безудержного смеха, и уж точно не тогда, когда она закатывала глаза, устав от его вечного молчания. Нет, она тянулась к нему, когда внутри что-то болезненно ломалось, когда мир начинал кружить с бешеной скоростью. Казалось, какой-то древний, погребенный инстинкт безоговорочно клеймил его как «безопасное место», не допуская даже тени сомнения. А в последнее время… О, в последнее время… Саске с удивлением обнаружил, что учится отвечать на этот зов, тянуться в ответ! Настолько, что начал улавливать саму форму этого чувства — не просто физическое прикосновение, но и то особое пространство, которое Сакура для него создавала, словно выкраивала из ткани реальности. То, как она наклонялась к нему, с верой, что он тоже это почувствует — что бы там ни мерцало в глубине ее души! И самое странное, тише, чем желание, но тяжелее, чем привычка — он действительно чувствовал! Вот оно — это нечто! Даже сейчас, едва проснувшись, ощущая тепло ее руки на своем животе, он почти не напрягался. Его мысли слишком долго витали вокруг нее, словно беспокойные мотыльки, привлеченные ярким пламенем. Достаточно долго, чтобы пропустить начало дождя — пока он уже барабанил по стеклу настойчивым ритмом, заявляя о себе во весь голос! И этот звук, должно быть, потревожил ее сон. Сакура тихонько заворочалась в простынях, издавая тот полусонный звук, который иногда слетал с ее губ — не то вздох, не то слово. Ее лоб коснулся его руки, тело чуть придвинулось ближе, будто даже в бессознательном поиске чего-то важного. Ее рука слабо сжалась на его животе. Кончики пальцев все еще хранили тепло. Все еще здесь. И в нем что-то шевельнулось — тихое, простое, почти автоматическое. Он тоже еще не полностью проснулся, лишь достаточно, чтобы зафиксировать отсутствие расстояния между ними. Его рука нашла ее, словно повинуясь мышечной памяти, словно это было естественнее, чем дышать. Никакой мысли, никакого плана. Просто теплый инстинкт прикосновения, встречающего прикосновение — вот и всё волшебство! Она не произнесла ни слова. Только издала тихий, согретый сном звук — полу-выдох, полу-удовлетворение — и повернулась, медленно и полусонно, увлекая его руку за собой. Затем крепко обхватила ею свою талию, переплетая пальцы с его, прижимая ладонь к своему животу. Укрыла ее там, словно намеревалась сохранить. Словно ее тело уже решило, что он — часть уравнения, решающего все жизненные задачи. И он позволил ей. Позволил ей направлять свою руку без малейшего сопротивления, позволил ее телу притягивать его, словно оно уже знало каждый изгиб его очертаний, как старый друг. Они двигались вместе, медленно и наполовину во сне, пока не нашли положение, исполненное тихого, совершенного смысла — ее спина к его груди, изгиб ее ног, прилегающий к его, как мышца к мышце, дыхание, синхронизирующееся без малейшего усилия. Словно их тела уже бывали здесь не раз и не два! Словно они помнили то, к чему их разум только приближался, словно у разгадки оставалось совсем немного. Но затем Сакура снова пошевелилась, ровно настолько, чтобы устроиться еще удобнее. Ее пальцы задели его, пробуждая его еще сильнее. В комнате царил полумрак, воздух был густым от сна и свежего дождевого бриза. Ее волосы теперь мягко скользили по его лицу, пряди цеплялись за скулу, щекотали подбородок. Он выдохнул медленно, стараясь не совершать лишних движений. И вдруг он осознал, что она теплая! Её тепло, прижатое к нему по всей передней стороне — мягкая кожа, ровное дыхание, их руки, все еще переплетенные между ними. Его тело зарегистрировало это чувство раньше, чем его мысли — вот что значит довериться своим ощущениям! Просто осознание. Тихое, но такое всеобъемлющее, что наполняет грудь и оседает за глазами, готовое вырваться наружу слезами нежности. Саске всегда считал, что он выше всего этого — выше этих сантиментов, выше этой лирики. Дело не в сексе, не в прикосновениях — не в их механике. Это никогда не было для него загадкой. Он вырос в клане, где слишком много двоюродных братьев, слишком много дядей, слишком много шиноби со слишком богатым опытом сделали эти вещи общеизвестными еще до того, как он успел ими поинтересоваться. Он помнил, как старшие говорили об этом — тихо, полусмеясь, между миссиями или после тренировок, когда думали, что никто не слушает. О том, как они говорили об определенных ночах, об определенных моментах. Определенных кроватях. О том, как холод превращался во что-то совершенно иное, когда ты был достаточно уставшим, когда миссия затягивалась, или когда