О пепле и дыме

Она не шла. Сакура это нутром чуяла. Ни шагов. Ни касания земли. Ноги — предательски чужие придатки, понятия не имеющие, где пресловутая твердь земная. Тело болталось, словно тряпичная кукла — то ли невесомое, то ли чугунное, застрявшее между «подхватили на руки» и «безвозвратно потеряли». Между небом и, собственно, кожей… Её несли. Эта шальная мысль пробивалась сквозь статику, где-то глубоко под оглушительным звоном в ушах и грохотом в черепушке. Железная хватка: одна рука под коленями, вторая впилась в спину. Давление? Да это какой-то гидропресс! Кости протестующе скрипели, плечо угрожающе близко к груди, а лицо уткнулось во что-то нестерпимо горячее — обжигающее, словно раскалённая сковородка, даже под этим адским дождём… Да. Шёл дождь. Великий потоп, не иначе! Когда он начался? Кажется, он был всегда. Мир — вечно мокрый, ледяной, громогласный. Звук был пыткой. Мир утонул в оглушительном рёве, а на авансцене остались лишь отвесные струи воды, яростно хлещущие по черепушке, ресницам, губам. Рот приоткрылся в беззвучном крике, и предательская влага, не церемонясь, проникла внутрь. Сакура не успела опомниться, как противная жидкость коснулась языка. Рефлекторный глоток! И тут же — вкус металла. Жар. Кровь?! Да ладно! Опять?! Кровь. Чёртова кровь! Точно! Из носа хлестало, как из ведра. Это она ещё помнила. Миг до того, как свет погас, до того, как лёгкие сложились, как оригами, до… До. Метка. Адская боль. Чакра, взбесившаяся, как рой разъярённых пчёл. Всё это вместе взятое! Чёрный взрыв под кожей. Крик, так и не родившийся на свет. Руки Саске где-то на её лице, на шее. Голос, произносящий её имя так, словно… Её совершенно точно несли. Тело снова подбросило. Подняли выше. Саске прыгнул — или мир с треском обвалился. А, может, и то, и другое в ядерной смеси. Воздух драл кожу, словно когти голодного зверя, сдирая тепло с мокрых мышц. Руки безвольно мотались, костяшки фанатично царапали что-то шершавое. Крыша? Дерево? Кто разберёт в этом безумном балагане! Она понятия не имела, где они. Она не знала, кто их видел. Кто сейчас отчаянно пытался догнать. Кто уже навеки отправился в объятия Морфея. Потому что кто-то кричал. Или ей почудилось. Звук пробивался сквозь пелену — истошный вопль, пропитанный паникой, жутким страхом и… — У неё кровь… — Метка… — Отойди от… А потом — зловещая тишина. Исчезли, словно шагнули в жерло вулкана и забыли вернуться. Она не видела этого. Да и не нужно. Чакра Саске говорила за себя. Бурная, пульсирующая, огромная, она расцветала вокруг него, словно ядовитый цветок, живущая какой-то тёмной жизнью, которой лучше бы оставаться в тени. Не пробуждённая вот так. Не когда на губах ещё алеет кровь. Не когда её тело — жалкий обломок в его руках. Это ощущалось как чакра штормового фронта. Нет, вру. Как чёрная молния! Стоп… ещё хуже. Это было похоже на поглощение. И она чувствовала это даже здесь — в этом небытии. Полусон. Смерть? Агония? Он всё ещё двигался. Несся вперёд, словно угорелый. Прыгал, словно кенгуру-переросток. Рвал крыши, как нож — дешёвую бумагу. Ветер беспощадно трепал мокрые волосы, открытый воротник, прилипшую к коже ткань. Она не чувствовала пальцев ног. Пальцев рук. Рёбра ныли, словно их забыли смазать валидолом. Плечо вывихнуто? Или нет, или это позвоночник решил устроить забастовку и демонстративно расплестись? Голова безвольно болталась, как тыква на Хэллоуин. Он обнимал её ещё крепче. Чересчур сильно. Но ей это было как воздух необходимо. Иначе она рассыпется, как карточный домик. Впрочем, этот процесс уже запущен. Веки отказывались подниматься. Но она упрямо моргнула. Раз. Два. И жалкие остатки света пробились сквозь пелену. Улица? Не, слишком высоко. Крыша? Возможно. Чья-то рука потянулась к ним. Не его рука. Чужая рука. И следом — рывок чакры. Саске. И крик. Короткий. Хриплый. Мокрый. И рука исчезла. Она не почувствовала удара. Но ощутила последствия. Дрожь в самой ткани мироздания. То, как воздух отшатнулся от него. Как ближайшие здания попятились назад, словно наконец осознали, кем он стал. Кем она заставила его стать. Пальцы дёрнулись. Или