О пепле и дыме

Цепи пели. Не громко — никогда, слышите, НИКОГДА не громко. Словно заговорщики, шепчущие планы мирового господства под покровом дождя. Это был скорее тактичный, выверенный звук: металл, признающий гравитацию в компании капель. Звенья волочились по камню, по корням, по чему-то, что старее, чем динозавры в бабушкином подвале. Ритм, выдранный клещами прямо из костей земли. Голова Саске не то что бы поднялась. Да он и не пытался! Объятия удушающей силы на шее были чертовски реальны, а грязь под коленями — глубже, чем его подростковая депрессия. Зрение решило устроить самоволку — дым нагло трансформировался в деревья, деревья преображались в небо, и каждое моргание было похоже на прыжок в бездну с закрытыми глазами. Но его тело помнило этот саундтрек. Где-то в глубине натянутых, как струна, мышц, в агонии лёгких, жила память: цепи, с дьявольским смехом затягивающиеся в ночи. И это не поле брани. И не камера пыток, хотя очень похоже. Тренировка. Старая добрая выматывающая тренировка. Музыка, сигнализирующая, что что-то… надвигается. То, от чего не убежишь, даже если бы у тебя были реактивные двигатели в пятках. Пепел падал лениво — мелкий, серый, кокетливо кружась в лужах, словно пытаясь замаскироваться под городскую грязь. Чёрное пламя ушло в отпуск. Где-то наверху небеса сдались, и луч света просочился сквозь дождь — бледный, жёлто-белый, словно уставший от всего этого серого. Орочимару замер, как статуя самого себя. Он стоял там, чуть дальше, чем простирался туман в глазах Саске, с головой, склоненной с таким видом, будто мог вынюхать звук раньше, чем его уши удосужатся услышать. И цепи явились снова. Ближе. Наглее. Этот скрежет, это натяжение, это обещание крутого мордобоя. А затем — между одним вдохом и другим — они уже были на вечеринке. Голова Саске еле заметно склонилась, чтобы уловить краем сознания линию деревьев. Что-то было криво в этом воздухе — гуще, темнее, изгибаясь вокруг чего-то, что двигалось не быстро, но с неумолимостью почтового поезда приближалось. Улыбка Орочимару превратилась в хищный оскал. Цепи прошептали предупреждение. И затем — обрушились с небес. Они не скользили и не виляли — они просто рухнули на поляну, как приговор, разрезая дождь пополам без всяких «извините». Первая петля вгрызлась в грязь у ног Орочимару, взрыв поднял стену мокрой земли и пара, словно ему подали дымящийся завтрак. Змеи кинулись в ответ — но цепи показали им средний палец и метнулись снова, свист был таким дерзким, что воздух, казалось, попятился в страхе. Звенья обвили ближайшего змея, как галстук, сделали оборот и… Хруст. Словно кто-то ел хрустящий картофель, но очень громко. Дождь опешил. Ещё одна удавка прилетела, поймав двух змей в полёте и протащив их щеками по грязи, со звуком, будто рвали любимую рубашку. Саске моргнул, отряхиваясь от земли — зрение барахлило, показывая только фрагменты этого грязного балета. На краю поляны стояло нечто темнее, чем ночь в колодце. Стояло не шелохнувшись, даже не факт, что существовало на самом деле — просто висело там, как навязчивая идея, к которой ты ещё не готов. Одна рука поднята, словно просит прикурить, остальное тело утонуло в тенях. Цепи двигались раньше, чем это, животные в воздухе, шипя, как змеи-переростки на стероидах, но его фирменная чакра не давала ошибиться. Орочимару развернулся — быстро, будто дерганый, тело рассыпалось на волну бледных колец, которые понеслись обходить фигуру с флангов. Цепи встретили их на полпути, как злых коллекторов. Они не просто били. Они тащили за собой целый мир — каждая дуга всасывала воду, пепел и пар в безумном танце. Поляна кружилась в хаосе, скрежет металла по чешуе и корням сливался с ревом дождя, будто сама природа устроила хэви-метал концерт. Колени Саске предательски поехали в грязи. Дыхание сперло от тяжести — не от сражения, а от самого присутствия. Оно давило так сильно, будто воздух в его лёгких хотел сбежать к этой фигуре, а не к небу. И сквозь пепельную метель, силуэт сделал шаг вперёд. Одна цепь послушно сворачивалась обратно в перчатку. Другая лениво покачивалась, играя со слабыми лучами рассвета, словно кокетливая балерина. Затем голова повернулась — достаточно, чтобы дождь омыл знакомые черты, чтобы свет коснулся изгиба скулы, знакомой Саске лучше, чем собственное отражение в зеркале (которое он, наверное, давно разбил от тоски). Два глаза встретились с его взглядом. Красные. Живые. Горящие, как будто кто-то забыл выключить духовку. И даже сквозь