твоя команда была хорошей, а твое тело болело от усталости, и все это вместе казалось предвкушением чего-то большего! Они говорили об этом, как о неизбежности. Что независимо от того, насколько острым был кунай, насколько серьезной травма или насколько высоки ставки, люди всегда найдут свой путь к этому. Потребность в этом. Тепло. Притяжение. Временная гравитация чьего-то чужого тела рядом с твоим. Вот что заставляло их двигаться вперед! И он помнил, как думал — какая нелепая трата времени! Не осуждение, ни в коем случае! Просто дистанция, как будто это было то, без чего он мог обойтись, что мог пропустить, избавить себя от ненужных отвлечений. Он не был создан для такой мягкости. Или, по крайней мере, так он думал до этого момента. Потому что вот оно! А он не гнался за этим. Не планировал. Даже не хотел этого сознательно. И все же — ее пальцы переплетены с его. Ее тело теплое и дышащее, уютно прижато к его, словно ему там самое место. И в его голове не было ни одной острой мысли! Ни о миссии, ни о клане, ни об отце, ни о том, какие холодные испытания принесет ему завтрашний день. Ничего! Он просто был здесь. Дышал медленно. Позволял ей занимать место, не претендуя на большее. Позволял себе хотеть этого, вот и всё. И это должно было стать концом — просто тепло и неподвижность, и тихий шелест дождя, нежно ласкающего стекло. Но это не было концом. Потому что затем они снова пошевелились друг о друга — когда близости стало мало. Когда прикосновение кожи и общее тепло начало не успокаивать, а бередить. Это было едва заметно. Всего лишь смена дыхания, мягкий выдох, когда Сакура глубже устроилась в нем. Но это движение еще сильнее притянуло ее тело к его, ее поясница уютно расположилась в изгибе его бедер, а ее рука слегка поправилась поверх его. И что-то в этом движении — медленном, неторопливом, бессознательном — перевесило чашу весов в неведомом направлении. Он почувствовал, как что-то опустилось за его ребрами, словно тяжелый груз. Его рука, все еще зажатая под ее, мягко распласталась по её животу, вопреки всем законам логики и разума! Открытая, плоская, устойчивая. Кожа к коже. Сакура не вздрогнула и не отстранилась. Вместо этого её тело изогнулось еще сильнее в его сторону, словно в поисках еще большей близости — предел был не достигнут! И тогда он позволил своим пальцам погрузиться в изгиб ее талии, его ладонь плотно и тяжело легла на обнаженное тепло ее живота. Тогда он вдохнул ее. Сначала его встретил запах ее волос — легкий оттенок мыла и что-то теплое под ним, что он не мог определить, но знал, что это — она. И тут ее рука накрыла его ладонь. Не сжала в тиски! Просто медленный, как у ленивца в меду, танец пальцев — ласковое касание костяшек, легкий нажим на большой палец. Словно до нее, наконец, дошло!. Не то чтобы проснулась окончательно, но и не дрыхнет в коматозе. Тепло между ними клубилось, как дым из кальяна — густое, ровное. Без паники! Просто земное притяжение в действии. Его большой палец, повинуясь какой-то неведомой силе, скользнул по краю ее ребер, туда, где кожа превращалась в шелк, нагретый солнцем. Медленное путешествие по кости и теплу, с таким давлением, чтобы воздух между ними завибрировал, как струна. Она даже не дернулась! Вот это выдержка! Тогда он наклонился… микроскопически! И коснулся ее плеча кончиком носа — нежно, как бабочка крылом. Почти лениво, словно решил притвориться, что случайно. Это движение едва поколебало галактику между ними. А потом в игру вступил его рот. Медленное, обжигающее скольжение по плечу. По обнаженной коже, туда, где ее — его — рубашка решила закатить вечеринку, сползла пониже. Сначала лишь дыхание, как обещание рассвета, затем губы — прижались к ее изгибу, влажные и невесомые. Полные невысказанных признаний и самых дерзких желаний. И тут она издала звук! Тихий. Сонный, словно ворчание плюшевого мишки. Дыхание, застрявшее в горле, будто решило поиграть в прятки. «…Мм», — прошептала она, почти неслышно — скорее мысль, просочившаяся сквозь ткань реальности, чем звук. Медленно разливающаяся по ее груди. Просто что-то мягкое и реактивное, словно тепло его рта мгновенно растворилось в ее кровотоке. Ну, или как будто она только что выпила чашку горячего какао! Ее пальцы сжались вокруг его сильнее. Не хватка бульдога, нет! Просто небольшой изгиб, как якорь, брошенный в бушующем море. Чтобы удержать его там. И Саске — о чудо! — не отстранился. Не заговорил. Даже глаза не открыл! Парень явно знал толк в наслаждениях. Он позволил своим