попытались. Ничего не двигалось. Застряли лишь мысли — тяжёлые, мутные, словно по ним прошлись катком. Она проваливалась в забытье. Пульс спотыкался. Сердце билось как-то слишком тихо. Словно произошло досадное недоразумение. Дождь усилился, превратившись в настоящий водопад. Гром расколол небо на части. Голос Саске разрезал воздух, как бритва. Не крик. Не мольба. Просто… — Сакура. Одно единственное слово. Её имя. Но в нём — что-то большее, чем просто имя. Приговор. Угроза. Обещание. Клятва, вытатуированная на самой душе. Оно ворвалось в грудь и вытряхнуло что-то старое, пыльное. Далёкое детство. Воспоминания. Её ладонь в его. Тёплый полдень. И её робкий шёпот, произносящий его имя, и он, делающий вид, что не слышит. Тогда, когда всё было проще. До того, как пришла сила. Она кашлянула. Один раз. И это было до невозможности больно. И снова — вкус крови. Метка горела, словно в жерле вулкана. Только вместо жара — невыносимый холод. Лед за глазницами. Будто кто-то вырезал руну прямо на мягкой части лодыжки, и теперь она гниёт изнутри, прогрызает ходы в каналах чакры, которые были для этого явно не предназначены. Она попыталась что-то сказать. Слова застряли за зубами, корявые и неуклюжие. Челюсть не двигалась. Тело казалось чужим скафандром, который давно пора сбросить. Она уже не была уверена, что всё еще внутри него. Не полностью. Что-то мелькнуло на периферии. Огни. Люди. Смутный силуэт дверного проёма. Здание. Отдалённые крики. Чакра Саске вспыхнула — БАМ! Пульс. Удар, от которого все остальные просто померкли. Давление — то самое, от которого в груди словно кирпичи, то самое, что кричит: «Эй, он не просто парень с прикольными глазками!» Он — НЕЧТО! Древнее, как проклятые свитки, забытые в пыльном углу библиотеки. Она приоткрыла глаза — так, чисто взглянуть одним глазком. И вот он, во всей красе! Мокрый, бледный, словно лунный вампир после ливня. Дождь стекает по вискам, будто оплакивает его страдания. Волосы, как водоросли, прилипли к челюсти. Кровь… ах, эта кровь! Размазалась под левым глазом, подло сочится из уголка губ. Губы — в ниточку. Челюсть — гранит. Но главное — глаза! О, эти глаза… Они были… неправильными. Неправильными до мурашек, до желания спрятаться под кроватью и никогда больше не высовываться. Чувство, будто тебя одновременно раздевают догола и приговаривают к вечным мукам! Узор в черноте не вращался, нет. Он ГОРЕЛ. Просто был, как шрам, выжженный светом прямо на сетчатке. Глаза кровоточили, словно вспоминали такие ужасы, что даже демоны содрогнулись бы! Он не смотрел на нее. Он пялился СКВОЗЬ! Сквозь мир. Сквозь деревню. Сквозь самую суть ЦЕНЫ, которую нужно заплатить. В его взгляде читалось: он мог бы убивать богов… и, кажется, уже парочку прикончил на завтрак! И всё же… он ДЕРЖАЛ ЕЁ! Грудь ныла, словно там поселился маленький злобный тролль. Дыхание — как у старой развалины. Края зрения потемнели, и она подумала: «Ну вот и всё, приплыли!» Но в этот самый момент она вдруг ПОНЯЛА ЕГО. Полностью, абсолютно, до последней клеточки! Не осталось больше ничего, что нужно защищать. Никаких сделок, никаких компромиссов! Только она — девушка в его руках, метка на коже, и мир, который посмел её КОСНУТЬСЯ. Она моргнула. Медленно, как умирающий ленивец. Почувствовала, как её снова тянет в преисподнюю. Буря бушевала, как на рок-концерте. Чакра КРИЧАЛА, надрываясь как фанатка, потерявшая кумира. Тело медленно, но верно превращалось в тыкву. А Саске… …НЕ ОТПУСКАЛ! Кажется, её ноги так и не коснулись пола. А, может, пола вообще не было? Может, и стен тоже? Огни? Голоса? Какие-то подобия стен, что-то вроде твердого основания, вибрирующего под ногами… Но всё это — иллюзия! Спецэффекты для дурачков! Её тело двигалось, как марионетка. Он держал её крепко, прижав к груди, как сокровище. Обмякшую, скользкую от дождя, ее кожа остывала прямо на глазах. Пальцы беспомощно волочились по его рукаву. Голова безвольно болталась у воротника. Дыхание — как у комара-астматика — поверхностное, прерывистое, не хрип, не стон, а так… жалкий писк! Губы посинели, как будто она объелась черники. Метка заткнулась. Не