О пепле и дыме

Терпение. Ах, да. Вещь, столь же блестящая, сколь и недооцененная в коллекции талантов Орочимару! Люди бормотали о другом — о силе, ухмыляющейся гениальности, леденящей кровь жестокости. Банально. Пустые слова, брошенные дрожащими созданиями, чей страх перед собственной бренностью они так отчаянно пытались свалить на кого-то… э-э… более интересного. Предатель, монстр, злодей — целый хор прозвищ! И знаете что? Большинство из них он носил с гордостью. Но о его терпении? О, нет, об этом ни слова. И в этом, со смешком размышлял он, была их роковая ошибка. Терпение — добродетель самих богов! Неторопливое переваривание времени, смакование каждой секунды. Невозмутимая готовность ждать. Наблюдать, как пауки плетут свои сети. Планировать с маниакальным вниманием, а затем… да… снова ждать. Десятилетия? Пф, пустяк! Поколения? Если потребуется! Лишь бы добиться желаемого! Орочимару впитал этот урок с молоком матери — нет, не от Конохи и, упаси боже, не от этого старого хрыча Сарутоби! Он научился этому из тихой симфонии разложения. Из завораживающего зрелища, как жизнь, в конце концов, поддается голоду. Он наблюдал, как все живые существа, стоит им дать достаточно времени, неизбежно оступаются. И вот теперь… Ах! Вот этот момент! Девушка вздрогнула! Поначалу это была сущая ерунда. Лишь мгновенный трепет, микроскопический толчок. Его чакра, танцующая под ее кожей, словно черти в аду. Но он почувствовал это! О да, он это почувствовал! Тончайшая нить дернулась в паутине, которую он так тщательно плел! Невидимая для мира, но для него… лично для него… она звенела, словно колокольчик в заброшенном храме! Что-то спровоцировало это. Как… интригующе. Он наградил своим змеиным взглядом сердце деревни, где крыши тянулись, словно кости мертвеца, под серым небом. Воздух был густ от влаги и запаха мокрого камня… И он ждал. И наслаждался каждой трепетной секундой этого предвкушения! Взрыв, поначалу, был почти беззвучным — для тех, кто не умел слушать. Но Орочимару, о да, он всегда умел слушать… особенно тишину перед бурей. Все началось с глухого давления. Оно нарастало под кожей, словно предвестник удара молнии в задницу! Или сердечного приступа! Или лезвия, ласкающего плоть! Эта крадущаяся, зловещая тяжесть, которая шепчет: «Слишком поздно, дружок». И вот так… БА-БАХ!!! — оно взорвалось! Пламя не заставило себя ждать. Оно с жадностью поглотило все вокруг. Оно было… необычным, конечно. Впрочем, он и не ожидал меньшего. И все равно… он улыбнулся. Широко. Злорадно. Черный огонь! Пламя Учиха! Тот самый огонь, что забыл, как дышать кислородом! Ему не нужно было видеть его, чтобы знать. Он чувствовал вкус этого пламени в самом воздухе — горький, испепеляющий, терпкий. Как жгучая злоба и свежая чакровая кровь. Его язык танцевал от этого жара, созданный специально для этого знания. Она отключилась. Естественно! Хех, впервые столкнувшись с этой силой, таящейся внутри нее! Бедняжка! Орочимару склонил голову, глаза прикрыты, ноздри слегка раздуваются. Вкус этого пламени задержался на языке — дразнящий, обжигающий, новый. Он потянулся за ним, как змея следует за теплом: медленно, обдуманно, никогда не теряя след. Путь вился сквозь дым и дождь, трепеща, словно разорванная вена — на восток, к лесу. Значит, они направились туда. Он знал, что мальчик унаследовал этот древний рефлекс — безжалостное послушание травме. Необходимость защищать, даже когда это сжигает изнутри. Глупость, если уж на то пошло. Орочимару подождал бы, если бы ему пришлось. Годами. Неважно. У него было время. У него было терпение. Но Саске Учиха, будь он трижды проклят, уже делал всю работу за него! Серьезно, этот мальчик был похож на посыльного с пиццей, доставляющего ему победу прямо в руки! И он не спеша двинулся в путь. Зачем торопиться? Мир полыхал огнем, и его запах вился, словно богохульный ладан, по узким улочкам — опьяняющий, густой, наркотический. Он цеплялся за крыши. Шептал сквозь водосточные трубы. Гладил шеи горожан, подобно холодному лезвию. Он миновал последние дома иухмыльнулся, разглядывая мокрый след чакры на камнях, словно кровь на снегу. Ясный, как слезы клоуна. След Саске. Смехотворно, мальчик даже не пытался спрятаться! Конечно, нет. Такая сила не предназначена для того, чтобы ее удерживал такой салага. Она не создана для сдерживания — это призыв! Объявление! Громкий крик новорожденного! Девушка боялась. Орочимару чувствовал это — острое, трепещущее, полное шума. Но ему было плевать на девушку. На ее боль. На ее страх. Скорее всего, она умрет. Ее тело не создано для этого — ни для огня, ни для чакры, ни для его силы, расцветающей, как