губам слегка приоткрыться, и его язык последовал за ними — медленно, как улитка, ползущая к своей мечте, и чертовски намеренно. Теплое, тихое движение по той же полоске кожи, которую он поцеловал. От плеча до ключицы, еле касаясь колдовской ямки. Она ахнула! Ой, нет, это было не аханье, просто вдохнула! Не резко, не испуганно. Просто сдвиг в дыхании — длиннее, глубже. Затем ее нога, будто обрела собственную волю, двинулась вдоль его ноги. Плавно, словно танцор, и неторопливо. Поглаживая линию его голени, от икры до лодыжки, будто она аккомпанировала рту своим телом. Тепло в его груди растянулось шире, словно воздушный шарик. Ушло ниже. Оно медленно, густо свернулось в нем — как дым от костра или что-то сказочно сладкое — цепляясь за каждое место, где ее тело касалось его. Он позволил этому. Позволил осесть. Позволил гореть. Она молчала, и он тоже. А зачем слова? Тишина вмещала все — желание, согласие, осознание — все переплелось в едином дыхании и медленных движениях. Его рука оставалась на ее животе, но пальцы, словно почувствовали жажду приключений, снова сдвинулись, более твердо скользя по ее коже, кончики пальцев двигались внутрь, вниз. Совсем немного. Ровно настолько, чтобы снова почувствовать трепет в ее дыхании. И ее нога, как заправский альпинист, погладила его во второй раз. Теперь медленнее. Ближе. Как вопрос, написанный на языке тела. И он уже отвечал на него, и ответ этот был более убедительным, чем любой довод юриста. Его рот опустился ниже по ее плечу, губы приоткрылись, дыхание теплое, язык скользил медленными, открытыми движениями, которые скорее пробовали на вкус, чем целовали. И пока его рот путешествовал, путешествовала и ее рука. Плотно сжимая его пальцы, она подтолкнула его выше — не торопила, а просто намекала, что вот теперь туда. Направляя его вверх, через склон ее ребер, пока его ладонь не встретила теплую кривую чуть ниже ее груди. Он выдохнул в ее кожу и позволил своей руке остаться там, с ее пальцами поверх его, пока его губы продолжали двигаться — теперь у стороны ее шеи, чуть ниже уха. Кожа там была теплее. Мягче. Она прижалась к нему в тихом ответе. Ее бедра слегка перекатились, и ее грудь поднялась в его ладонь — словно она хотела, чтобы он почувствовал, а не просто коснулся. И он почувствовал. Ее форму. Ее тепло. То, как все ее тело словно открывалось ему дюйм за дюймом, без единого слова. Ох уж эти женщины и их загадочные способы общения! Ее дыхание перехватило. Просто тихий вдох, словно она ждала именно этого момента, как ждет полнолуния оборотень. И вместе они прижались еще ближе. Не до хруста костей! Ровно настолько, чтобы космос между ними перестал существовать. Его ладонь скользнула вверх, медленно и уверенно, ее пальцы все еще переплетены с его — все еще направляя туда, куда она хотела. Они пересекли мягкий холм ее груди, и он взял ее в руку, полностью — пальцы расправились, большой палец скользнул по вершине, где ее сосок уже затвердел от предвкушения. Он обхватил ее открытым, намеренным давлением, тепло его ладони глубоко погрузилось, и он снова провел по ней, ровно настолько, чтобы ее дыхание стало рваным, как старая простыня. Ощущение окатило его, словно лавой. Теплое. Тяжелое. Умопомрачительно реальное. Он женат. Ах да, нет. Ее тело было мягким под его прикосновением, но тепло было твердым, как утренний стояк — немедленным. Оно осело под его кожей, вниз в его живот, что-то тихое и ошеломляющее расцветало низко в его позвоночнике, словно там поселился фейерверк. Тогда она издала звук — слабый выдох, почти вздох. Не восторг. Не протест. Просто честность, освободившаяся из плена. И он держал ее, больше не думая! Инстинкт взялся за дело. Его рот оставался у ее шеи — все еще открытый, все еще теплый — теперь опускаясь ниже, к основанию ее горла, пробуя ее на вкус медленными, устойчивыми движениями. Сначала язык. Затем губы. Затем дыхание. Она улыбнулась — маленькой, беспомощной улыбкой, словно она расцвела там только для него, как редкая орхидея в тропическом лесу. И ее тело двигалось вместе с его. Словно она уже знала, куда это все идет, и заранее прочитала последний абзац. Словно она ждала, когда он догонит ее, перегонит и увезет в закат. Рука под ее рубашкой двигалась медленно — скользя теперь выше, по возвышению ее груди, вдоль края ее грудины, к основанию ее горла. Словно рука опытного скульптора, создающего шедевр. Она выдохнула, когда он достиг ее ключицы — плечи слегка приподнялись под медленным движением его ладони. А затем ее