исчезла, конечно (эту заразу ничем не выведешь), просто притихла, как злобный хомячок в клетке. Угрюмая, но полная сил для следующей подлянки. Хватка Саске — монолит! Никаких сантиментов! Ни на миллиметр не ослабла! Пальцы сомкнулись под ее ногами, под плечами, обнимая слишком крепко, слишком высоко, удушая даже тогда, когда лёгкие уже отказывались работать. Сердце билось в его хватке, как бабочка в кулаке. Он двигался сквозь пространство, как нож сквозь масло! Каждый шаг — вызов тишине. Его чакра раскрашивала воздух позади него, влажная, змеистая, ГРОМКАЯ, кричащая на языке, который понимает только один он. И она чувствовала её даже сейчас. Даже в таком состоянии! Чакра обвивалась вокруг рёбер, как второе тело. Впивалась в кожу, как зубы вампира. Огни. Двери. Лица. Она не могла их запомнить. Препятствия! Мебель! Стены с рожами! Всё это — мусор! Ничего не значит! Он НЕ ПОЗВОЛЯЛ! И вдруг… В комнате стало ХОЛОДНО! Не постепенно, как в дешевом триллере. Температура не падала, как туман из подворотни. Она РУХНУЛА ВНИЗ! Чакра сжалась в точку, а затем ВЗОРВАЛАСЬ! Коридор ЗАСТОНАЛ! Что-то в стенах огрызнулось, может быть, само здание, но это не помогло. Ничто не могло спасти этот мир! Температура рухнула так быстро, что вода на полу зашипела. Пар, туман, ХОЛОД! Не обычный холод. ЧАКРА-ХОЛОД! Холод Учиха! Рождённый от горя, а не от льда. Дыхание застыло в груди, как муха в янтаре. Она попыталась поднять голову… без шансов! Зрение мерцало, как гирлянда на пьяной ёлке. Пальцы дёрнулись в его рукаве. И тут она ПОЧУВСТВОВАЛА ЭТО! Первый его ВЗДОХ у своей ступни. У задней стороны ноги. Что-то, что не было огнём. Что не должно им быть. Что вилось вверх не с жаром, а с ТЯЖЕСТЬЮ. Что-то, не имеющее логического объяснения. ЧЁРНОЕ ПЛАМЯ! И ЖГУЧИЙ ХОЛОД! Чакра бурлила! ДЫШАЛА! Огонь ПОПОЛЗ ПО ЕГО НОГАМ! Не горел! Не причинял вреда! Не мерцал, как положено нормальному огню! Он просто РАСПРОСТРАНЯЛСЯ! Медленно, контролируемо. Она не могла видеть его полностью. Но тело КРИЧАЛО: «Беги, глупая! Беги!» Остатки чакры зарылись так глубоко, что ей показалось, ее клетки вот-вот лопнут. Сердцебиение сделало один удар… НЕПРАВИЛЬНЫЙ! Горло заполнилось статическим электричеством! Кто-то попытался заговорить. Он повернулся. Она не слышала ни слова. Не знала, говорил ли он вообще. Но его голова повернулась, едва заметно, и ВСЁ ИЗМЕНИЛОСЬ! Давление в воздухе схлопнулось внутрь, как пробитая шина. Пламя у его ног взметнулось вверх. Не стало больше, не стало ярче, просто ТЯЖЕЛЕЕ! БОЛЕЕ ОКОНЧАТЕЛЬНЫМ! И они снова ДВИГАЛИСЬ! Он развернулся. Одна нога опустилась. За ней — другая. Коридор ТРЕЩАЛ под ними. Она не знала, преследует ли их кто-нибудь. Не знала, СМОЖЕТ ЛИ кто-нибудь это сделать. Теперь они — прошлое коридор, двери, голоса, последнюю тоненькую линию между нормальным и безумным. Где-то над ними ЗАШИПЕЛ И ПОГАС свет. Ей показалось, что она снова услышала, как ее собственное дыхание срывается в груди, этот влажный звук словно слишком сильно сжатая губка. Может, это был кашель, или хрип, или последнее слово, которое она когда-либо попытается произнести, но оно не вышло. Рот открылся. НИ ЗВУКА! Челюсть дрожала о его ключицу. Его кожа была теплой… горячей… КИПЯЩЕЙ! Пламя, ползущее по его ногам, было ХОЛОДНЫМ! Она не могла произнести его имя. Попыталась. Имя оцарапало горло, как песок. Язык поднялся. Губы дрогнули. А затем СЛОМАЛИСЬ! Слог треснул о зубы и скатился в заднюю часть рта, как сломанный протез. Невозможно вытолкнуть. И горло СЖАЛОСЬ! Метка скрутилась под кожей, как клубок змей. Холодное давление сковало ребра, грудину, позвоночник — как пальцы, но не пальцы. Как лозы или когти, или цепи. Что-то чуждое, интимное, ДРЕВНЕЕ. Что-то, оставленное в ней навсегда. Пламя лизнуло стены. Чёрное, тягучее, НАМЕРЕННОЕ. Не огонь! Не огонь! ЧТО-ТО ДРУГОЕ! Что-то, не нуждающееся в кислороде. Что-то, не спрашивающее разрешения. Оно двигалось, как ПРИГОВОР! Пульс подскочил. Пропустил удар. Замедлился. И всё же… ОН ДЕРЖАЛ ЕЁ! Ей показалось, что она УСЛЫШАЛА ЕГО… Звук в темноте. Голос, пытающийся стать словами. Его рот у её уха. Дыхание