пелену усталости и общего хаоса, их было не спутать. Обито. В момент, когда их глаза встретились, мир пошёл кувырком. Левая рука Обито щёлкнула пальцами один раз — цепи в его хватке откликнулись, словно ждали этого момента десятилетиями, репетируя за кулисами. И рванули вперёд, без замаха, без предупреждений, прямо в самое сердце поляны, как голодные волки на добычу. Тело Орочимару рассыпалось, чтобы встретить атаку, разбежалось на сотню бледных колец, разлетевшихся во все стороны, как тараканы от света. Но цепи не просто следовали им — они охотились, извиваясь в невозможных дугах, обматываясь, скручиваясь, ломая кости и чешую, словно раздавливая пузырчатую плёнку с особым цинизмом. Звук был кругом — металл резал плоть, дождь колотил по стали, дыхание соперничало с раскатами грома, как будто поспорили, кто круче. Каждый взмах был линией, нарисованной в буре, утягивая воду в петли, врезающиеся в землю мгновение спустя, разрывая листья на мокрые ленты, наполняя воздух запахом расколотой земли, пахнущей кровью. Они вились по поляне, как дома, словно корни деревьев знали их, словно земля привыкла принимать их вес, как старых друзей. Саске чувствовал их в своих костях. Это был тот звук, которому клан учил его повиноваться. Не треск огня, не звон стали — натяжение чего-то, что никогда не промахивается. Проникало в его рёбра, как память, как тяжесть рук, знакомых с детства. Натяжение, рывок, резкое захлопывание. Они больше ничьи. Орочимару сдвинулся. Не назад, но достаточно, чтобы бледные линии его размылись на фоне влажного воздуха, крадучись словно тень, чтобы блеск в его глазах скользнул к расчёту, как удав, высматривающий кролика. Он выжидал, когда откроется линия, шов между ударами, вдох, который он мог бы украсть. Дождь сгустился между ними. Обито не думал останавливаться. Одна петля впечаталась в землю так сильно, что грязь взлетела фонтаном. Другая рванула вбок, обвиваясь вокруг клубка змей и разрывая их в кровавый винегрет во мраке. Воздух дрожал. Поляна терпела это безумие. Саске моргнул — и когда его глаза снова открылись, всё вокруг казалось неправильным. Змеи, обвивавшие его, исчезли, как будто их телепортировали, оставив воздух вокруг него слишком открытым, слишком незащищённым. Но всё же… Он был выжат, словно лимон, выпотрошен, как старая кукла. Каждый мускул — предатель! — дрожал, умоляя сдаться во тьму небытия. Бой рассыпался на осколки, вместо цельной картины — мозаика безумия. Плечи Обито разворачиваются для молниеносного удара. Там, где секунду назад извивались змеи, теперь — лишь призрачный след бледных мышц, словно кто-то забыл выключить эффект размытия. Рот Орочимару приоткрыт, демонстрируя ряд острых зубов, готовых пронзить ночь, словно маленькие луны, поймавшие свет. Мокрое кольцо цепей с дьявольским свистом затягивается… Земля внизу предательски поплыла. Он в смятении: то ли его собственный вес тянет в преисподнюю, то ли сама поляна дышит, как загнанный зверь, умирая прямо под ногами. Орочимару рванулся вперед! Он — не шаг, не удар, а сгусток чистой энергии, живой поток змей и мышц, низвергающийся над грязью, словно цунами, созданное крушить кости и ломать судьбы. Удар обрушивается на воздух с шипением, что пронзает барабанные перепонки словно ледяная игла. Кольца сливаются в единую мерзкую массу, клыки клацают в бешеном ритме, словно хор демонов аплодирует приближающейся кончине. Но Обито не дрогнул. Даже не шелохнулся. Правая сторона его лица вспыхнула в свете — одинокая капля дождя скользит по скуле, как слеза по лицу статуи, и тут… Шаринган повернулся. Без предупреждения! Никаких тебе барабанных дробей и громких заявлений. Лишь всепоглощающее, невыносимое притяжение — воздух сжимается, становится осязаемым, как стекло, готовое взорваться, края поляны изгибаются внутрь, словно кто-то выдернул пробку из самой реальности. Дождь будто завис, парализованный страхом, капли повисли в воздухе, словно армия призраков, застывших в преддверии апокалипсиса. Змеи ударили — вся их мускулатура и импульс, вся их ярость… и испарились! Сквозь его руку, сквозь его грудь, сквозь всё его существование, они пронеслись, словно копья сквозь воду, их собственная сила швырнула их на другую сторону, в грязное месиво, поднятое в воздух — одни свернулись в растерянности, другие исчезли в мокрой темноте, словно сама земля протянула руку и поглотила их. Бац! И нет змеи. Фокус-покус, господа! Ничто не могло коснуться Обито. Саске понял это, как дважды два — задолго до этой