рак. Она никогда не должна была выжить! В этом скрыта красота замысла! Она сделала именно то, что ему было нужно. Она вскрыла его! Утащила мальчика за пределы осторожности, за пределы расчетов. Оставила его обнаженным. Голодным. Могущественным! Все в точности, как было задумано! Ее смерть может даже помочь — оборвать последние нити мягкости, все еще цепляющиеся за ядро Саске, то опасное тепло, что затупило лезвие того, кем он должен был стать! Сентиментальность! Вот настоящий поводок! Вот настоящий враг! Пусть она сгорит вместе с нею! Пусть сломается! Пусть сгниет! Пусть её пепел развеется с огнем, который она пробудила! Мальчик — вот кого хотел Орочимару! Красивый, сломленный мальчик в центре пламени! Его шанс на вечную жизнь! Его улыбка стала еще шире, когда он достиг вершины холма. Взгляд упал на поляну внизу — идеальное время! Как раз вовремя, чтобы стать свидетелем развязки! О… О, да… Дыхание в его легких сперло от… не от удивления, не от ужаса… от чистого, безумного восторга! Там, стоя на коленях в эпицентре бури, был Учиха. А в его руках… …лежала девушка. Неподвижная. Без сознания. Обмякшая. Ее кожа скользкая от дождя. Ее волосы прилипли к его плечу. Рот слегка приоткрыт — так, как это бывает у мертвых девушек. Ее вес согнул его позвоночник ровно настолько, чтобы это выглядело как скорбь. Его руки были слишком неподвижны. Пальцы сцеплены. Его хватка не дрожала. И огонь… Боги! Огонь!!! Он не просто поднимался — он извивался! Обдуманно! Голодно! Словно у него появился вкус! Словно он выбрал его! Когтями взрывая почву, черный и медленный, покрывая корни, стволы, сам воздух… а затем — вверх по ногам Саске, заплетался туго, благоговейно, как терновый венец, выкованный для чего-то божественного! Он носил огонь, как вторую кожу! Орочимару выдохнул — низко, медленно, почти довольно. Что-то внутри него свернулось от этого. Такого рода сила — необузданная, безрассудная, прекрасная! Она волновала его… Да, она волновала его больше, чем следовало бы… Деревья начали наклоняться вокруг мальчика, словно вассалы. Поляна перестала дышать. Каждая дождевая капля шипела, прежде чем коснуться земли. Запах почвы исчез, замененный чем-то более древним — чакрой, озоном, гниением… Горящей историей! Преображение И в эпицентре этого хаоса — он. Безудержный. Дерзко бросающий вызов миру своей оскаленной ухмылкой. Наконец-то, черт возьми, он расцветает, словно ядовитый цветок в ночи! Всё ещё держит её. Голова склонена в скорби, плечи расправлены — истинный бог, оплакивающий свою жертву. Или, может быть, труп, искусно вылепленный из вины и всепожирающего пламени. У Орочимару перехватило дыхание. Это было возвышенно… до мурашек! Не просто ярость, не просто горе, а нечто более сакральное. Что-то, рождённое из древних руин, покрытых пылью веков. Именно этот облик он так долго воображал — не просто глаза, не просто родословная. Сокрушение. Пробуждение. БА-БАХ! Метка, как по маслу, выполнила свою работу. Девушка, словно ключ, открыла дверь. Но он, сам Саске, ворвался в неё, как ураган! И теперь… Теперь он был всем, о чём Орочимару когда-либо грезил в своих самых безумных фантазиях. Он сделал ещё один шаг вперёд, медленно, словно крадущийся тигр. Осторожно. С благоговейным трепетом, будто приближается к святыне. Огонь, вместо приветствия, словно затаил дыхание, — но и не отступил. Саске поглощен своим внутренним миром, чтобы заметить перемену. Орочимару почувствовал это — чакра, свернувшаяся у корней, как клубок спящих змей. Настороженная. Голодная. И, о да, преданная только ему! Ему хотелось прикоснуться к этому великолепию, погрузить руки в саму суть. Провести пальцами по коже под коленями Саске, где трава уже никогда не вырастет, и проверить, позволит ли ему огонь войти. Позволит ли мальчик… Но он сдержался. Пока нет. Орочимару, может, и змея, но не без царя в голове! Саске не поднял взгляда. Сосредоточенность 80 уровня! Но он никуда не торопился. Он умел ждать. Он преуспел в этом. И вдруг… Тремор! Не в земле, и пламя тут ни при чём. В чакре! Старая. Мощная. И до жути знакомая. И Орочимару едва сдержал смех. Цунаде! Ну, конечно же! То, что было прекрасным, стало божественным. Сами боги, казалось, решили подыграть извращённым желаниям Орочимару этой ночью. Он пошёл по следу спирали хаоса и наткнулся на кое-что получше изначального плана. И теперь Цунаде — сердобольная, уставшая от войн, Цунаде — входила прямиком в ловушку! Рычаг, обёрнутый в кожу целителя. Вот это поворот! Не просто медик. Не просто синоби. Она! Её чакра расцвела, словно поле битвы после ядерного взрыва. Горячая. Неистовая. Обременённая историей, которую она