прерывистое. Он КРИЧАЛ? Она не могла разобрать. Мир исказился. Звук загнулся внутрь. Его голос погрузился под воду. Заглушенный. Погребенный. И все еще так близко. Ее голова дернулась в его хватке, словно марионетка с перепутанными нитями. Она пыталась взглянуть… Тщетно! Шея взбунтовалась, как строптивый мул. Губы снова затрепетали, словно пойманные в невидимую сеть. И зачем она это делала? Она не знала, то ли пыталась говорить, то ли дышать, то ли просто доказать, что все еще существует, но рот снова приоткрылся, и… фиаско! Ни звука. Только робкое облачко пара. Лишь тишина, звенящая, как натянутая струна. И все же… Черное пламя расползалось по венам, словно ядовитый плющ. Ориентация в пространстве? Забудьте! Где она вообще? Время превратилось в тончайшую паутинку, готовую вот-вот порваться. Коридор испарился. Словно вычеркнут из памяти. А был ли он вообще? Стены? Шепот голосов? Свет, такой далекий и манящий? Теперь какая разница? Все это — лишь пыль на ветру. Под ней… пустота. Абсолютная, всепоглощающая. Лишь его дыхание — тяжелое, как поступь каменного голема. И ощущение движения — бесконечного, ритмичного, беспощадного. Плюс мерцание огня, который словно издевался над ней, не даря ни капли тепла. Тело превратилось в непослушную куклу. Отказалось подчиняться. Ноги беспомощно болтались в такт его шагам. Руки… тоже плясали какую-то свою, печальную ламбаду. Щека прилипла к шершавой коже его горла. Ей казалось, она слышит стук его сердца, но, возможно, это была лишь ее собственная агония, медленный, неправильный пульс, отдающийся эхом в коже, которая больше не принадлежала ей. Метка на коже вдруг съежилась, словно затравленный зверек, забившийся в угол. Затаилась. Замерла. Но не исчезла. Нет, уж! Ничто не исчезло. Все застыло в какой-то жуткой подвешенности. Она моргнула. Медленно, словно в замедленной съемке. И вдруг… это! Не четкое изображение. Лишь жалкий фрагмент. Игра серого, расстояния и пронзительной боли. Свет! Его самый робкий оттенок, пробивающийся сквозь завесу чего-то зеленого. Листья? Ветви, тянущиеся к небу, словно молящие руки? Свет был мягким, не как выбеленный больничный мрак, не как стерильный хирургический блеск. Этот был соткан из синего и желтого, приглушенный и ранний. Рассвет, который еще не решил, пора ли ему явить себя миру или лучше снова спрятаться в ночной тьме. Она увидела деревья. Или лишь зыбкую идею деревьев. Вертикальные силуэты. Черные, как уголь, на фоне бледного неба. Листья, размытые, словно акварель. Движение проносящихся мимо ветвей, словно кадры из старого фильма. Ветка хлестнула её по лодыжке, едва коснувшись кожи, которая больше не чувствовала прикосновений. Они в лесу? Он вынес ее из темницы? Или они всегда были здесь? Неизвестность. Тошнотворная и всепоглощающая. Воспоминания сворачивались в тугой клубок, зацикливаясь в нескончаемой статике. Дождь. Огонь. Звон разбитого стекла. Его голос, такой близкий и пугающий. Ее имя, сорвавшееся с его губ. И снова пламя! Оно не исчезло, как ни старайся. Она не видела его — больше нет. Но чувствовала. Краем сознания. Под кончиками пальцев. Где-то в ритме его шагов. Все еще там, холодное и зловещее, отказывающееся угаснуть. Оно мерцало там, где, по идее, должна заканчиваться чакра. Шептало что-то листве, не обжигая ее. Цеплялось за его тень, словно зловещие крылья. Рассвет крался сквозь деревья, словно вор, желающий окружить мир мягкостью. Но черное пламя поглощало его везде, где он касался Саске. Каждый его шаг стирал цвет. Каждый раз, когда свет тянулся к ним, он, словно испуганный зверь, отшатывался прочь. Он стал раненым. Идущей, кровоточащей раной. Формой, сотканной из огня, воспоминаний и слишком сильного чувства. И она была той вещью в его руках, которая делала все только хуже. Ее губы снова зашевелились. Автоматически. Бессмысленно. Горло словно забито дымом. Язык — восковая фигура. Ни звука. Даже ни вздоха. Лишь импульс отчаяния, поднимающийся из груди, как еще не родившийся всхлип. Она попыталась поднять руку. Все, что получилось — жалкий судорожный рывок. Он даже не удостоил ее взглядом. Он знал, что она