схватки, впитав урок не только разумом, но и каждой клеткой своего тела. Голова Орочимару поднялась из хаоса — едва заметно, чтобы его глаза снова встретились с глазами Обито. Улыбка всё еще там. Но она изменилась. Съежилась. Потеряла свой лоск. Тоньше, чем предсмертная нить. Саске узнал эту улыбку. Это не ухмылка триумфатора. Это гримаса того, кто уже отступает. Того, кто понял, что игра окончена. Цепи запели снова, проносясь над землей с угрожающим шепотом. Орочимару начал откатываться от боя — не в панике бегства, а с выверенной грацией хищника, который оценивает риски. Как волк, кружащий вокруг костра, когда голод отступает перед опасностью. Но он не повернулся спиной. Его рот едва заметно шевельнулся, и дождь скользнул по его зубам, словно последние слова перед казнью. — Этому… не конец, — просипел он — не обещание, не угроза, а что-то гораздо более ледяное, проникающее в самую душу. Вокруг него немногие уцелевшие змеи зашевелились. Не нападая. Не убегая. Просто двигаясь медленными, обдуманными кольцами — чешуя шуршала друг о друга, словно нашептывая мрачные заклинания, разнося шёпот дальше, чем это вообще возможно. Шёпот, проникающий сквозь пелену дождя, словно второй голос. Звук, который, казалось, вторил его словам. Цепи пришли в движение прежде, чем эхо затихло. Одна петля метнулась вперед, обвиваясь вокруг тела Орочимару, другая схватила его за плечо, оттаскивая его от грязи. И затем вся его фигура рассыпалась, кожа и кости испарились, превратившись в дюжины бледных змей, которые просочились сквозь звенья, как вода сквозь пальцы, растворяясь в мокрой темноте прежде, чем цепи успели сомкнуться. Обито не двинулся с места. — Скользкий, как всегда. Жаль, что это — его единственное настоящее мастерство. Именно тогда тело Саске сдалось, окончательно и бесповоротно. Холод сковал его ноги, притяжение грязи стало ощутимой рукой, тянущей его в бездну. Зрение снова дало сбой — окружающий мир разлетелся на калейдоскоп бессмысленных фрагментов. Пепел, танцующий в дожде. Искореженное тело змеи под змеиными объятиями цепей. Исчезающая в черном разломе чакра Орочимару. Звуки стихли. Запах мокрой земли и дождя заполонил всё. Когда взор Саске вернулся — тонкий, неустойчивый, готовый в любой момент соскользнуть в небытие — Обито стоял перед ним на коленях. Ботинки утопали в грязи. Одна рука обвивала петлю цепи, другая слегка касалась плеча Саске — поддерживая его, словно Обито не был уверен, сколько еще осталось от того, что удерживало Саске в вертикальном положении. Они смотрели друг на друга — или так казалось Саске. Веки наливались свинцом, тело тянуло к земле. Он снова почувствовал себя двенадцатилетним мальчишкой, стоящим на коленях в грязи, в тени Обито, заслоняющего солнце. Голос Обито звучал тихо — неровно, нерезко, но в нём чувствовалась та тяжесть, которую слышишь только от родных, заставших тебя за чем-то, что они еще не могут до конца осознать. В его голосе звучало благоговение. В нём была тревога. Словно он пытался решить, что он видит перед собой — последствия чудовищного разрушения или причину, его породившую. — Парень… — пауза была острее бритвы — что ты натворил? Дождь продолжал лить, не собираясь останавливаться. Цепи тяжело покоились в грязи, свернувшись словно змеи, не решившие, окончена ли охота. И поляна была пуста — за исключением их двоих и проблемы, все еще висящей в воздухе, словно дамоклов меч, готовый обрушиться в любой момент. В домике царил полумрак, воздух был густым от запаха крови и мокрого дерева. Тишина давила на перепонки, словно тиски. Сакура лежала на футоне, словно ее выпотрошили — белая как полотно на фоне темного плетения, влажный компресс лежал под головой, чтобы кровь не скапливалась там, где она дышала, борясь за каждый вдох. Ее рубашка была расстегнута, подол задрался, обнажая жуткий узор синяков, расцветающих на ее ребрах, как ядовитые цветы. Шизуне работала молча рядом с ней. Рукава ее кимоно были засучены. Руки двигались уверенно, несмотря на легкую дрожь. На циновке между ними лежали осколки стекла, маленькие, блестящие осколки, отражающие свет лампы, вытащенные один за другим из ран и волос Сакуры — с тихим щелчком. Каждый звук казался оглушительно громким. Цунаде стояла на коленях у ног Сакуры, складка между ее бровями углублялась, когда она поворачивала лодыжку девушки в своей ладони. Большой палец скользил по чернильной метке — печати — кожа вокруг нее была слегка теплее, чем остальная. Она надавила, отпустила, надавила