больше не хотела нести на своих плечах. И всё же она пришла. Притянутая огнём. Чакрой. Именем, вырвавшимся из уст мальчишки под дождём, который так и не научился нормально просить о помощи. Вот ведь драма! Орочимару чуть не застонал от предвкушения. Да, подумал он, пока поляна наливалась чакрой, а дождь резал новые шрамы в почве. Да! Это тот самый момент! Десятилетия подготовки — всё ради этого! Девушка, истекающая кровью. Мальчик, поглощённый пламенем. Монстр, расплывающийся в улыбке. И легенда, врывающаяся в бурю, словно всё ещё может исцелить что угодно. Теперь он почти осязал это. Новая эра! Прямо там, под корнями. Под кровью. Под глазами, которые ни разу не моргнули с тех пор, как он вышел из леса. Он слегка наклонился вперёд. Не настолько, чтобы войти на поляну, лишь настолько, чтобы вдохнуть этот дурманящий коктейль. Чакра Саске… Это было не просто присутствие, а настоящий приговор! Проклятие. Пророчество. Судьба! И Орочимару был единственным, кто владел языком, чтобы прочесть его! Пусть Цунаде беснуется. Пусть девушка сломается окончательно. Пусть огонь взметнётся выше, а затем рухнет. Только тогда он двинется! Один шаг. Затем другой. Сквозь клубы дыма, неслышно, как дыхание, на поляну! Орочимару остановился на полпути. И улыбнулся. Ну конечно же! Мальчик не смотрел! Саске не контролировал огонь. Он не контролировал ничего! Вот это провал! Он слишком далеко. Слишком замкнут в себе. Слишком потерян в сплетении конечностей в его руках — сломанном теле девушки, крови, синих губах, неподвижности. Всё ещё на коленях. Всё ещё качает её, словно её можно спасти! Всё ещё пойман в эту прекрасную подростковую трагедию попытки удержать всё сразу — силу, любовь, рассудок. Как будто хоть один Учиха до него когда-либо справлялся с таким подвигом. Нет. Это было трагично, на самом деле. Предсказуемо. Глупо. И это позволило Орочимару пройти прямо сквозь ад, не сгорев! Один этот факт — эта невероятная, зияющая слепая зона в пылающей ярости Саске — радовал его больше, чем что-либо ещё за десятилетия. Орочимару вдохнул. Медленно. Глубоко. Воздух имел вкус сажи, железа и чего-то более древнего. Горя, может быть. Того, что живёт в костях. Того, что ни один медик не сможет вырезать. Того, что превращает чакру в проклятие, а любовь — в оружие. Да уж, ядрёная смесь! Он подержал этот вкус на языке на мгновение. Печаль юного Учихи… Всё ещё свежая. Всё ещё сырая. Всё ещё неукрощённая. Всё ещё стоящий на коленях посреди поляны, словно алтарь. Всё ещё не подозревающий. Всё ещё его. — Ах, — пробормотал Орочимару, голос, как шёлк, непристойный. — Как же это ностальгично! Он произнёс это так, словно это была этикетка вина. Как будто это было что-то редкое, полнотелое, выдержанное в дубе. Вкус, который он не находил с тех пор, как в последний раз Учиха истекал кровью под тяжестью собственного имени. Что ж, будем надеяться, это был винтаж 1969 года! И, словно лезвие, извлечённое из ножен, огонь ответил! Пламя заревело! Не мерцание. Не языки. Оно взметнулось! Вертикальное, воющее, живое! Каждый дюйм поляны скрутился внутрь. Цвет ушёл, как кровь в снег. Температура упала, пока даже туман не задрожал. Дыхание Цунаде свернулось белым в воздухе. Её ноги зашипели в кипящей грязи. Чакра собралась на её запястьях, как инстинкт. Её сердцебиение замедлилось до барабанного боя. Древнего. Пророческого. Бум-бум-бум! И всё же… Орочимару стоял нетронутым! Улыбаясь! Челюсть Цунаде щёлкнула! — Какого чёрта ты здесь делаешь? Она не кричала. Не лаяла. Она произнесла это, как палач читает имя приговорённого. Орочимару не моргнул. Улыбка на его губах углубилась, неестественно растянувшись. Его глаза блестели, широко открытые и непокорные. Такой взгляд может хорошо смотреться только на монстрах. — Я пришёл, — сказал он медленно, потакая себе, словно смакуя каждое слово, — забрать то, что принадлежит мне! Барабанная дробь! Пламя взревело сильнее — не вверх, а наружу! Оно взметнулось, внезапное и яростное, к нему! Земля треснула от жара под его сандалиями. Чёрный огонь лизнул воздух, коснулся земли всего в дюйме от его пальцев ног и изогнулся выше — готовый! Орочимару не сдвинулся с места! Ни вздоха. Ни моргания. Но его мышцы напряглись — инстинкт был здесь! Этот холодный жар призраком поднялся по его голеням, в позвоночник, и на одну короткую, невыносимую, секунду он подумал, что они заденут его! Вот же напряжёнка! Глаза Саске кровоточили сильнее. Чакра кричала. Поляна затаила дыхание. И тут… свет иссяк. Пламя отступило не с благоговейным поклоном, а с вымученным вздохом. Словно зверь, настолько изголодавшийся, что охота стала непосильной ношей. Он