очнулась? Очнулась ли она вообще? Деревья снова расплылись в неясные пятна. Ветки над головой. Листья, тронутые отблеском огня. Не настоящего огня. Его огня. Холодного, безмолвного и злобного. И вдруг… Он остановился. Лишь на миг. На долю секунды. Пространство между одним вдохом и следующим. В животе все перевернулось. Позвоночник содрогнулся от едва заметной дрожи. Это вызвало кашель. Звук испугал ее. Он показался оглушительно громким в этой жуткой тишине. Настоящий звук. Ее звук. Он немедленно перехватил ее крепче. Руки сжали ее сильнее. Выше. Чересчур сильно. В груди что-то хрустнуло. Но ей было все равно. Голова безвольно откинулась на его плечо. Глаза снова затрепетали, словно крылья бабочки. Свет стал ярче. Не то, чтобы теплее… Но яснее. Она смогла различить очертания его лица. Его челюсть острая, как лезвие, и влажная от дождя. Рот плотно сжат. Кровь запеклась в углу губ. Неподвижный. Идеальный. Он на что-то смотрел. Поляна? Вершина холма? Пункт назначения, которого она не помнила. Или, возможно, ни на что вообще. Может, просто дышал. Или… ломался. Ее разбудила чакра. Без всяких там нежностей! Не птицы, распевающие свои утренние трели. Не скрип старого дерева, стонущего под порывами ветра. И даже не привычная ломота в спине, деликатно напоминающая, что ей далеко не двадцать (и даже не тридцать). Нет! Это была чакра! Та самая, чудовищная, древняя, от которой половицы готовы провалиться в преисподнюю. Чакра, которая ворвалась в ее сон, словно лезвие в кость, и выдернула из мира грез со всем изяществом полевой ампутации. Цунаде подскочила в кровати прежде, чем успела осознать, что происходит. Одеяла сползли к бедрам, дыхание застряло в груди. Стены вибрировали, словно от подземного толчка. Не от звука — от силы. По коже побежали мурашки, словно армия крошечных солдатиков. Коренные зубы предательски заныли. Стекло на шкафу в дальнем углу комнаты мелко дрожало, словно испуганная мышь. Первая мысль? Не страх. Боже упаси! Это было раздражение. Чистой воды! Она вскочила с кровати. Быстро. Стремительно. Без халата. Без тапочек. Ноги тяжело опустились на холодный деревянный пол, и старые доски застонали под ее весом, словно старые ворчуны. — Отлично! — буркнула она, уже нашаривая дверь. — Что за новая хрень на этот раз?! Она даже не удосужилась пригладить растрепавшиеся волосы. Просто толкнула раздвижную дверь плоской ладонью и вышла под проливной дождь, словно небо было ей чем-то обязано. Передняя ступенька была мокрой и скользкой, как предательское рукопожатие. Низкий туман висел над мхом снаружи, густой, как кисель, после ночного шторма. Обычно лес пах мокрыми листьями и сосновой корой, словно реклама освежителя воздуха. Но сейчас… Сейчас пахло огнем. Не дымом. Не пеплом. О, нет! Огнем, который еще не родился, который существовал до кислорода, до тепла, до всего разумного! Сам воздух был избит и унижен этим пламенем. Она прищурилась. Не от солнечного света. Ни одно солнце не восходит так. В нём жила дрожь. Пульсация тьмы. Зловещий, противоестественный трепет в полотне мироздания — чернота, расползающаяся там, где должны быть краски, будто шаловливая рука вспорола негатив и повозила им по моей бедненькой лужайке. И вот ОНО! Он. Учиха. Стоящий на коленях. Прямо посреди моей задрипанной поляны, будто ему тут мёдом намазано! Дождь хлестал вокруг него, шипя на траве, испаряясь с кожи, словно его варили в собственном соку, а ему хоть бы хны. Ссутулился, голову повесил, плечи расправил, словно солдат на похоронах, — как будто его вырезали из сгустка горя и чакры и бросили гнить под этим штормом. И на мгновение этот ливень превратился в вопль у меня в ушах — оглушительный, яростный, не гром, не ветер, а просто слепая ярость. Жгучая и дикая! Что-то древнее и злобное заклокотало под кожей, такое же старое, как моё имя. И тут я увидела пламя. Чёрное. Не тени. Не галлюцинации. Не подпитанное керосином или рождённое грозой. Просто абсолютно чёрный огонь. Языки лениво лижут траву, удушающие щупальца поднимаются из земли, расползаясь, как чернила, вылитые в воду. Движутся не как огонь. Не мерцают. Ползут, цепкие