снова, но чакра, запертая внутри, не реагировала. — Что бы это ни было, — пробормотала она, — от этого воняет чем-то, что должно было остаться похороненным. Ее тон был клиническим, но напряженные плечи выдавали страх. Словно она чувствовала проклятие, витающее над девушкой, словно темный призрак, готовый поглотить ее. Всё же, пульс Сакуры бился как барабанная дробь жизни. Дыхание — ровное, как гладь озера. Кровотечение заткнулось, как будто испугалось грозного взгляда Цунаде. Стабильность? Да это просто неприлично стабильно! Снаружи дождь, словно устыдившись своей бурной выходки, стих до застенчивого шепота в листве. И тут… БАЦ! Ничего. Абсолютное, оглушительное, всепоглощающее НИЧЕГО. Сдвиг произошел так внезапно, что руки Шизуне, словно приклеенные, замерли на полпути к цели. Осколок стекла, этот маленький предатель, выскользнул из пинцета и кувыркнулся, со звоном ударившись о край чаши. «Эй, я тут!» — будто бы сказал он. Она подняла глаза… и утонула в омуте Цунаде. Сквозь безмятежную маску Сакуры, Цунаде уже сверлила её взглядом. Ни единого звука. Лишь эта густая, режущая тишина между ними — немой вопрос: Ты это слышала? — потому что, чёрт возьми, обе слышали. Цунаде была поглощена печатью, её мысли застряли в упрямом жужжании чакры под большим пальцем. Она не заметила бы и оркестра, не то что этих цепей, пока они еще напевали свою мерзкую песенку. Возможно, уловила лишь самый слабый отголосок, похороненный под дождем, как замечаешь гром, но стараешься не обращать внимания. Но тиш-ши-ну… Цунаде заметила. Она давила на стены хижины, словно задержанное дыхание перед нырком в бездну. Взгляд скользнул мимо Шизуне, мимо обшарпанной двери, к чёрной, лоснящейся от влаги улице. Ей не нужно было гадать, чтобы понять, что это означает. Орочимару получил свой грязный трофей. И, скорее всего, скидку по купону «Злодей месяца»! Она попыталась убедить себя, что это не имеет значения. Учиха или нет, они как заноза в заднице — всегда были, всегда будут. Она поклялась когда-то давно не тратить на них ни минуты своего драгоценного времени и ни капли драгоценной крови. Но… Мысль грохнулась в грудь, как мешок с камнями, тусклым эхом чего-то похороненного вместе с целой толпой имен. Не скорбь — слишком уж чистая для этой компании, — но что-то с тем же весом в её ребрах. Что-то вроде тяжелого, невысказанного «блин». Она вернула взгляд к лодыжке в своих руках, как будто это магическое действие могло изгнать назойливое чувство. Тишина снаружи сгущалась, как зловонный туман. Затем пол содрогался — один раз, коротко и злобно, словно земля под чем-то непомерно тяжелым решила переменить позу. Секунду спустя раздался стон дверной направляющей, и в комнату прорвался осколок дождя, холодный и беспощадный. Цунаде продолжала возиться с пострадавшей. Всё еще ждала, что какой-нибудь безликий шиноби принесет ей свеженькую порцию страданий и ран. Но затем тень вытянулась по полу, длинная и уродливая, силуэт, согнутый под ношей. Она подняла голову. Фигура заполнила дверной проём, будто была вырезана точно по мерке — высокая, промокшая насквозь, окутанная паром. Одна рука держала мертвое бревно, перекинутое через плечо. Мальчик. Его голова беспомощно повисла, чёрные волосы капали на пол. Грязь и кровь держали одежду в куче тряпок на его теле. Но глаза Цунаде были прикованы не к нему. Они впились в мужчину, который принёс его. Годы сложились в одну секунду. Черты его лица под мокрыми прядями, красно-чёрный огонь в глазах, невозможное, ужасное узнавание в том, как он стоял, словно здесь был хозяин. На миг её руки замерли на лодыжке Сакуры. Она задержала дыхание. Обито. Имя не сорвалось с губ, но ворвалось в сознание, пробиваясь сквозь многослойный шок к чему-то более острому. К горькой ностальгии, которую она не хотела переживать снова. Он стоял там, дождь стекал с него ручьями, а вес его присутствия разрезал тишину, словно у него были острые зубы. Затем Обито вошел, не дожидаясь приглашения. Дверь бесшумно закрылась за ним, отрезая всё то, что неважно. Деревянный пол потемнел под его подошвами, каждый шаг приносил с собой влагу и грязь, пока он не приблизился. Без лишних слов он разжал руки и позволил Саске рухнуть на пол. Медленно, но без малейшей заботы о его состоянии. Обито выпрямился, дождевая вода капала на пол. Его взгляд не покидал Цунаде. — Ну? — спросил он, голос низкий, но отчетливый. — Чинить будешь или мне его таким забрать? В голосе не было ни тени волнения. Ему было плевать на ответ. Челюсть