затаил дыхание, когда поляна камнем рухнула во тьму. Стук сердца. Эхо тишины. Боль. Лишь осколки былого. И в самом эпицентре этого хаоса — они. В тот момент, когда огонь погас, она сорвалась с места, как ошпаренная! Цунаде рванула вперёд, руки вспыхнули чакрой, готовые к действию, и рухнула на колени возле девушки. Кожа — как лёд, пропитана кровью, грудь едва заметно вздымается. Цунаде прижала ладони к её рёбрам, вливая внутрь чакру — молниеносную, обжигающую, отчаянно ищущую хоть что-то. И она нашла! Просто пир для диагноста! Развороченные меридианы. Чакровая передозировка. Нервная система в коллапсе, словно выгоревшая проводка. Да чтоб тебя! — Я не позволю этой гадине… — прошипела она, уже перенаправляя чакру в сердце и позвоночник, пальцы двигались с яростной, отточенной точностью. — Ну же, держись! Но тут что-то шевельнулось. Быстро. Скользко. Она краем глаза засекла движение — мерцание на земле, извивающееся, как похотливая змея. И вот они уже тут как тут! Змеи! Бледные, жилистые твари — пульсирующие чакрой, вызванные из преисподней! Они обвили её запястья, словно мерзкие кандалы, толстые и неожиданные, оттаскивая её руки от груди Сакуры. — Нет! Она вырвала их с рыком, смесью мышц, чакры и отборной ярости, швырнув в грязь, словно назойливых комаров! Ещё одна кинулась — она расплющила её ударом, прежде чем та коснулась её локтя. Ещё две метнулись к горлу. Она разнесла их в кровавое месиво! Воздух звенел от перенасыщения чакрой! Она вскочила на ноги, глаза зафиксировались на нём — Орочимару — стоящем у кромки леса, словно он наслаждался кровавой картиной маслом! Ну и змеюка! — Ты, мерзкий ублюдок! Она рванула вперёд. Кулак отведён, чакра скручена в тугой смертельный клубок! Но в тот момент, когда её кулак должен был обрушиться на его мерзкую физиономию, его тело распалось! Змеи. Десятки! Сотни! Его кожа превратилась в чешую и кольца, рассыпаясь в воздухе с мерзким шипением! Её удар пронёсся сквозь гадкую иллюзию и врезался в дерево! Дерево, разумеется, разлетелось в щепки от такой наглости! Он возродился на другом краю поляны с медленным, плавным поворотом, плащ струился вокруг него, словно масло, льющееся из кувшина. Спокойный как удав. И дьявольски ухмыляющийся. — У меня есть вся вечность для этой забавы, — промурлыкал он, голос словно мед. — А вот у неё — нет. И он кивнул на девушку, умирающую в грязи. Сакура не подавала признаков жизни. Сердце Цунаде оборвалось. Она снова двинулась, чтобы опуститься, чтобы вернуть руки на девушку… Но снова змеи! Везде! Из земли, из корней, из-под листьев, сквозь дождь и пепел! Они двигались теперь, как зловонный прилив — к ней, к девушке, ко… — Шизуне! Её голова резко повернулась. Шизуне лежала, полумёртвая, утопающая в грязи и дожде, закутанная в клубок мерзких змей, обвивающихся вокруг её конечностей, словно корни, тянущие её в могилу! — Она одна из твоих? — спросил Орочимару с откровенной скукой. — Маленькая питомица? Цунаде взорвалась! Она развернулась, чакра затопила её ноги в одно мгновение, и она прорвалась сквозь стену змей одним яростным рывком, схватив тело Шизуне обеими руками и вырвав её на свободу! Твари пытались удержать, но сила Цунаде была неумолима — плоть рвалась, чешуя лопалась, и оставшиеся змеи рассеялись в дыму чакры! — Что, чёрт возьми, тебе нужно?! Глаза Орочимару вспыхнули! Он не двинулся. Даже не моргнул! Вот змеюка хладнокровная! Он просто смотрел на неё. Затем — медленно, словно смакуя каждое мгновение — он перевёл взгляд на мальчика! Саске! Всё ещё на коленях в пепле, сгорбившись над телом Сакуры. Он не пошевелился ни разу! Его руки сжимали её слишком крепко! Плечи вздернуты, как у загнанного в угол зверя! Чакра изливалась из него яростными волнами, непредсказуемая и дикая! Но никакой техники! Никакой борьбы! Ничего! Он был бесполезен! Бог, летящий в бездну! Улыбка Орочимару расползлась по лицу. — Мальчик, — произнёс он, словно вынося смертный приговор. Словно это было очевидно! Словно это было неизбежно! Цунаде повернулась — лишь на долю секунды, чтобы убедиться в худшем — и увидела это. Глаза Саске были открыты, но пусты! Его дыхание едва заметно! Его голова опущена так низко, что касается волос Сакуры! Он не видел ничего! Ни змей! Ни огня! Ни врага! И не её! Её челюсть стиснулась до хруста. — Сукин сын, — прорычала она. Но Орочимару лишь приподнял руку — и змеи снова взметнулись в воздух! И тут… Воздух треснул! Не гром! Не чакра! Нечто иное! Оно пронзило поляну словно вспышка молнии без света — разрыв в ткани мироздания, зловещая тишина между секундами! Каждая змея вздрогнула — не отпрянула, не уползла — просто застыла в