пальцы, как лианы, свернулись в руке, которая держала ее, ногти впились — не чтобы остановить его, а чтобы тянуть к себе, как магнитом. Чтобы повернуть ее тело в его, словно это было единственное место, куда ей осталось идти, будто она всю жизнь ждала именно этого. Она сдвинулась на спину ровно настолько, чтобы перевернуть мир с ног на голову. Скручивание позвоночника, ее нога касается его, живот поднимается под подолом ее рубашки, которая теперь задралась — открывая больше кожи, чем прикрывала. Ну, собственно, для этого рубашки и придумали, чтобы их снимать. И он двинулся вместе с ней. Сместился вверх и над ней, теперь наполовину над ней, одно предплечье упирается в кровать рядом с ее ребрами, другое скользит под мягкое падение ее рубашки, чтобы лечь поперек ее груди — его ладонь широко распластана, большой палец мягко касается колдовской ямки у горла. Затем последовал его рот. Все еще открытый. Все еще медленный. Он поцеловал сначала под ее челюстью — язык коснулся мягкого угла там — затем снова опустился ниже, к стороне ее шеи, где она была теплая и обнаженная и позволяла ему это. Полное согласие по всем пунктам! Ее дыхание перехватило. Одна нога слегка приподнялась вокруг его. Ее бедро закатилось в его. И его рука у ее шеи — все еще нежная, все еще открытая — наклонила ее ровно настолько, чтобы его рот мог прижаться к тому мягкому месту под ее ухом, где по слухам живут все самые сокровенные секреты. Она потянулась вверх. Пальцы медленно и уверенно вплелись в его волосы, словно она уже знала, куда им нужно, будто они были предназначены друг другу. Ее ногти скользнули по его скальпу, и дыхание, которое он сдерживал, выскользнуло в ее шею — горячее, открытое, выдав все его секреты. А снаружи… Дождь, наконец, сошел с ума и вошел в полную силу! БА-БАХ! Уже не шепот листьев и не романтика, а устойчивый ритм барабанной дроби по стеклу, словно небеса решили перевернуться и излить всю свою страсть в тишину вокруг них. Его нога, как будто обладала собственным разумом, скользнула между ее — легко, инстинктивно — словно ее тело уже освободило для нее почетное место. Ее колено поднялось выше вокруг его бедра без раздумий, бедра наклонились в его с мягким, совершенно естественным давлением. Их тела притянулись ближе, бедра соприкоснулись, затем прижались, тепло между ними нарастало медленными, непрерывными волнами, как будто вскипал чайник. Не нежно, не совсем. Это было густо. Тяжело. Томительно. Жарко. Но в конце концов… Тепло изменилось. Не только между ними. В ней! Она была будто раскалённая до красна лава горячей! Тревога! Его брови сдвинулись, прежде чем он успел даже подумать, чтобы спросить, как суслик при виде хищника. Его тело отреагировало первым, инстинкт сработал как сигнализация, сильно надавливая за глазами. Он слегка отстранился, но всего лишь настолько, чтобы увидеть ее лицо. Чтобы удостоверится, что все под контролем. Ее глаза были полуприкрыты — зеленые и затуманенные, словно смотришь сквозь запотевшее окно. Капля пота, как бриллиант, сверкала на ее виске. Ее губы приоткрылись, словно она собиралась что-то сказать, но ей не хватило дыхания, чтобы закончить, как будто она пыталась пробежать марафон. Сакура, — пробормотал он. Ее зрачки были огромными, как у кошки в темноте. Ее лицо побледнело под румянцем страсти, как будто она увидела призрака. И ее дыхание… Было… НЕПРАВИЛЬНЫМ. Ой, что-то тут явно не так! Поверхностный. Хрип, словно комната запылилась у него в груди. Эй— Его рука — смелая разведчица — приземлилась на ее щеку, большой палец дразнил висок. — Ты как? Она моргнула, будто просыпалась от вечности. Рот приоткрылся, как врата в неизведанное. Я— Голос — жалкий птенец, выпавший из гнезда. И вот она, предательская отметина! Темная, влажная, словно кто-то пролил чернила прямо на холст ее кожи—змеящаяся вверх по шее, игриво прячущаяся под челюстью. Вены? Ветви? Да что это, черт возьми, такое—неправильное, пульсирующее, живое. Сакура— Губы дрогнули, дыхание — нитка, оборванная ножницами, — но звука не было! Тишина кричала громче слов. А потом— Глаза дернулись в конвульсиях. Щелк! Закрылись. Финита ля комедия? Капля багрянца нахально выросла под носом, как налившаяся кровью вишня, и лениво потекла вниз по изгибу рта—медленно, тихо, отвратительно-прекрасно. Желудок Саске совершил акробатический трюк высшей сложности—в самый миг перед тем, как капля достигла подбородка, словно нырнула в бездну. Все замерло. Дыхание, затаившееся, как трусливый зверек, кровь, все еще теплая, словно