Цунаде напряглась. Она не смотрела на Саске. Она смотрела на мужчину, который принёс его сюда, на морщины, прорезавшие его лицо, на дерзость во взгляде. Её лицо скривилось — не в чистую злость, но близко к этому. — Я всегда чиню дерьмо, не так ли? Слова повисли в воздухе, словно произнесенные раньше, в другой комнате с тем же запахом и тем же острым ожиданием. Шизуне молча засунула пинцет в ладонь Обито. Она отказалась смотреть ему в глаза. — Держи. Саске и Сакура лежали рядом. Ритм их дыхания казался единым, словно они дышали одним легким на двоих. В чаше между ними мерцали осколки стекла — маленькие посланники боли, ожидающие своего часа. Все трое начали действовать, не сговариваясь. Шизуне выуживала сверкающий осколок из влажных розовых волос Сакуры. Обито стабилизировал челюсть Саске одной рукой в перчатке и доставал иглоподобный осколок со щеки. Чакра Цунаде пульсировала под её руками, залечивая глубокие раны. — Где, — Цунаде не отрывала глаз от пореза на брови Сакуры, — Орочимару? Обито повернул лицо Саске к свету, кончик пинцета выудил еще одну крупицу с виска. — Ушёл. — Направление, — добавила Шизуне, бросая свой осколок в чашу со звоном. Она разворачивала марлю, губы сжались от отвращения. — Северное направление. Оставил за собой не следы, а куски кожи. — Обито бережно положил переломанные очки рядом с чашей. — Выжидает, пока мы не отвернёмся. Рот Цунаде скривился. Она ощутила тепло под ладонью на лодыжке Сакуры. — Трус рано или поздно вернется за тем, от чего якобы отказался. Главный вопрос — как заставить его пожалеть об этом? Ещё один осколок звякнул о чашу. Ещё один вдох задержался и отпустился. Ветер снаружи натравил стеклянные подвески над дверью, и они защелкали вместе. Бумажные стены посветлели до блеклого оранжевого оттенка. Хижина начала трещать — дерево приспосабливалось к тишине после шторма. Тишина эта походила не на мир, а на подготовку к худшему. Рука Обито замерла на ключице Саске, словно он не был уверен, что делает. Мускулы под кожей дернулись, отказываясь умирать. — Они дышат в унисон, — отметил он, будто нуждался в подтверждении. — Мило. — Они подружились с одной и той же бездной, — ответила Цунаде, наконец взглянув на него, но не дольше, чем было необходимо. — Так обычно и бывает. Пальцы Шизуне замерли над ухом Сакуры, выискивая последний осколок спрятанный в волосах. — Печать? — спросила она, бросив быстрый взгляд на ногу девушки. — Пыталась уговорить её по-хорошему, — сухо ответила Цунаде. Её рука скользнула на грудь Саске, залечивая глубокий синяк. — Она не знает языка. Обито отбросил пинцет. — Научи её. Взгляд Цунаде вновь пронзил его — быстрый, хирургический разрез внимания — и снова вернулся к своему занятию. — Проклятиям не учат. Их морением доводят до кондиции. — Давление её большого пальца усилилось, пока кожа вокруг него не побледнела. Под толчком её пальца печать отозвалась слабым давлением — не боль, но узнавание. Цунаде почувствовала, как старое воспоминание пробежало по её костям. — Её кормили. Её ладонь в последний раз прижалась к метке, словно прощаясь, и отдёрнулась, унося с собой тепло в царство прохладного, влажного воздуха. — Надо её изучить, — пробормотала она, скорее себе, чем им. — Старушка, слоёв как в луковице! Но сейчас молчит. Под контролем, — её губы презрительно скривились, — …пока что. Глаза метнулись к Обито, который всё еще сидел на корточках возле Саске, плечо которого стало тёмным отпечатком дождя. — Насколько там всё плохо, в эпицентре? Он не поднял головы. — Зависит от того, с какой улицы начинать отсчёт апокалипсиса. Руки его работали с математической точностью, а челюсть была неестественно ровной. — Насколько всё плохо? Мышца на его щеке предательски дрогнула. — Это… управляемо. Никто не отдал концы. Взгляд Цунаде стал сверлить дыры, не пропуская намеренное уменьшение масштаба катастрофы. — Не стой и не заливай мне тут! Я видела твоё «управляемо» в кошмарных снах! Её голос был тихим, обманчиво опасным из-за этой ледяной сдержанности. В воздухе повисла бомба замедленного действия, отравляя и без того паршивую атмосферу. Обито не стал играть в эту игру — просто потянулся за следующим осколком стекла. После этого все замолчали. Лишь приглушённые перезвоны стекла в тазике, случайный вздох дерева, устраивающегося под натиском погоды, да влажное шуршание разворачиваемого бинта нарушали тишину. Дыхание Сакуры выровнялось. Дыхание Саске последовало за ним, словно послушный щенок. Запах крови всё еще