неестественной позе, словно невидимый холод пронзил их чешую. Они не исчезли. Они не отступили. Они просто замерли насмерть! Дождь обрушился в секунду — внезапный, как пощёчина, штормовой фронт отрезал небеса от грешной земли. Капли вгрызались в грязь, в кожу, пробивали брешь в тишине, шипя там, где встречали жар битвы. Пар клубился призрачными волнами, но облегчения не приносил. Наоборот, все сгущалось. Поляна замерла в предвкушении. И тут… Рёв. Пока еще не гром. Его вестник. Низкий, рваный ритм пронзил позвоночник Саске, словно трещина в земной коре, разверзающаяся от чудовищного давления. Чакра хлестала из него неровными импульсами — не быстро, но неистово, будто прорвало плотину, и не нашлось никого, кто захлопнул бы шлюз. Она не должна так двигаться. Нельзя почувствовать ее с такого расстояния. И все же она обрушилась на скелет леса, сдавила легкие всего живого вокруг, гудя, как гром, забывший, как взмыть ввысь. Цунаде обернулась, словно споткнувшись о собственное дыхание. Саске смотрел вверх. Не на Орочимару. Не на нее. На все сущее. Лицо его было залито багряным — кровью, дождем. Волосы, черные будто вороново крыло, прилипли к челюсти, а глаза пылали ярче грозового неба. Мангекё вспыхнул яростным костром — диким, неравномерным, пламенем электрического инстинкта, лишенного ритма, милосердия и тормозов! Плечи вжались внутрь, руки обхватили обмякшую фигуру Сакуры, словно последний рубеж обороны, но взгляд… Его взгляд был древним, как сама земля. Под ним корчилась и трепетала почва. Не от тяжести. От приказа. Орочимару жадно вдохнул, медленно и благоговейно. — Ах, — выдохнул он, прижав руку к груди, будто его только что одарил поцелуем сам бог. — Ах. Грохот не стихал — он выкатывался волнами из позвоночника Саске, его чакра искажала саму ткань реальности, преломляла свет, раскалывала камень в пыль. Поляна ходила ходуном. Деревья склонились внутрь, не в поклоне, а в отчаянной попытке удержаться. Цунаде шагнула вперед. Один шаг. Дождь хлестал по вискам, забивался в уголки глаз. Она смотрела сквозь пелену на израненного мальчишку, и впервые за долгие годы ее голос дрогнул. — Учиха… Его глаза метнулись к ней. Все еще горящие. Все еще древние. — Забери ее, — произнес он тихо, но непреклонно. — Обеспечь ей выживание. Цунаде моргнула, ошеломленная. — Она… — Она умирает, — отрезал он. — И я ничего не могу поделать. В словах не было ни трещинки. Ни тени сомнения. Он не смотрел на Сакуру, произнося это. Лишь сжал ее крепче, словно мог удерживать ее целой до последнего вздоха. Затем он все же опустил взгляд — лишь раз — на ее залитое кровью лицо. Челюсть его свело судорогой. Цунаде попыталась снова. — Ты не понимаешь, о чем просишь. Этот выродок десятилетиями одержим твоим кланом. Ты думаешь, он явился ради драки? Это… — она обвела взглядом змей, руины, ликующее лицо Орочимару, — Вот чего он всегда хотел. — Тогда пусть забирает, — отпарировал Саске. И все. Ни тени гнева. Ни намека на страх. Ни капли колебания. Лишь чистая, неприкрытая правда. И тут, на мгновение, в воздухе не осталось места для чакры. Лишь решимость — густая, удушающая. Такая, что берет истоки от родословной, которая никогда не забывала, никогда не прощала, и никогда не ломалась. Кулаки Цунаде сжались до побелевших костяшек. Сердце ее противилось, каждый нерв в теле кричал, требуя остаться, защитить его, не бросать ребенка на растерзание судьбе. Даже ради его проклятой крови. Но места для споров не осталось. Саске не просил. Он давал разрешение. А у Сакуры… У Сакуры оставались считанные секунды. Она процедила сквозь стиснутые зубы: — Ну конечно, все заканчивается именно так. Затем она двинулась — стремительно, как молния. Прямо сквозь грязь и пепел. Присела, подхватывая Сакуру одной рукой под ноги, а другой — за спину. Саске не шелохнулся. Он отпустил ее, словно отрезал кусок собственной души. Шизуне протянула к ней дрожащую руку, слабую после нападения змей, и Цунаде поддержала ее другой. Один рывок назад, и Орочимару выжидающе застыл. — Тебе лучше быть уверенным в своем решении, — прорычала она, выпрямляясь, отступая назад сквозь туман, дождь хлестал по лицу, зубы были сжаты так, что вот-вот треснут. Саске не ответил. Даже не обернулся. Его взгляд был прикован к существу, стоящему напротив — не человек, не монстр, больше не тот. Все еще улыбающийся. Все еще неуязвимый. Затем Саске выпрямился во весь рост — дрожа всем телом, но отказываясь сломаться. Гром грянул с новой силой — надсаднее, глубже, волоча себя по небу, словно умирающий бог, изо всех сил пытающийся издать предсмертный крик. Чакра Саске взорвалась, дикая и расколотая, разлетаясь во