и густые, танцуют на краю моей веранды, на краю моего мира, высасывая цвет из самого воздуха. Чакра ударила в лёгкие, как боксёрская перчатка! Нога моя впечаталась в грязь. Я даже не заметила, как слетела с крыльца. — Да что, чёрт возьми, тут происходит?! — прорычала я, словно в горле наждачкой прошлись. Ноги плюхались по мокрой земле, грязь взлетала брызгами, дождь хлестал по лицу, а огонь — черти бы его побрали, этот огонь! — зашипел в ответ, сворачиваясь клубком, словно живой зверь, прямо на грани досягаемости. Чёрный, беззвучный, с морозным дыханием. Он не трогал деревья. Не трогал траву. Он не трогал его. Но он лез ко мне. Цунаде и глазом не повела. Я ворвалась на поляну, словно чакра, принявшая плоть, и пламя отпрянуло, будто его облили святой водой. Оно знало моё имя. Чувствовало мою чакру. Не смело меня тронуть. Но и не сдохло. И тут мой взгляд упал на землю. — Шизуне! Моя бедная подруга валялась, скрючившись, наполовину в грязи и воде, прямо за пределами расползающегося ада, — словно кто-то бросил её, как мешок с костями. Рука подвёрнута неестественно, дыхание прерывистое и хриплое. Вот тогда-то ярость Цунаде и расцвела. Я рухнула на колени в грязь в мгновение ока, руки уже светились, кончики пальцев впились в горло Шизуне, моя чакра ворвалась внутрь, рыскала, латала— Я сжала кулаки так, что костяшки побелели. — Что ты, чёрт возьми, с ней сделал?! И тут моя голова резко поднялась. Потому что он всё ещё был там, посреди моего чёртового двора. Мокрый. Стоящий на коленях. Руки бережно держат безжизненное тело девушки. Голова опущена. Плечи недвижны, как камень. Дождь смывал грязь с его лица, словно небо выносило ему приговор. Чёрная рубашка липла к позвоночнику. Волосы прилипли ко лбу. Его руки не дрожали, а должны были! Сакура висела на его руках, словно тряпичная кукла, грудь едва поднималась. Её губы были синими. Я поднялась, как лавина. — Значит, ты подкинул мне Шизуне без сознания под ноги, — прорычала я, чакра вырывалась из моих рук, как расплавленное золото, — а потом уселся посреди моего двора, как грёбаная статуя?! В ответ — тишина. Зубы мои скрипнули. — Гордишься собой, Учиха? Потому что я в шаге от того, чтобы выбить из тебя всю дурь и посмотреть, последует ли за тобой этот огонь. И снова — ничего. Он не шелохнулся. Даже не поднял глаз. Чёрное пламя снова зашептало ближе. Оно обвилось вокруг его коленей, вокруг моих ног, никогда не касаясь, но провоцируя. Подталкивая меня что-то сделать. Подталкивая, чтобы я перешла грань. И вот… Он двинулся. Только голова. Вверх. Тяжело. Чёрные волосы прилипли к его щекам, мокрые от дождя и заляпанные кровью. Пряди прилипли ко лбу, к порезу под глазом, к темнице, где его гноила злость. И вот… В мои глаза ударил Мангекё Шаринган. Словно пощёчина. Узор рваный. Новый. Всё ещё кровоточащий. Две багровые дорожки бежали по краям его скул, дождь пытался смыть их, но тщетно. Лицо бледное, напряжённое, губы слегка приоткрыты, словно он шептал моё имя с тех пор, как свалился сюда. Меня качнуло. Не от страха. От узнавания. Я знала этот глаз. Не его самого. Но его тяжесть. Насилие, которое он сдерживал. Горе, из которого он родился. И потом, в тишине, погребённой под слоем насилия: — Ей нужна твоя помощь, — сказал Саске. Тихо. Мертво. Ровно. Ни капли отчаяния. Ни мольбы. Просто приговор. Факт. Дыхание у меня застряло в глотке. И я засмеялась. Не от радости. От неверия. От ярости. Откуда-то из-под рёбер, где давление грозило сломать мне кости. Я наклонила голову, лицо исказилось злобной усмешкой, и прорычала: — Да ты что?! Чакру рвануло из моих пальцев — дикая, рычащая, неуправляемая. Земля под нами просела, мышцы перекручивались от застарелого насилия. — Значит, ты притаскиваешься сюда, — прошипела я, — с окровавленными глазами, лес в огне, Шизуне почти мертва, какая-то девчонка на грани клинической смерти — и ты смотришь мне в лицо и говоришь: «Ей нужна твоя помощь», будто это всё объясняет? Я оскалилась. Кулаки мои сжались. — Ты ждёшь медальку? Благодарность? Аплодисменты за то, что припёр ад к моей парадной двери и рассчитываешь, что я запихну его