воспоминание о солнце, его рука, окаменевшая в объятии. Даже воздух, казалось, набрал вес, густел и тянулся, словно мир застыл в ожидании развязки. А затем— Чакра вырвалась из нее, как джинн из бутылки, как разъяренный бык из хлева, как школьник из класса в последний день. Яростная. Взрывная. Слишком быстрая, чтобы глаз успел моргнуть. Ни нарастания, ни предупреждения, ни даже намека на приличие. Просто чистейшая детонация—волна силы, такая мощная, что стены содрогнулись, пол затрещал, а сам воздух взвыл от ужаса. Саске отреагировал на автомате. Руки стиснули ее, мышцы взвыли от напряжения, тело выгнулось дугой, чтобы защитить—удержать—но это было все равно, что пытаться остановить цунами чайной ложкой. Ничто не могло это удержать. Комната сошла с ума. Чакра ударила, как ведро ледяной воды в лицо—словно сам воздух лопнул с перепугу. Давление сжалось внутрь, атмосфера вокруг них сплющилась, словно пыталась спрятаться, и на секунду, от которой перехватило дыхание, реальность поддалась—исказилась под напором безумной силы, вырвавшейся наружу. Затем окна сдались — все разом—осколки хлынули внутрь с таким визгом, что заложило уши, буря лезвий, танцевавших в темноте, словно стая разъяренных пчел. Зазубренный обломок прорезал щеку Саске, словно непрошеный автограф. Кожа взмолилась о пощаде, боль вонзилась, как игла. Кровь хлынула в рот, горячая, металлическая, словно расплавленное железо. Крик вырвался из стропил, пронзительный и пустой, будто душу вытряхнули наизнанку. Не ее. Не его. Что-то постороннее. Что-то, что явно откололось от другого измерения, потерялось по дороге. Лампы взорвались, словно испугавшись собственной тени —свет разбился, как карточный домик. Потолок рухнул. Матрас под ними треснул по швам, словно разверзлась преисподняя. Половые доски завыли, как старые ведьмы. А звук— Это уже не был звук. Это было столкновение, мутировавшее в какофонию. Давление настолько плотное, что вибрировало в костях, проникало под эмаль зубов, трещало в основании черепа, словно громкая музыка в тесной голове. Он зажмурился—слишком поздно. Свет врезался в закрытые веки, словно непрошеный гость. Вспышка белой агонии взорвалась в сознании, и боль пронзила виски раскаленной спицей. Он попытался вдохнуть—тщетно. Ни глотка воздуха. Только жар и пыль, вонь дыма и крови, чакры, настолько густой, что душила изнутри, словно инопланетный паразит. Комната складывалась, словно оригами. Искажалась. Обрушивалась внутрь, словно больше не могла вместить и части ее. Словно она оказалась слишком большой для этой маленькой, жалкой реальности. Он потерял связь с реальностью. Перестал понимать, что ломается—дерево, кость, она, он. Какая, к черту, разница?! Кровь, скользкая на руках, утратила ощущение влаги. Хватка ослабевала, словно предатель. Равновесие уплывало, как песок сквозь пальцы. Он не понимал, чей пульс отстукивает бешеной чечетку—ее? Или паника, превратившая его в живую ударную установку? Он собрал остатки воли в кулак и попытался открыть глаза—всего один раз. И это было равносильно самоубийству. Свет. Шум. Цвет. Неправильный. Вырвиглазный. Кощунственный. Он жег череп, как напалм по нервам. Молния, пляшущая под кожей. Глаза в панике захлопнулись, но было уже поздно. Ущерб необратим. Мозг бастовал. Зубы ныли. Внутренняя часть черепа пульсировала, как перегруженный барабан. Чакра не унималась. Она взметнулась. Давила на комнату, как всемогущая рука, сокрушая все до плотной, раскаленной материи. Его хватка дрогнула. Зрение меркло, уплывая в водоворот. Он не мог вспомнить ее имя. Не мог разобрать ни звука. Только давление. Давление и боль. И тут его тело объявило забастовку. Щека с глухим стуком врезалась в матрас рядом с ее горлом. Что-то воткнулось в плечо, словно предательский кинжал. Ртом наполнялась кровь, как дешевым вином. Все пылало. Все кружилось. Последнее, что он почувствовал, —это ее: все еще горящую, все еще дрожащую в его руках, все еще исторгающую что-то древнее и яростное в этот мир. А затем— Темнота. Смерть, в понимании Саске, никогда не появляется с фанфарами. Не падает, как метеорит, не извергается, как сорвавшееся с цепи дзюцу. Она подкрадывается тихо, как вор. Медленно. Через позу. Через ткань. Через воздух. Он распознал ее впервые в том, как его мать тянулась к шкафу. Без спешки. Без драмы. Двигалась, как всегда — уверенно, собранно, руки обращались бережно с хлопком и кедром. Вот как он узнавал, что кто-то покинул этот мир, отправился в цифровой запой в лучшем из миров. Не потому, что