танцевал в воздухе, упрямый, как назойливый комар. Цунаде снова склонилась над лодыжкой, большой палец исследовал место прямо под меткой, проверяя любую аномалию температуры. Обито продолжал тщательно осматривать синяки и порезы, словно решив, что работа убьёт его раньше, чем всё остальное. Шизуне подлила масло в лампу, пока фитиль не истлел, и тени затанцевали на бумажных стенах в медленном, терпеливом танце. Шторм утих — но комната, казалось, продолжала жить по законам военного времени. Когда всё было закончено, Шизуне задержалась на мгновение дольше, плечи её наконец-то сдались под бременем всего, что произошло. Она выскользнула без единого слова, её босые ноги прошептали в сторону гостевой комнаты. Объяснить нужно было многое, но у неё не было сил это даже осознать; сам факт произошедшего еще не уложился в голове — просто парил на границе её сознания. Она выдохлась до предела. Затем Цунаде присела на корточки, выдохнула сквозь нос и, не глядя на Обито, выдала: — Мне нужно выпить. Он не ответил, но когда она поднялась, он последовал за ней, словно тень. Кухня была тесной и с низким потолком, в воздухе витал слабый аромат кедра и дождя, который всё еще преследовал их одежду. Цунаде направилась прямиком к столешнице, извлекла бутылку из шкафа и поставила её туда с приглушённым стуком. Два коротких стакана. Она налила. — Как ты нашёл мальчишку? — спросила она, пододвигая один стакан ему. Рот Обито изогнулся в нечто, что на улыбку было похоже как я на балерину. — Ты же знаешь, я не из тех, кто целуется и рассказывает. Цунаде закатила глаза с такой силой, что было чудом, как они остались на месте. — Не начинай со мной, Учиха. Она сделала внушительный глоток и вытерла рот тыльной стороной ладони. Он поднял свой стакан в ленивом полусалюте. — Просто отвечаю на вопрос. — Это не был ответ. Это ты прячешься за той же кривой усмешкой, которой торгуешь с тех пор, как у тебя не было шрамов, о которых сейчас стоило бы рассказывать. — Она налила себе ещё, на этот раз без сантиментов. — А тем временем твой мальчик просто притащил ад на мой порог. И ты стоишь тут, словно я должна благодарить тебя за услугу. — Не мой мальчик, — невозмутимо ответил Обито. — Но да, он семья. Нужно поддерживать репутацию. — Репутация, — повторила она, вкладывая в это слово всю гамму своих проклятий. — Вы носите разрушение, как свой фирменный парфюм. — Лучше, чем пахнуть баром, в котором ты живёшь, — ответил он с едва заметным изгибом губ. Она фыркнула в свой стакан. — Будь осторожен, а то узнаешь, что я всё еще бью сильнее, чем тебе помнится. Его глаз метнулся к ней, в нём промелькнуло пламя, но его было недостаточно, чтобы опалить. — О, я помню всё очень хорошо. Они пили, как старые друзья: без тостов, без извинений, ведя свой собственный счёт в молчании. Бутылка перемещалась между ними, как мышечная память; она наливала до той линии, которая ему нравилась, позволяя этому выглядеть как точность, а не как интимная близость. Разговор скатился в старую колею — укол, финт, перемирие на третьем глотке — возвращаясь в следы, которые годы не смогли заполнить. То, что между ними было, никогда не достигало того слова, которое люди обычно используют для этого; это был жар и спор, магнит и синяк, пагубная привычка, разлитая в чистые стаканы. К тому времени, когда бутылка обнажила через себя стол, комната пахла кедром и чем-то гораздо более древним, и ни один из них не был удивлен, обнаружив другого именно там, где их оставило прошлое. А в гостевой комнате царил мягкий свет лампы, оставленной Шизуне, — бумажное свечение, которое сглаживало каждую тень, смягчая края разрушения, не скрывая при этом ничего. Сакура всё еще лежала, вытянувшись на футоне, её розовые волосы беспорядочно раскинулись по сложенной ткани, рубашка Саске свисала там, где она соскользнула с одного плеча. Дыхание было поверхностным, но ровным, её ребра поднимались против ткани в медленном ритме чего-то, что удерживалось вместе волей и медицинской чакрой. На полу рядом с ней Саске лежал на спине, одна рука была подвёрнута к себе, а другая вытянута между ними. Его волосы всё еще были влажными, случайная капля ловила свет лампы, цепляясь за висок. Синяки на его горле и поперек щеки перешли от кровавых до первых уродливых цветов исцеления, это было приглушённым свидетельством того, что произошло до дождя. Их можно было принять за спящих, если бы не это слабое, неровное дыхание — её немного слишком быстрое, его немного слишком поверхностное. Из