все стороны. Она треснула сквозь землю под ним, искривилась вокруг деревьев, выкрикнулась из каждой поры, словно второе сердцебиение. Огонь предпринял попытку. Он потянулся к Орочимару спиралями, вспышками, кольцами, но не смог удержать строй. Воздух исказился. Ветки хрустели и ломались. Грязь закипела. Но Орочимару лишь улыбался. Медленно. Восторженно. — Ты великолепен, — прошептал он почти беззвучно. — Столько силы. Такой сырой. Такой… необузданный. Он шагнул ближе. Саске не сдвинулся с места. Не мог. Его тело билось в конвульсиях — ноги дрожали, руки дергались, плечи затекли от долгого сдерживания ее. Буря бушевала внутри, но не было проводника. Никакого контроля. Кожа горела. Мышцы выли от боли. Кровь струилась из глаз долгими, медленными ручьями. Чакра больше не поднималась. Она рвалась наружу. Орочимару жадно вдохнул. — Ты все еще не знаешь, как ею управлять, не так ли? Он окружил его, двигаясь змеиной грацией. Легкие шаги по мокрой земле, одна рука за спиной, другая свободно свисает сбоку, словно клинок, ждущий своего часа. — Ничего страшного, — промурлыкал он, оказываясь позади Саске. — Я здесь для этого. Саске пошатнулся. Отступил одной ногой, пытаясь удержать равновесие, но его не осталось. Колено ударилось о грязь. За ним последовала рука. Дыхание содрогнулось в горле. Змеи подползли беззвучно. Не та яростная орда, что была раньше — эти были тоньше, изящнее. Непристойные в своей грациозности. Чакра снова взметнулась — безумная, животная — но не взорвалась. Она заскулила. Орочимару опустился на колени рядом, совсем близко, возмутительно близко. И прошептал: — Позволь мне научить тебя. Ресницы его дрогнули. Челюсти сжались. Глаза — эти прекрасные, проклятые глаза — вспыхнули в последний раз, прежде чем стать стеклянными. — Ты никогда не должен был нести это в одиночку, — прошептал Орочимару, касаясь губами его ушной раковины. — Ни одно существо, подобное тебе, не должно. Ты не оружие. Пока нет. Ты — сосуд. Саске всхлипнул — резкий, приглушенный звук, отчасти вздох, отчасти неповиновение. Змеи ответили за него. И тогда Орочимару произнес: — Тебе лгали. Тебя укрощали. Забивали за то, кто ты есть на самом деле. Но я вижу. Я всегда видел. Он нежно провел кончиком пальца — бледным, гладким — по позвоночнику Саске. — Ты идеален. Змеи не торопились. Они проскользнули внутрь, как дыхание сквозь сломанные ребра, находя бреши в его защите. Еще одна юркнула под воротник рубашки, прохладная на пылающей коже, движение настолько точное, словно она знала его наизусть — будто составила его карту задолго до этого. Затем другая обвилась вокруг грудины, медленно и методично, повторяя контуры кости, словно перерисовывая его изнутри. Там, где они двигались, он раскрывался. Не от боли. Не от страха. От давления — внутреннего, растущего — которое отделяло его от позвоночника наружу. Словно что-то священное уступало место новому порядку. Он сам привел их сюда. Мысль не вспыхнула молнией озарения. Она просто была — притаилась, как засада, в глубине его лёгких. Его! Идея-фикс. План — гениальный в своей простоте, как топор. Логика, железобетонная, как бункер. И… эпичнейший провал, достойный пера Шекспира. Змеи — живые браслеты — обвились вокруг бёдер, лаская кожу над сталью мышц, над белизной костей. Ни движения. Ни единого моргания. Ещё одна, как жидкий шёлк, поползла по столбу спины — не чтобы задушить, нет, — а чтобы удержать. С благоговением достойным святыни. В голове — ураган мыслей, сорванных с якоря, горьких, как полынь вперемешку с пеплом. Он привёл Сакуру сюда… Думал, поможет. Что она научится чему-то этакому, что деревня, наконец, захлопнет свой вечно недовольный рот. Что клан, может, подобреет, — хотя это звучало как фантастика. Что, возможно, ей не придётся рвать жилы, чтобы её, наконец-то, заметили! Он, наивный, полагал, что сможет защитить её. Возомнил, будто эта сила, это проклятое наследство, станет его щитом, его мечом ради неё. Что он усмирит её нрав, подчинит своей воле. Ха! Но он, очевидно, был слеп, как крот в полночь. Змея проскользнула под подол рубашки, за рёбра, скользя с осторожностью хирурга. Ни единого вздоха. Его кожа больше не его вотчина. Чакра дёрнулась, как умирающая искра, и замерла… истощённая, опустошённая, готовая. Ну, почти. Она последовала за ним… Вот эта мысль, как заноза под ноготь. Что она доверилась ему безоговорочно. Доверилась настолько, что шла следом в огонь и воду, верила, что его молчание — это синоним безопасности, а не предвестник разрушения. И вот её уже нет в его объятиях… хотя он всё ещё держит её. Ни веса. Ни дыхания. Лишь очертания и тишина, громом отдающаяся в