О пепле и дыме

Снаружи воздух был густ, как кисель из пепла. Он выползал из изуродованного леса ленивыми змеями, словно вздохи умирающего колосса — серый, извивающийся над полем оплавленного стекла, еще хранящего жар, где шлак смешивался с землей, как воспоминание с бредом. Саске ступил на шаткий помост и замер в дверях. Его встретила не тишина, а ее призрачная пародия. Тише, чем в самом сердце бури, но это была тишина, воцаряющаяся после проноса чего-то титанического. Не умиротворение. Не спокойствие. Тишина-расплата. Деревья… перестали быть деревьями. Они стали их тенями — обугленные силуэты лишенные корней, стволы, выставленные напоказ, как ребра скелета, опаленные изнутри. Поляна разлеглась шире, чем должна была, земля скрючилась в неестественных, окаменевших судорогах. И в ее центре почва сияла абсолютной, всепоглощающей чернотой. Саске медленно моргнул, а воздух колыхался перед глазами, словно марево. Длинный, зияющий шрам рассекал остатки былой рощи, дымясь по краям, словно след когтя, прочерченный по самой ткани мироздания. На дальнем конце, сломанное пополам, валялось дерево — ствол расколот идеально ровно, верхняя половина все еще тлела там, где ее разорвала Аматэрасу. Его взгляд метнулся влево. Камень, наполовину погребенный в пепле, расплавился и вновь затвердел в форме зловещего, скрюченного полумесяца — его поверхность искажена и перекручена, словно стекло, вытянутое в адском пламени. Дальше — тень. Далекая гряда крыш едва угадывалась сквозь пепельную мглу, выползая из-за горизонта, словно полузахороненная челюсть чудовища. Он вперился взглядом, и что-то древнее, злобное заворочалось у него под ребрами. Он помнил свет. Крики. Что-то рушащееся под ногами. Уличный знак, которому не суждено было гореть. Форма разрушения. Его форма. Чего он не помнил, так это как двигался. Он не помнил, чтобы целился. Только Сакура. Только ее тело на поляне. Только ощущение, как что-то чудовищное вырвалось из него, что уже нельзя было назвать дзюцу. Волна тошноты скрутила живот. Он вдохнул. — …Это сделал я, — прошептал он. Не как вопрос. Даже не как будто собирался сказать это вслух. Слова просто повисли в воздухе, хрупкие в тяжелом от пепла облаке. Обито не ответил сразу. Он стоял чуть в стороне, прислонившись плечом к столбу крыльца — но вес его тела зависел не от дерева. Он был в том, как он смотрел на Саске. Тихо. Пронзительно. Словно оценивал ущерб, зная ответ заранее. Ни грамма жалости во взгляде. Ни осуждения. Лишь взгляд, который мужчина зарабатывает, пережив слишком много персональных апокалипсисов. Саске снова обвел взглядом поле битвы — черное стекло, расплавленный камень, дерево, рассеченное, как кость. Далекий хребет. Да черт возьми, вся эта жуткая картина. — …Я кого-нибудь убил? — спросил он. Ровно. Бесстрастно. Просто дыхание, которому нужно было вырваться наружу. Обито не двинулся, не моргнул. — Нет, но тебе чертовски повезло. — Пауза. Вздох. — И дело не в осторожности. Дыхание Саске проскользнуло сквозь зубы слишком незаметно, чтобы это можно было назвать вздохом. Дым вдали на мгновение раздвоился — просто мерцание, словно у тумана выросли рога, — а затем снова слился. Он не отреагировал. Открыто. Но Обито заметил перемену. Он слегка оттолкнулся от столба, руки по-прежнему в карманах, взгляд прикован к поляне, словно она ему что-то задолжала. — Ты щуришься. Саске промолчал. Обито не смотрел на него. — Дым начинает двоиться, да? Всё еще тихо. Затем, едва слышно: — Слегка. — Слева? — Справа. — Хуже. Саске едва заметно нахмурился. — Ты гадаешь. — Я вспоминаю, — ответил Обито. Глаза Саске снова проследили за траншеей, прощупывая взглядом линию до самого хребта — он все еще там. Все еще один. Но теперь слишком четкий. Слишком резкий. Словно туман был выжжен, а не просто висел в воздухе. — Все в порядке, — сказал он, его голос был ровнее, чем нужно. — Наверное, просто перенапряжение. Обито наконец посмотрел на него. — Конечно. Он не стал настаивать. Не нужно было. Саске услышал тяжесть в этом слове, словно тихий щелчок закрывающейся двери. Никаких нравоучений, лишь уверенность. Дым снова пополз, лениво подхваченный ветром — тонкие пальцы обвились вокруг линии деревьев, словно что-то, что забыло, как отпустить свою