кухни доносились тихие голоса — неразличимые за толстыми стенами, лишь случайный звон стекла подчеркивал слова, которые они не могли разобрать. Сакура зашевелилась первой. Ресницы затрепетали, потом и всё остальное — мышцы сдвинулись, словно заржавевшие петли. Когда её глаза приоткрылись, потолок задрожал в фокусе, и футон отозвался через её спину одной длинной судорогой. Дыхание попыталось вырваться, но зацепилось под полосой её рёбер; напряжение было таким резким, что её челюсть стиснулась. Кожа вдоль линии роста волос покалывала там, где запеклась кровь, а лодыжка с печатью дёрнулась один раз, словно горячий, неправильный уголёк, перевернувшийся в золе. Затем — Саске. Он тоже моргал, просыпаясь, его веки были тяжелыми, зрачки медленными, и слабый тремор в его горле говорил о том, что он вернулся в своё тело с большим трудом. Его бровь не двигалась, его рот оставался неподвижным — лишь это крошечное напряжение в его взгляде, как нить, протянутая через игольное ушко пальцами, которые не могли перестать дрожать. Никто из них не говорил. Её пальцы дёрнулись, и боль отозвалась — костяшки содраны, сухожилия одеревенели. Его рука шевельнулась почти одновременно, движение было неуклюжим от истощения, словно воздух между ними обладал собственной гравитацией. Они встретились посредине. Сначала кончики пальцев — холодные к тёплым — а затем устроились, ладонь к ладони, касание было лёгким, так как всё, что было сильнее, потянуло бы за рёбра и швы, и всё, что чакра Цунаде только что убедила держаться. Это не было утешением. Это не было заверением. Это было нечто более тихое, более печальное — такое прикосновение, которое не просило ни о чём, кроме доказательства, что другой всё еще здесь. В её горле ощущался слабый привкус железа и дыма, и слова, которые она не могла произнести — Мне жаль, мне жаль, мне жаль — давили на боль и оставались там. Она видела то же самое давление за его глазами, извинение, как рана, которая не заживает. Тишина держалась и растягивалась, тонкая над болью от дыхания, над маленькой дрожью перегруженных мышц, пытающихся сохранять неподвижность. Они не отводили взгляд. Не мигали. Просто смотрели, отображая каждый плохой выбор между ними, не говоря об этом. И они оба знали. Всё полетело ко всем чертям. Слова так и не пришли, поэтому она двинулась. Её рука покинула его, нашла край футона, и она пошла — глаза зажмурены, словно в ожидании удара, — вкладывая всё, что не могла сказать, в наклон своего тела, когда она преодолела последние дюймы. Её щека уткнулась в выемку его груди; вдох, который он сделал, был хриплым и некрасивым, тем, что делаешь, когда тебе уже больно, но ты всё равно выбираешь это. Его рука нашла её непроизвольно, сжала привычно, даже слишком — старая, въевшаяся в плоть привычка. Не нежность. Не сейчас. Сакура не плакала. Молчала. Но всхлип вырвался, оборвался о его рубашку, и этого хватило, чтобы его хватка стала каменной, челюсти свело, а рёбра тихо заныли под натиском, который он не желал ослаблять. Он знал, что это неправильно. Здравый смысл вопил об этом. И всё же… вот он. Пальцы впились в затылок, утонули во влажных прядях, словно бросая якорь в бушующем море. Они лежали так, прижавшись к полу, под гул тонкой лампы и приглушённый рокот голосов из соседней комнаты, сливавшийся в единое, далёкое эхо. Дыхание сбивалось с ритма — её частое, его поверхностное — до тех пор, пока случайно, против воли, они не поймали один и тот же счёт, не выровнялись на одной волне. Объяснения не долетали до губ, гибли в пути. Извинения застревали в горле, горячие и бесполезные, будто комки пепла. Оставался лишь контакт: тепло её тела, прижавшегося к его грудине; медленный, упрямый стук сердца у неё под ухом; боль, разделённая пополам, потому что одному не под силу вынести её всю. Это ничего не решало. Это ничего не прощало. Но они держались, словно единственная оставшаяся милость заключалась в том, что другое сердце отзывалось в унисон. И тут, дверь со скрипом приоткрылась. В воздух взметнулись два полотенца, описав всклокоченную дугу и приземлились — одно на плечо, другое в волосы. — Подъём, — рявкнула Цунаде, взмахом руки указывая в сторону коридора. — Ванная налево. И без фейерверка из крови на моих обоях! Обито маячил в тени за ней, прислонившись плечом к косяку, наблюдая за ними, свернувшимися калачиком на полу, как за досадным багом в программе, который он уже учёл в своих расчётах. Взгляд скользнул по их фигурам, отвернулся с самым сухим, самым