ушах. Но его тело, проклятое, помнит разницу. Он вспомнил, как её пальцы судорожно сжимали подол его рукава — слишком крепко, без тени смущения. Прикосновение её костяшек к его, когда они сидели плечом к плечу и не думали отодвинуться. Её дыхание — тише шёпота — после первого поцелуя. Тот миг, когда мир замер, и никто из них не отпрянул, словно это было предначертано свыше. Тепло её ладоней, обрамляющих его лицо, словно она потеряла дар речи. И до всего этого — до крови, безумной силы и всепоглощающего давления — Он вспомнил, как она дёргала его за рубашку в детстве, маленькие ручонки впивались в ткань, словно это была броня от всех бед. Без слов. Без имени. Просто стояла за ним, как скала, когда кто-то говорил гадости. Тишина в ответ на оскорбления. То, как она никогда не оправдывалась. То, как он никогда не расспрашивал. Всё и так было ясно. Он вспомнил её запыхавшиеся попытки догнать его после миссий — вечно на шаг позади, вечно делая вид, что ей всё равно. Разбитые коленки. Упрямый подбородок. И лучезарную улыбку, словно усталость — пустяк, если ты всё равно не сдалась. Он вспомнил, как впервые увидел её плачущей. Без истерик. Без надрыва. Просто глаза, распахнутые и мокрые от боли и обиды, после тренировочного спарринга, который оставил её всю в синяках и с разбитой губой. Она не издала ни звука, но он видел, как она вытерла лицо тыльной стороной ладони и встала, словно ничего не произошло. Вот железная леди! Она никогда ничего не просила. Ни разу не потребовала больше, чем он был готов дать. А он… Ещё одна змея обвилась вокруг его горла — медленно, обдуманно, пока не сжимая. Просто лежит, прохладная и властная, словно ждёт отмашки. Его челюсть расслабилась, голова слегка откинулась назад, обнажая линию шеи для дождя, для руин, для первых лучей рассвета. Не от сдачи. От изнеможения. Того, что вытекает из тебя по капле, опустошая до дна. Это была не смерть. В ней не было той чистоты, о которой он мечтал. Ни покоя. Ни просветления. Только звук дождя, барабанящего по затылку, мерзкое скольжение чешуи по коже и боль в груди от рухнувшего вовнутрь обещания. Он не умирал. Она умирала. И это… это была совершенно другая игра. Одна из змей изогнулась между его коленями, ласково обвилась вокруг бёдер, впечатывая его глубже в грязь, словно корни, проросшие сквозь плоть и кости. Другая обвилась вокруг торса — медленно, вверх, неотвратимо. Ни намёка на боль. Просто процесс. Его тело сдавалось дюйм за дюймом, нерв за нервом, сухожилие за сухожилием, сломанные врата чакры изливали тепло в чёрную землю. Его голова склонилась вперёд, не по своей воле. Руки — покрытые чешуёй, твёрдые, почти нежные — придержали его подбородок, словно не давая упасть слишком быстро. Если бы вы спросили его ещё вчера, чем закончится его история, он бы, скорее всего, ответил — огнём! Последним боем. Чем-то героическим, бравурным. Но не этим. Не тишиной. Не стоянием на коленях, связанным дождём и провалом. Лишь мягкий вес змей, тупая боль сдачи и горькая правда, застывающая на его руках. Он подумал о том, как Сакура последовала за ним. И он не заслужил этого. Возможно, это была цена. Возможно, это всё, что ему осталось отдать — его тело, его имя, его проклятую кровь. Его предупреждали. Не словами. Не нотациями. Не напрямую. Но предупреждения витали в воздухе, словно призраки прошлого. Вытравлены в тиши после клановых собраний. В том, как старейшины сверлили его взглядом, когда он слишком долго возился с кем-то со стороны. В том, как Фугаку однажды наблюдал за тем, как он смотрит на неё — его молчание не было ни одобрением, ни порицанием, просто… расчётом. Ему говорили. Он видел это в том, как Обито никогда не произносил имени Рин, даже когда память о ней всё ещё теплилась в его глазах. В том, как Шисуи слишком громко и долго смеялся над своей «одной гражданской сердечной болью» — словно это была ерунда, словно это ничего не сломало в нём. А Итачи… Итачи играл по другим правилам. Как всегда. Но даже тогда Итачи был осторожен. До абсурда осторожен. Он никогда не касался Изуми на глазах у старейшин. Никогда не позволял тени их близости омрачить образ, который он носил внутри поместья. Он любил её — Саске видел это, то, как он смягчался, когда она была рядом, то, как он слушал её с нескрываемым вниманием, — но он любил её хирургически. Со стенами. С правилами. С секретами. С достаточной дистанцией, чтобы никто не мог обвинить его в том, что он поддался этому. Потому что он был умён. А Саске… Саске — нет. Он целовал её на людях. Касался её тела, не отдавая отчёта своим действиям. Позволял ей спать слишком близко. Позволял ей смеяться слишком