добычу. Саске не отводил взгляда. Но его голос прозвучал тихо. Почти безучастно. Почти. — Печать Сакуры. Обито не стал притворяться, что не знает, о ком речь. — Она стабильна, — сказал он. Последовала очередная волна тишины. Саске ждал. Обито пнул камешек носком ботинка. Он соскользнул с края крыльца и исчез в пепле внизу. — Пока что под контролем, — сказал он наконец. — Цунаде работает над этим. Но это займет время. Челюсть Саске едва заметно дернулась. — Тогда мы пока не возвращаемся. Это прозвучало не как угроза — скорее как метеосводка, предсказанная бурей в его собственной груди. Обито скользнул взглядом, словно оценивая подлинность редкой монеты: ни удивления, ни ехидства — лишь сухое подтверждение факта. — Ты это мне или себе говоришь? — поддел он. Саске промолчал. Ответ был очевиден. Обито издал странный звук, не то смешок, не то фырканье усталого дракона. — С ней всё будет в порядке, — обронил он. — Упрямые женщины всегда выживают, они как тараканы после ядерной войны. — Дело не в… Обито взмахнул рукой, прерывая его. — Да брось, не прикидывайся логистом-любителем! Саске стиснул зубы. Обито шумно выдохнул через нос. — Ага, вот оно что. Приплыли. — Куда приплыли? — пробормотал Саске, словно не веря своим ушам. — Где-то между «Я просто хочу, чтобы у неё было всё самое лучшее» и «Если с ней что-то случится, я разорву мир на пиксели», — заявил Обито, скрестив руки на груди. — Классика жанра! Саске не удостоил его взглядом, но и не стал опровергать. Лишь сухо констатировал: — Ты не понимаешь. Обито театрально приподнял бровь. — Как оригинально! Глаз Саске дрогнул. — Я хотел сказать… — Нет, нет, продолжай! Сейчас ты расскажешь мне, как ещё ни один Учиха на свете не влюблялся настолько трагично. Я вся в ожидании! — Я не говорил про любовь. — А я разве говорил? — Обито криво усмехнулся. — Это ты ухватился за это слово, как будто оно ядовитая змея. Саске открыл рот, но тут же захлопнул его. Воздух вокруг них словно загустел. И тихо, почти беззвучно: — Она не должна быть частью этого. Лицо Обито мгновенно стало серьёзным. Никаких подколок. Только сталь. — Она вообще ничего этого не должна была видеть, — повторил Саске ещё тише. — Она будет винить себя. Обито вновь уставился на поляну, израненную чёрным шрамом, прорезавшим мир. — Ты опоздал, — отрезал он. Саске вопросительно вскинул голову. — Эта тьма всегда вырывается наружу, — продолжал Обито. — Неважно, кто ты. Неважно, чего ты хочешь. Рано или поздно она зальет кровью тех, кто тебе дорог. Рука Саске непроизвольно сжалась в кулак, но тут же расслабилась. Тело отреагировало раньше разума. Он потратил годы, воздвигая непробиваемые стены, которые она, казалось, просто не замечала. Тонкие уклонения. Дистанция, которую она списывала на случайность. Изощренные, но намеренные способы держать её достаточно близко, чтобы она доверяла ему, и достаточно далеко, чтобы пережить его. И какое-то время это работало — она росла, сияла, не тронутая тенью, скользившей по его следу. Но теперь его Мангекё пробудился из-за неё. Как когда-то и Шаринган. Потому что она имела значение. Потому что она была единственной хрупкой вещью в его мире, достаточно яркой, чтобы он чувствовал, как она горит. Он не хотел этого — не напрямую — но это не имело значения. Боль пришла не как удар, а как всепоглощающая тяжесть. Знакомая. До костей пробирающая. Усталое, давящее ощущение за рёбрами, которое говорило ему, что он провалил единственное, что считал своим достижением — удержать её в стороне от этого кошмара. От родового проклятия. От цены, которую придётся заплатить. Но хуже всего было другое — самая эгоистичная его часть, которая не позволяла ему отпустить её сейчас. Не после того, как он увидел её там, на поляне, живую и дышащую, в миллиметре от небытия. Даже сейчас потребность быть рядом с ней пересиливала чувство вины. Особенно сейчас. Он понятия не имел, что со всем этим делать. Поэтому Саске просто молчал. Но это молчание звучало громче грома. Он резким движением закинул руку к лицу, грубо взъерошил волосы, продираясь сквозь слипшиеся от крови пряди, и замер, ухватившись за затылок. Словно это могло его удержать хоть от чего-то. Словно простое давление могло унять бушующую в его душе бурю. Поляна