кто-то шептал имя. А потому, что доставали черные юката—те, что пылились в шкафу, ждали своего часа, те, что надевали лишь тогда, когда кто-то не возвращался. Аккуратно сложенные. Без единого узора. Невесомые на ощупь, но тяжелые в комнате. Такова была смерть в клане Учиха. Она не стучится в дверь. Она разворачивается, как старая карта сокровищ. Горе — не балаган, а тщательно выверенная система. Архитектура. Хореография, пропитанная благовониями и шагами. Ты облачаешься в черное. Ты сжигаешь сандал. Ты преклоняешь колени с прямой спиной, словно аршин проглотил. Ни слез, ни воплей. Никакого балагана. Ты просто склоняешь голову в знак уважения. Ты разливаешь чай, словно прислуживаешь самой смерти. Ты ждешь, пока она насытится. И тишина— Эта тишина не пустота. Она — принудительная, будто затишье перед бурей, будто приказ заткнуться. Впервые Саске столкнулся со смертью, когда она прибыла, закутанная в туман, словно робкий любовник. Настоящий туман. Липкий, словно заблудившийся призрак, ищущий дорогу домой. И тишина. Не чистая, вымуштрованная, которую клан Учиха заставлял уважать, словно неприкосновенную святыню. Эта тишина была тяжелее свинца. Неструктурированная. Неправильно заполняла легкие, оставляя слишком много места для кошмаров в голове. Но где-то там были голоса—плавали, как обрывки радиосигналов в чужой вселенной. Какаши. Наруто. Слишком далеко. Слишком искаженно, словно их похитили инопланенетяне. Словно доносились сквозь стену, или из-под воды, или из мира, в который ему больше нет входа. Саске помнил только, что стоял. Просто стоял, как пень посреди выжженного поля. Все его существо застыло, будто превратилось в ледышку. Мир вокруг двигался, а он — нет. Он не чувствовал ног, словно они ему больше не принадлежали. Но его руки— Его руки были полны. И тяжелы, будто он держал на руках всю вселенную. Он держал ее. Она была маленькой, словно уменьшилась в размерах. Меньше, чем он помнил, словно превратилась в куколку. Ее тело обмякло на его груди, словно тряпичная кукла, кровь впиталась в рубашку, словно она пыталась защитить его от чего-то неведомого. Конечности остывали с каждой секундой, словно их вытащили из морозилки. Голова откинулась назад, словно порвалась нить. Но его поразила не кровь и не жуткий угол. А отсутствие. Звенящая пустота там, где раньше пульсировало ее присутствие. Словно ее выключили из розетки. Невыносимая легкость ее тела—словно что-то жизненно важное испарилось, оставив после себя лишь оболочку. Словно это больше не она вовсе, а всего лишь контур. Тень. Вес без тепла. Пустой сосуд. И это было самым сердцем тьмы. До чего же безмолвной она стала… Ведь искрилась же, чертовка! Гремела, как барабан! Молнией металась! Острая, как бритва! А теперь— Пустота. Абсолютная, могильная. Ни единого вздоха. Даже мускул не дрогнет! Чакры — и той не слышно, чтобы под кожей жужжала! Только тишина. Липкая, как смола. Давит в грудь, будто въедается в кости, собирается там жить вечно. Будто выселяет тебя из твоего законного тела, паразит этакий! Кто-то прошептал ее имя, словно заклинание. Кто-то коснулся его плеча — наверное, чтобы убедиться, что он еще не окаменел от горя… Но он будто оглох! И ослеп! И вообще, как будто его вынули из розетки! Слова пролетали сквозь него призрачными тенями, как туман в лунную ночь. Тонкие, как паутина. Невесомые, как бабочкины слезы. Бессмысленные, как спор о том, какой вкус у воды. Они его не задевали. Да что там, вообще никто не задевал! Он был словно призрак на собственных похоронах! Где-то… в другом месте. В бездне тишины. И она была глубокой, как Марианская впадина. Холодной, как сердце бывшего. Это была та самая тишина, которая зудит в костях перед грозой, как его учили, та самая, от которой волосы встают дыбом, а мурашки бегают, словно всполошенные тараканы! Он смотрел на ее лицо — волосы, слипшиеся от крови, рот чуть приоткрыт, будто хотела что-то сказать, да забыла, кожа уже теряла свою живость — и тут его, как говорится, торкнуло. Словно курок, нажатый призрачной рукой. Ни львиного рыка, ни душераздирающего вопля. Только тихий, зловещий щелчок. Как стекло, хрустящее под ледяным дыханием зимы. Как что-то древнее, задремавшее в его ДНК, проснулось и потянулось. И зевнуло так, что мир содрогнулся! И тут началось— Свет. Или не свет? Цвет. Или не цвет? Мир обострился до тошноты! Ярче, чем кислотный трип! Края чересчур четкие! Тени — гуще ночи! Каждая линия ее лица, каждая алая дорожка крови, стекающая из раны, каждое мимолетное