громко. Он нарушил негласное правило, зная, что оно существует. Он верил, что не будет никаких последствий, потому что его чувства были похоронены глубоко — потому что он никогда не озвучивал их вслух. Как будто само молчание могло спасти его. Как будто неназванное никогда не прольётся кровью. Но крови не нужно разрешения, чтобы пролиться. Она сама решает. И теперь она вся на ней. Вся на нём. Он хотел быть другим. Наивно полагал, что сможет проложить новую тропу среди старых дорог. Возможно, клан видел это раньше — слишком много раз — и он только сейчас начинал понимать этот взгляд в их глазах. Откажись от этого, — говорили они все по-своему. Иначе это выпотрошит тебя. Он думал, они имеют в виду его. Он понял сейчас… Что любить её означало потерять её. Что лезвие поразит не его шею, а её грудь. Что ценой будет не его разрушение, а её. Потому что он никогда не был создан для тихой жизни. Он всегда нёс слишком большую ношу — слишком громкое имя, слишком богатое наследие, слишком много глаз, прикованных к нему. Рядом с ним не было места, где можно было бы укрыть что-то нежное. Никакой безопасности в его тени. Никакой анонимности. Никакой пощады. Она подошла слишком близко к огню — не подозревая, что это взрыв, а не очаг. И он позволил ей. Потому что он самонадеянно думал, что сможет выдержать жар за них обоих. И он заплатил за это, даже не подозревая, что валютой будет её жизнь. И теперь Сакура умирала под тяжестью его ошибки — а змеи поддерживали его, словно это что-то меняло. Словно жертва всё ещё могла чего-то стоить. Когда он, наконец, рухнул вперёд, это было не падение. Это было крушение целого мира. Это было избавление. Чертовски долгожданное избавление. И змеи, эти скользкие ребята, уже тут как тут, чтобы принять его в свои объятия. Ну, или что-то вроде того, учитывая, что у змей нет рук. Их чешуйчатые тела сплели колыбель — обвились под ребрами, над бедрами, у подбородка — не то чтобы удерживая, скорее приветствуя. Как трофей. Как ценный груз. Как будто он — это последний айфон, а они — в очереди за ним с ночи. Веки его глаз, словно отяжелевшие занавеси, трепетно дрогнули раз. Где-то там, вдалеке, дождь вновь набрал обороты — уже не яростная истерика стихии, а просто ее непрекращающееся нытье. Монотонное. Оглушающее. Как грусть, превращающаяся в белый шум, когда она засиживается слишком долго и начинает раздражать. Его дыхание решило устроить забастовку и замедлилось. Тепло Сакуры, как зарплата, исчезло из его рук в мгновение ока. Ее кровь запеклась причудливыми полосами на его запястьях, словно современное искусство. Ее голос, ее мощь, ее присутствие — пуф! Растворились в воздухе. Сгорели дотла. И он… Он был готов. Ну, или почти. По крайней мере, достаточно близко, чтобы не жаловаться. Черное пламя погасло, словно свеча на ветру. Его чакра, эта противная штука, наконец-то затихла. Даже змеи замерли в благоговейном молчании. Наконец-то тишина! Но тут… Звук. Как гром среди ясного неба, только без грома и неба. Не шепот ветра. Не пляска пламени. Не хриплое дыхание Орочимару, этого гада. Металл. Брр… От одного этого слова мурашки по коже. Он казался чужаком здесь, в объятиях дождя, на этой поляне, где жизнь угасала с каждой секундой. Он даже не принадлежал этому времени. Словно саундтрек из другого фильма, наложенный на эту душераздирающую сцену. Звук был резким, как пощечина, но далеким — пронзительный скрежет, а затем жуткое волочение. Медленное. Пробирающее до костей. Почти ритуальное. Цепи на мокром камне. Тот самый звук, от которого внутри все сжимается в предчувствии неминуемой расплаты. Глаза Саске распахнулись. Едва-едва. Словно он пытался посмотреть последний эпизод любимого сериала, прежде чем окончательно вырубиться. Он не мог поднять голову. Не мог вдохнуть. Его тело превратилось в желе. Но его тело помнило. Этот звук. Словно старый друг, о котором ты давно забыл. Он знал его. Он чувствовал его каждой своей клеткой. Древний, как шрамы, полученные на тренировках. Знакомый, как ноющая боль под кожей после тяжелого дня. Такое воспоминание, которое не всплывает в голове — ты просто всем нутром ощущаешь, как оно просачивается в тебя. Змеи окаменели. Даже Орочимару, этот змеиный босс, замер как вкопанный. Что-то надвигалось. Тяжелое, как похмелье после бурной ночи. Не огонь. Не милость. Ничего хорошего уж точно. А просто что-то. И оно не шло. Оно волочилось. Будто тащило за собой все свои грехи. Прямо сквозь лес. Прямо сквозь бурю. Прямо туда, где лежал Саске. Дыхание у Саске сперло всего один раз. Но этого хватило, чтобы понять. А дождь продолжал лить, словно оплакивая его горькую судьбу.