язвительным «я же говорил», какое только можно было услышать в этой комнате. Они не шелохнулись. Рука Саске не ослабла. Сакура не подняла головы. Полотенца жалким мок­рым комом сползли к изгибу её шеи и сгибу его локтя. Цунаде помолчала, явно не впечатлённая. — Что это у нас тут, щенячий приют? Ладно. Ещё два удара сердца. — Она подняла пальцы, отсчитывая в воздухе, с непроницаемым выражением лица. — Раз. Два. Теперь — живо поднялись. И чтобы не было недоразумений: никаких любовных игрищ в моей ванной! Сакура покраснела до корней волос, так, что аж в глазах зарябило. Этот голос — её голос — врезался в комнату, словно приговор. Первый раз, когда она услышала Цунаде, говорящую не из легенд, а вживую, и это было для того, чтобы она слезла с пола и перестала заливать кровью паркет. — Извините, — пробормотала Сакура, её слова — лишь едва слышный вздох. Она медленно освободилась из хватки Саске, словно разматывала пропитанный кровью бинт, и почувствовала, как его рука рефлекторно напряглась, прежде чем он отпустил её. Внезапный холод у бока обрушился на неё шквалом звуков — гудение лампы, шуршание бумажных стен, стук в её ухе, который больше не вторил его. Она попыталась встать. Комната качнулась. Оперлась ладонью о пол, дожидаясь, пока всё уляжется. Цунаде оказалась рядом, когда мир перестал вращаться — более реальная, чем в сказках, и каким-то образом более человечная. Широкие плечи, старая сила, руки устойчивые, несмотря на язвительный рот. Вблизи Сакура увидела то, чего никогда не замечали слухи: терпение, скрытое под вспыльчивостью, словно свернувшаяся сеть. Полотенце, лежавшее на коленях Сакуры, казалось неподъёмным под этим взглядом. — Я… мне очень жаль, — сказала она, слова сбиваясь в кучу, теперь, когда им был открыт путь. — Мы не хотели создавать проблем. — Хм. — В ответ Цунаде не было ни принятия, ни осуждения. — Намерения не отменяют кровь на полу. Дыши. Потом поднимайся. Сакура слишком рьяно кивнула. Полотенце соскользнуло. Снова вспыхнуло смущение — и тут она увидела мужчину в дверном проёме. Обито. Не в первый раз. Не незнакомец. Но этот контекст заставлял его присутствие звучать фальшиво. Его поза, прислонившись к косяку, непроницаемый взгляд. Если он стоит здесь лишь для того, чтобы поддерживать дверь, значит, эту дверь кто-то хочет запереть. У Сакуры похолодело в животе. Картинки складывались в голове — вспышка, пламя, мужчина, змеи, дождь, словно иглы, ноющая боль, неправильное кольцо на её лодыжке, отвечающее на языке, которого она не понимала, блеск стекла, когда пинцет Шизуне извлекал его, тихий, ровный голос Обито, перечисляющий раны, пока большой палец Цунаде давил на метку, пока она не узнала её. В голове загудело. Она подавила тошноту. — Мы не хотели, чтобы всё стало таким… — её голос дрогнул, — …сложным. Я просто хотела… Она услышала окончание фразы и возненавидела, как жалко она звучала на фоне крови, печати и брошенных на пол полотенец. Попросить вас научить меня. Как ребёнок у двери. Цунаде прервала её взмахом руки вниз. — Всё, что ты хотела, может подождать, пока ты не перестанешь пачкать мой пол. Сначала поднимись. Потом поговорим. Взгляд Сакуры зацепился за Саске — разбитая губа, тонкие порезы, выстроившиеся лесенкой на скуле, чистый разрез над бровью, и кровь, высохшая ржаво-красными мазками от уха до челюсти, густая поперёк щеки, скопившаяся тёмной в уголке рта. Он выглядел высеченным из камня — до самой кости. Я выгляжу так же? — промелькнуло в голове. Её пальцы невольно коснулись щеки и вернулись липкими. Сердце сжалось, когда их взгляды встретились и задержались. То же извинение поднялось — слишком запоздалое, слишком всепоглощающее — и умерло в обоих горлах. Затем Саске поднялся — одна ладонь на полу, плечи расправлены, словно боль была просто правильно распределённым весом. Он заметил Обито в проёме: сначала — облегчение, затем — тяжелый, холодный расчёт. Если Обито здесь, клан не просто в курсе — они внутри этой ситуации. А это значит, что его отец тоже. Не спасение — вызов. Дознание. Поводок. Полиция требует показаний, Совет требует имён, его движения перестают быть его собственными. Сакура превратилась в улику, их поездка — в проблему, и каждый неверный шаг — в отчёт, проштампованный Учиха Саске. Это был уже натянутый до предела канат. Обито выпрямился и едва заметно кивнул подбородком, означавшее «вон». И Саске сделал это — дверь скользнула, осколки над притолокой издали тонкий звон, — и он шагнул в следующий этап последствий.