шевеление в тумане — все врезалось в его память, словно татуировка, выжженная раскаленным железом! И затем— АДОВА БОЛЬ! Шип за глазами — раскаленный добела, взрывающийся фейерверком. Бум! Он стиснул зубы так, что челюсть заболела! Дыхание замерло в горле, словно птица, попавшая в силок! Это не ярость. И даже не горе. Это — ясность. Беспощадная, кристально чистая ясность, как удар молнии в ночи! Зрачки сузились до булавочных головок! Зрение исказилось, словно в кривом зеркале. И затем—КРАСНЫЙ! Первая томое. Вращается, как пропеллер вертолета, уносящего в безопасное место от всего этого кошмара! А потом вторая— Защелкнулась на месте, словно всегда там была и просто ждала своего часа, как заначка на черный день! Мир замер, как олень перед фарами. А затем… РАСКОЛОЛСЯ К ЧЕРТЯМ СОБАЧЬИМ! Пробуждение Он, конечно, слышал легенды. Шепот украдкой, как будто боялись, что подслушают стены. Истории, рассказанные вполголоса за остывающим чаем и объедками на тарелках. О том, как первый раз — это всегда словно роды! Адская боль! И что-то после этого остается позади, словно вырванный с корнем зуб! О том, как Шаринган приходит с привкусом крови во рту и звоном в ушах, как от взрыва! Он думал, что понимает, но, черт возьми, он НИЧЕГО не понимал! Потому что ни одна история не могла подготовить его к тому, что он почувствовал, увидев, как она умирает! Этого было достаточно, чтобы земля треснула под ногами! Достаточно, чтобы его внутренности перевернулись, завязались в узлы и протестовали против такого зверства! Сила пришла не как дар — как проклятие! Как горе и инстинкт и что-то еще более древнее, чем оба вместе взятые, пробивающееся сквозь ребра и открывающее его глаза изнутри, словно взрывом! Это была боль! Жар! Это было осознание — мгновенное, как удар хлыста, и злобное, как укус кобры — что она для него значила гораздо больше, чем он думал! Что он заботился о ней сильнее, чем ему позволяли! И это осознание высвободило нечто невообразимое! Чакра затопила его с такой скоростью, что казалось, будто у него выросло второе сердце, которое бешено колотилось в унисон с первым, устраивая в груди настоящую дискотеку! И все замедлилось— Но не так, как будто время растянулось. А так, как будто остановились последствия! Кровь, капающая с ее рубашки, будто застыла в воздухе, как капли рубинового желе! Туман, играющий в ее волосах, как призрачные пальцы! То, как ее тело безвольно обмякло в его руках, как будто все еще решало, стоит ли уходить в этот мир иной! А затем— ВЗДОХ! Едва слышный, слабенький, словно писк комара! Ее грудь приподнялась. Один раз. Очень неглубоко. Он бы и не заметил, если бы не Шаринган! Он увидел! Не с надеждой, как романтический дурак! Не с верой, как наивная овечка! Но с проклятой точностью! Со способностью разглядеть трепетание умирающего воробья, сосчитать удары в легких умирающего! Она снова дышала! И в этот миг — в эту одну-единственную, бесконечную секунду — он поклялся, что это исходит от него! От бури чакры, которую он излучал, как атомный реактор! От того, как его руки сжали ее, как печать, оберегающая от самых темных сил! От того, как его сердце только что разорвалось прямо на глазах у изумленной публики — то есть, у него самого! Конечно, это было не так. Он узнал об этом позже. Она выжила, потому что ее тело отчаянно боролось за жизнь! Потому что прибыли медики! Может быть, из-за слепой удачи! Но в тот момент— Он чувствовал, что она дышит, потому что он этого хотел! Потому что часть его, которая только что пробудилась — ужасающая, бездонная, живая — отказывалась отпускать ее! НИ ЗА ЧТО! Он никогда ей не говорил. Ни разу. Даже шепотом. Ни в последующие годы, ни когда они оставались наедине, ни когда ее рука случайно касалась его, вызывая пожар под кожей, ни даже когда она смотрела на него так, словно и без того все знала! Он никогда не произносил этого вслух. НИКОГДА! Что в первый раз, когда его Шаринган открылся — по-настоящему, во всей красе — это произошло из-за нее! Из-за того проклятого дня! Из-за мгновения, когда он подумал, что она ушла навсегда! У каждого была собственная версия. Клан шептался о кровных узах и неминуемом! Старейшины кивали понимающе, как мудрые совы, и говорили о силе, рожденной из боли! Его имя передавалось из уст в уста дядями и тетями с плохо скрываемым одобрением! «Конечно, случилось! Конечно, теперь он такой же, как и мы!» Они видели в этом пройденный обряд инициации! Мальчик, помеченный травмой, превратился в ценный экспонат! Но они, болваны, ничего