не стала выглядеть менее разрушенной, даже когда он прикрыл глаза. Он медленно выдохнул. — Мой отец?.. Вес Обито слегка переместился. Не совсем вздрогнул, но что-то в его позе изменилось. — Он ждёт, — ответил он. — Как всегда. Саске опустил руку. Взгляд Обито был прикован к границе леса. — Несколько дней назад змеи вышли на связь с Орочимару. Бровь Саске дёрнулась. Голос Обито стал мягче, но не по тону, а по цели. — Он уже глубоко в этом. А это значит, что всё, что произойдет дальше, — уже не только твоё. Но это не значит, что последствий не будет. Эти слова попали в цель. По лицу Саске пробежала тень озарения. Не страх. Не колебание. Просто осознание. Масштаба. Последствий. Того, как далеко это зашло. И как далеко ещё может зайти. Обито не стал наседать. Не было нужды. Спустя мгновение он оттолкнулся от столба и потянулся, как человек, которого совершенно не волнует надвигающийся апокалипсис. Пальцы на секунду сцепились за спиной, а затем небрежно вернулись в карманы, когда он сошел с крыльца с видом человека, поставившего точку в важном деле. — Ну, — протянул он, окинув Саске оценивающим взглядом, — вы оба — ходячее место преступления. Идите, приведите себя в порядок. Ей явно нужна помощь, чтобы не развалиться на части. Саске моргнул. Обито пожал плечами, уже наполовину отвернувшись. — Всё равно сейчас ты ничего не можешь сделать. — Он на секунду замялся и слегка ухмыльнулся краешком рта. — И если ты собрался сидеть и предаваться чувству вины, лучше делать это в более уютном месте, чем это кладбище. Он сделал пару шагов и остановился, склонив голову набок с невозмутимым видом. — Ах да, чуть не забыл! Я наведаюсь в город и постараюсь забрать всё, что ты там оставил. Саске не ответил. Он просто стоял, опустив руки и стиснув зубы, словно застрявший между действием и сожалением. И тут Обито заметил лёгкий румянец, едва заметный на коже над ушами Саске. Он моргнул. Оглянулся. Затем выдал одинокий, резкий смешок — почти злорадный в своей сухости. — Ты серьёзно? Челюсть Саске напряглась, но он не повернулся. — Ты краснеешь, — сказал Обито, восхищённый и измученный одновременно. — Ты был в кучах тел раньше. Ты проходил сквозь горящие здания. Тебя ранили ножом. Дважды. Саске ничего не сказал. — А теперь ты краснеешь, потому что я сказал тебе пойти её вымыть? Всё ещё ничего. Обито издал прерывистый, забавный звук. — Боже. Вы даже… не? Взгляд Саске должен был что-то воспламенить. Обито ухмыльнулся, как будто это был его день рождения. — Невероятно. Весь этот хаос, а твоя самая большая проблема — это чувства. Он снова повернулся, его обувь слегка хрустнула по остывшей саже. — Не волнуйся. Я никому не скажу, — сказал он, уже уходя. — У каждого из нас есть свои секреты. Это твой. Пауза. Затем тише, как секрет между призраками: — …Только не привязывайся слишком сильно. И затем он исчез — поглощённый туманом, пеплом, тем, что ждало за дымом людей, которые уже видели слишком много. Саске не смотрел, как он уходит. Он просто стоял там, один на крыльце, окружённый ореолом разрушения. Вода давно остыла. Но она этого не заметила. Сакура лежала полупогружённая, прижавшись щекой к фарфору, лицо повернуто ровно настолько, чтобы один глаз оставался над водой — немигающий, стеклянный. Её губы едва выступали над поверхностью, слегка приоткрытые, ритм дыхания был таким медленным, что даже не рябил воду. Ванна была старая. С трещинами на эмали. Никакого мыла. Никаких масел. Только еле тёплая вода, ставшая непрозрачной от дыма, крови и всего, что сошло с её кожи за первые десять минут. В комнате пахло старым паром и палёной землёй. Зеркало запотело, хотя никто не прикасался к крану часами. Где-то в другой комнате тихо скрипнуло дерево — наверное, от ветра. Наверное. Она не двигалась. Даже не вздрогнула, когда слив один раз булькнул, глубоко и низко, как будто кто-то далеко под полом прочистил горло. Её тело болело. Не острой болью — это было привычно, терпимо. Это была тупая, тянущая тяжесть. Та, что говорила ей, что она не столько спала, сколько была перенесена сквозь время с той поляны. Словно она пропустила несколько сцен между худшим моментом своей жизни и сейчас. Она могла вспомнить… вспышки. Жар. Словно молния взорвалась в её лёгких. Холод. Проникающий