обратно в бутылку? И снова — он не дрогнул. Просто смотрел на меня. Мёртвыми глазами. С опустошённым взглядом. — Ей нужна твоя помощь. Цунаде сорвалась. — Да ты заносчивый маленький подонок! Я бросилась вперёд, быстрая и яростная, ладонью врезала ему в ключицу, так что он отшатнулся, — другой рукой схватила его за ворот рубашки и рванула на себя. Тело Сакуры дёрнулось между нами. Пламя взметнулось ввысь — закричало — но не двинулось. Оно замерло на месте, корчась, шипя, ожидая. Словно понимало, что этот момент — священен. Саске не сопротивлялся. И глазом не моргнул. — Она сейчас умрёт, — прохрипел он снова, тихо. Словно это был единственный язык, который он помнил. Мой кулак был отведён назад, готовый крошить кости, — когда я услышала стоны за спиной. — …Она… умрёт. Шизуне. Хнычет. Слабая. Грязь на ресницах. Одна рука дрожит, цепляясь за землю. Она была едва в сознании. Голос её тонок, но жив. Я не повернулась. Пока нет. Всё ещё смотрела в лицо Саске, всё ещё дрожала от ярости, дождь барабанил по спине, костяшки тряслись от желания стереть его с лица земли. — Ты даже не представляешь, что натворил, — прошипела я. — Вы, детишки, играете с силой, как с какой-то, чёрт возьми, глупой игрушкой. Считаете себя всесильными. Как будто мы обязаны тут стоять и залатывать мир после каждой вашей истерики. Затем мои глаза опустились. На девушку. На кожу чуть выше её ступни. И тут… Я увидела это. Метку. Кровь у меня застыла. Я прошептала это, словно проклятие: — Да он опять проводит свои грёбаные эксперименты! Рука моя соскользнула с воротника Саске. Я отступила, медленно. Саске не двинулся. Огонь не двинулся. Руки мои сжались по швам. — Да вы все просто сумасшедшие, — сказала я. Без драмы. Без пламени. Просто горькая правда. — Учихи с глазами-оружием, и с таким количеством травм, что вы думаете, будто во всём виноваты остальные. Вы тащите трупы в чужие дома и называете это справедливостью. Вы называете это… — я взмахнула рукой, указывая на огонь, дым, тлеющую тяжесть всего, что он принёс с собой — …чёртовым решением. Саске моргнул один раз. И спросил: — Ты. Сделаешь. Это? Голос его скрежетал, как гравий под каблуком. Сухой, как кость в пустыне. Ни тени мольбы, ни капли раскаяния. Просто констатация факта. Просто холодный вопрос, высеченный в камне: что дальше? Челюсть Цунаде угрожающе дёрнулась. Готова сорваться с петель. Она жаждала убить его. Растереть в пыль, как таракана! Переломать каждую косточку, каждую чёртову фалангу и вышвырнуть обратно старейшинам Учиха, приложив табличку: Вот, что бывает, когда спускаете своих сосунков с поводка! Наслаждайтесь! Но девчонка умирала у него на руках. Жизнь утекала сквозь пальцы, как песок. И Цунаде — Цунаде, поклявшаяся вычеркнуть Учиха из своей жизни раз и навсегда! Предать их анафеме! Забыть об их глазах, пропитанных насилием, об их чёртовых, бесконечных циклах скорби, что клубились огнём и проклятым наследием — Цунаде, давшая себе святое обещание, что покончила с призраками Конохи, ее старыми семьями, ее проклятыми кланами и еще более проклятыми отпрысками — все-таки шагнула вперед. Потому что, плевать, как яростно взыграет ее гнев, сколько крови впитала эта проклятая земля, сколько раз деревня умоляла ее спасти то, что сама потом с упоением уничтожала — девушка все еще умирала. Сердце угасало, как догорающий костер. А Цунаде никогда не отворачивалась от угасающей жизни. Это было ее проклятием и даром. Она подошла вплотную, почти вплотную, на расстояние злобного плевка и нежно — нежно, как с хрустальным сервизом времён императора — прикоснулась пальцами к горлу Сакуры. Пульс едва трепетал. Слабый, как дыхание бабочки. Но он был. А под ним… чакра. Искажённая. Отравленная. Изуродованная, словно Франкенштейн после особенно неудачного дня. Жутко похожая на чакру Орочимару. Этого гнусного ублюдка, которого двадцать лет назад нужно было искромсать на мелкие кусочки и скормить голодным крысам! Она отдернула руку, будто прикоснулась к раскаленной плите. Вскинула взгляд. Огонь все еще полыхал. С маниакальным упорством. — Положи ее, — процедила она сквозь зубы. Голос звенел