не знали! Не знали правды! Не знали, какой формы было его горе! Не знали имени девочки в его объятиях! Не знали той всепоглощающей тишины, которая наступила после! Они думали, что это пришло от насилия, как обычно и бывает! От смерти! Но она не умерла! Вот то, что он никогда не мог объяснить! И то, что он не хотел объяснять! Потому что сила, которую они так прославляли — то, перед чем они преклоняли колени — она пришла от нее! И он не собирался им это отдавать! Не позволит превратить это в клише, канонизировать и пересказывать, преобразив в горькую легенду! Он не осквернил бы ее память этой историей! Не позволил бы ей смотреть на него и видеть… цену, которую пришлось заплатить! Даже если именно в тот миг все для него переменилось! Даже если это сделало его тем, кого они, наконец, заметили! Наконец, назвали по имени! Наконец, стали бояться! Он нес это в себе, как страшную тайну. Знание того, что в тот день, когда он чуть не потерял ее, в нем все распахнулось, как врата ада! Что его глаза открылись лишь потому, что он не мог вынести саму мысль о мире без нее! Что первое, что он увидел этими безумными глазами — была она, неподвижная, словно статуя! А второе— Ее снова вернувшееся дыхание! Удар Он вернулся резко, словно пинбол в автомате! Ни плавного перехода, ни нежного угасания воспоминаний. Просто УДАР! Его разум выбросило вперед, как из рогатки — из тумана из крови из памяти— И врезало в череп с силой разъяренного быка! Тело ломило адски, боль пульсировала в каждой клеточке! Кричала в плече! В ребрах! В челюсти! Стекло, впившееся в кожу, жгло и кололо! Кровь во рту! Кровь на спине! Кровь, пропитавшая матрас под ним, словно он истек кровью за всю планету! Его щека оторвалась от расколотого дерева, когда он заставил себя подняться! Мышцы горели, спина взвыла, как старый пес! Он не дышал! Не думал! Он просто двигался, как зомби из фильмов ужасов! Потому что он увидел ее! Лежащую там! Тихую! Слишком тихую! Ее лицо было чуть повернуто в сторону, испачканное кровью, белое, как мел… Но, что хуже всего, помеченное! Черные письмена змеились от шеи, извиваясь вдоль челюсти, расползаясь по щеке, словно вены, намалеванные дрожащей рукой безумного художника! Линии слабо пульсировали, словно были еще живы — словно еще не закончили свое гнусное дело! Ее волосы слиплись влажными комками и прилипли к щеке и виску, там, где черные метки впивались в кожу! Ее губы были приоткрыты, как будто она сейчас что-то скажет… А он, черт возьми, ничего не слышал! В ушах стоял звон! Да нет, не звон — рев! Словно мир все еще пытался разорваться в клочья прямо вокруг него! Стены были покрыты трещинами! Потолок угрожающе накренился и готов был обрушиться в любую секунду! Окон не было, словно их вынесло взрывом! Дождь хлестал внутрь, как будто само небо решило устроить потоп! Но ничего из этого не имело значения! Только она. Сакура. Не дышит! Или дышит так слабо, что этого не видно! Это происходит снова! И ужас — настоящий, леденящий кровь ужас — вонзился в него, как удар молнии! Он подполз к ней, словно раненый зверь. Полз по крови, стеклу и мокрому белью, отталкивая колючее дерево дрожащими руками! Сломанные балки царапали и рвали кожу, словно когти демона! Раны кровоточили сильнее с каждым движением! Боль была ослепляющей — но он приветствовал ее! Хохотал ей в лицо! Потому что он должен быть в сознании! Здесь и сейчас, чтобы это сделать! Его рука коснулась ее лица. Холод! Нет! Тут… Его глаза налились кровью! Снова! Не вызваны — выпущены на свободу! Они загорелись, как адское пламя! Три томое закружились в диком танце — —пока не слились в огненный водоворот, размазывая красный по черному, как чернила в воде! Изогнутые линии разрывались, образуя формы, которые ни один смертный не должен видеть! Горячие слезы текли от его ресниц по щеке, размывая пепел и дождь! Он не моргал! Не говорил! Он просто смотрел на нее! Изучал каждый сантиметр ее кожи! Лицо, грудь, горло! Отслеживал мельчайшие движения, будто эксперт-криминалист! Читал ее неподвижность, как секретный код! И он не остановится! Пока она не вздохнет! Правильно! Не дернется! Не судорожно всхлипнет! Вздох! Настоящий! Полные легкие! Сердце бьется в унисон со вселенной! Пока она не вернется к нему! И ему плевать, если он снова потеряет сознание! Плевать, если он истечет кровью прямо здесь, на ее простынях! Он будет смотреть, как она снова живет! Даже если это убьет его! Даже если придется разорвать мир на куски и своим собственным дыханием вдохнуть в ее тело жизнь!