до костей, но не физический. Холод, который приходит с чёрным пламенем. С чакрой, которая не создана для близости к живым существам. И голос Саске. Не громкий. Но там. Не кричащий, как Наруто. Не паникующий. Но… тяжёлый. Резкий. Как будто он пытался сдержать что-то массивное внутри рта, стараясь не дать словам рассыпаться. И руки — тёплые на её челюсти. На затылке. На запястье, всего на секунду. Никто никогда не прикасался к ней так. Даже он. Не в битве. Не во время тренировок. Не когда ей было больно. Она всегда была той, кто отступает, стабилизирует, оценивает. Даже когда она падала — она падала с готовыми руками, уже складывая печати, уже рассчитывая ущерб. Но не в этот раз. В этот раз она упала и не поднялась. И когда она снова проснулась, она была почти в другом теле. В том, которое принадлежало кому-то, кто был слишком близко к чему-то божественному. И выжил. — Ты гоняешься за богами, Сакура. Тебе не место в их историях. Снова голос её матери. Незваный. Чёткий. Резкий, каким он всегда был, когда мир не смотрел. Ты не рождена, чтобы выжить в таком мире. Ты не создана для таких людей. Сакура медленно моргнула, вода мягко плескалась у её виска. Во рту был привкус пепла. Долгое время она верила, что может быть рядом с Саске и при этом сохранять свою опору. Она верила в мягкую кривую того, что было между ними — то медленное, осторожное становление, которое, как она думала, они строили с самого детства. Даже когда она переросла влюблённость. Даже когда похоронила боль. Даже когда перестала вообще что-либо от него ожидать — было что-то, за что она всё ещё цеплялась: ощущение, что ей дозволено быть рядом с ним. Что она это заслужила. Что он позволяет ей оставаться, потому что ей здесь место. Но не это она почувствовала прошлой ночью. Ни на поляне. Ни в огне. Ни в его силе. В этом не было ничего нежного. Никакой медленной кривой, никакого тепла. Это было как стоять слишком близко к чему-то древнему — рушащемуся храму, буре, которая слишком долго ждала, чтобы разразиться. Саске не выглядел человеком, когда двигался так. И когда он назвал её имя — когда он дотянулся до неё, опустился на колени рядом, держал её… Она почувствовала себя маленькой так, как никогда раньше. И она никогда этого не забудет. Даже сейчас её кожа чувствовала, что всё ещё горит от того момента. Не от боли. Но от воздействия. Она закрыла глаза под водой. Позволила миру погрузиться во тьму на один вдох. И когда она снова всплыла, потолок всё ещё был там — изогнутые сосновые доски, обесцвеченные временем, незнакомые настолько, что это ощущалось так тяжело. Потолок не выглядел изменившимся. Но она изменилась. Её руки всё ещё были под водой, теперь бледные и сморщенные от долгого пребывания в воде — пальцы свободно лежали на фарфоре, полусогнутые, как будто она всё ещё что-то держала. Кунай. Руку. Воспоминание. Она не держала. На самом деле, она держала пустоту там, где должна была быть её чакра. Она всё ещё чувствовала это — вернее, отсутствие этого. Как воздух в комнате, из которой откачали воздух. Как тишина, оставшаяся после того, как колокол перестаёт звонить. Дело было не просто в том, что она была истощена. Не просто усталость. Это было что-то отрезанное. Что-то далёкое и недостижимое. Она всегда знала, как найти свой центр. Она тренировалась для этого. Оттачивала это. Сделала себя проводником точности и контроля. Было так странно, что часть её была… тихой. Сакура медленно моргнула, её дыхание запотевало пространство прямо над водой. Её пальцы слегка сдвинулись под поверхностью, касаясь изгиба ванны, как будто она могла найти что-то одним прикосновением. Переключатель. Нить. Что-то, что снова привяжет её к тому, кем она была раньше. Но всё, что она нашла, это кожу. Сморщенную. Бледную. Невесомую. Её руки даже не казались больше её собственными. Она приехала сюда, чтобы найти Цунаде. Вот что кололо. То, что у этого была цель. Что это не было просто какой-то спиральной случайностью, рождённой плохим суждением или импульсивным блужданием — она приехала в этот город, на этот путь, к этой женщине не просто так. Она должна была найти её. Встретиться с ней лицом к лицу. Подойти к самой легендарной куноичи и попросить, чтобы её увидели. Правильно, как