сталью, готовой вонзиться в глотку обидчику. Саске замер, как статуя. — Я сказала, — прорычала Цунаде, вторгаясь в его личное пространство, словно бульдозер в цветочный магазин, — положи ее, черт возьми, и прекрати этот фейерверк! Между ними проскочила искра. Воздух наэлектризовался, готовый взорваться в любой момент. Мангекё перестало бесноваться. Демонические карусели замерли. Его взгляд потух, как спичка на ветру. Пальцы разжались. Осторожно, нежно, словно держал в руках самое ценное сокровище. Он опустился на колени, медленно, словно под грузом непомерной вины, опуская Сакуру на мокрую траву, следя, чтобы она не коснулась грязи. Его руки задержались на мгновение слишком долго у ее ребер. Затем он отдернул их, словно обжегшись. Черное пламя зашипело, словно рассерженный кот. И — впервые с тех пор, как она выскочила из здания — оно начало меркнуть. Сдуваться, как проколотый воздушный шарик. Не исчезать полностью. Но уменьшаться. Сворачиваться внутрь себя, как угасающая мысль. Дождь снова коснулся земли. Цвет вернулся, робко, словно крадучись, на края поляны. Тяжесть начала отступать, как утренний туман. Цунаде выдохнула. — В дом, — рявкнула она. — Немедленно. Ни слова. Ни звука. Даже не дыши громко, черт возьми! Просто двигайся! Он не осмелился перечить. Смирился, как побитый щенок. Поднялся. И тут — Пламя яростно вспыхнуло, словно получило электрический разряд! Голова Цунаде дернулась к лесу. Инстинкт закричал о надвигающейся опасности. Саске остановился. Каждая чакра на поляне замерла в ужасе. Даже дождь замедлился, словно кто-то выключил звук. Над тем местом, где умер огонь, поднялся туман. Густой, как кисель. И из него — Из густого белого пепла, за внешним периметром, словно из портала в преисподнюю — вышла фигура. Стройная. Высокая. Окутанная плащом, словно тайной. Движется, как вода сквозь шелк, плавно, завораживающе. Бледные руки, словно вылепленные из лунного света. Медленная, грациозная походка. Золотые, улыбающиеся глаза. Хищные и довольные. — Ах, — пробормотал Орочимару, голос его был шелковистым и отвратительным, словно змея ласкает жертву перед удушением. — Какая ностальгия. Сердце Цунаде взорвалось за ребрами, словно граната с выдернутой чекой. И черное пламя взревело, возвращаясь к жизни с утроенной силой. Не мерцанием или тонкими языками. Оно взметнулось ввысь — вертикальное, воющее, живое. Демонический столб, рвущийся к небу. Каждый дюйм поляны снова погрузился во тьму. Цвет исчез. Температура рухнула, как акции на бирже во время кризиса. Хаос вернулся в одно мгновение. Триумфально и безжалостно. Огонь взревел во всю свою высоту — разумный, ненасытный, черный, как бездна между звездами, горящий без света, без кислорода, без пощады. Поляна рухнула в бездну. Барьер между чакрой и кошмаром истончился до предела. Теперь остался только пульс, только зловещий звук, только горе, отдающееся эхом по деревьям, как похоронный звон. Ноги Цунаде зашипели в кипящей грязи, словно стейк на раскаленной сковороде. Чакра на её запястьях свернулась в защитные узлы. Кулаки сжались до побелевших костяшек. Сердцебиение замедлилось, превращаясь в ритм боевого барабана. Готовность к смертельной битве достигла апогея. Она посмотрела сквозь ад и извивающийся дым, и Орочимару улыбался. Стоял, словно и не прошло двадцать лет. Плащ безупречен. Бледные пальцы подергивались по бокам, словно предвкушали захват скальпеля. Этот голос — тот, что звучал так, будто целовал трупы перед тем, как говорить — завис в воздухе, как ядовитый лак. Челюсть Цунаде щелкнула. — Что, черт возьми, ты здесь делаешь? Не крик. Не лай бешеной собаки. Она произнесла это, как палач читает имя приговоренного к смерти. Тихо. Смертельно. Орочимару не моргнул. Улыбка на его губах углубилась, неестественно растягиваясь, словно резиновая маска. Безумный гримаса, достойная хоррор-фильма. Его глаза блестели, широко открытые и непокорные. Выражение лица, которое хорошо смотрится только на монстрах. — Я пришел, — сказал он медленно, с наслаждением, словно смакуя каждое слово, как изысканный деликатес, — Чтобы забрать то, что принадлежит мне.