кого-то готового. А вместо этого? Вместо всего этого величия и триумфа — она истекала кровью на проклятом полу. Маленькая. Меньше некуда. Голос сжался в комок где-то в районе солнечного сплетения, будто наглотался пыли и решил бастовать. Сила утекла вместе с кровью, растворилась в этой багряной луже, словно сахар в чае. Она — всего лишь девчонка, опоздавшая на собственную казнь, оглушенная, дрожащая, и настолько пустая, что даже не могла придумать правдоподобную отговорку. Она погрузилась в воду еще глубже, да так, что влага хищно коснулась края губ, будто шепча: «Ну же, сделай это…» И все же… сквозь это болото стыда, провала, сквозь медленное, с хрустом, разрушение гордости, которую она собирала по крупицам для этого эпохального момента… Все, о чем она могла думать, был, черт возьми, Саске. Его чертово лицо на той дьявольской поляне. Его обжигающие руки, сжимающие запястья так, словно это — последний глоток воздуха. Его чакра, дикая, древняя, необузданная, обвивавшая ее, словно ей там всегда было уготовано место. Словно он приватизировал ее душу без спроса! Они пересекли какой-то Рубикон этой ночью. Нечто незыблемое. Не откровение. И даже не решение. Скорее — падение в трещину между мирами, и осознание того, что ни один из них даже не пытался затормозить. Как будто они сговорились сорваться в пропасть, держась за руки! Она никогда не жаждала его касаний так. Никогда не ожидала подобного — вот так. Не с этим надтреснутым голосом, от которого, казалось, даже земля под ногами вопит. Но он это сделал. Черт побери, сделал! И теперь всё казалось невыносимо неправильным. Потому что это должно было быть пугающим. Это должно было заставить её рвать когти куда подальше! Но этого не произошло. И не происходит до сих пор. Все, чего она хотела сейчас — больше, чем вернуть свою драгоценную чакру, больше, чем получить похвалу от этой старой карга Цунаде, больше, чем гордость, чёрт бы её побрал — это свернуться калачиком рядом с ним и позволить его тяжести приглушить этот всепоглощающий страх. Уткнуться ему в воротник и жадно вдыхать его запах, словно он — самый дорогой наркотик. Позволить его пальцам впиться ей в ребра и просто замереть в этом моменте. Позволить ему быть настоящим. Позволить этому быть настоящим. Даже сейчас — особенно сейчас — она отчаянно нуждалась в нем рядом. Не из-за страха. И даже не потому, что он мог ее защитить. А потому, что они разделили нечто большее, чем просто ночь. Потому что они видели один и тот же огонь, грелись у одного и того же адского пламени. Потому что на одну замирающую, невозможную секунду она знала, что она значит для него больше, чем последствия. Настолько больше, что это даже слегка пугало! И даже если это всё разрушит — даже если это отнимет ту версию себя, которую она холила и лелеяла — даже если это будет означать, что она никогда не сможет жить «нормальной» жизнью — она не хотела отпускать. Ни за что на свете! Боже. Она чувствовала себя так, словно шагнула в нечто необъятное, не умещающееся в ее жалком теле. Словно сорвала покровы с мира и увидела под ними то, что видеть категорически запрещено. Словно все эти сказки о древних — мудрецах, монстрах, богах — не просто байки для впечатлительных детишек. А предостережения, написанные лучшими метафорами! И теперь она застряла в этой истории. Без карты. Без якоря. Без чакры. Просто полный беспредел! Только контуры рук Саске всё ещё горели за ее ребрами, словно эхо черного пламени, выжженное на сетчатке, и пульсирующая боль от чего-то необратимого в груди. Болело так, словно ей там вырвали что-то жизненно важное. И она не знала, как ей вернуться после этого. Не знала, кто она без той наивной дурочки, которая ничего этого не видела. Не знала, что делать с той частью себя, которая сумасшедше хотела свернуться рядом с ним и остаться там навечно — после всего этого дерьма. Черт. Черт. Черт! Слезы снова покатились, но тише, чем раньше. Меньше похоже на истерику, больше на капитуляцию. Тихое, безнадежное страдание от осознания, что мир накренился окончательно — и обратно уже не выровняется. Все, приплыли! Она поднесла руку к лицу, прижала ладонь ко рту, словно это могло остановить остатки ее «я» от полного распада. Пыталась собрать себя по кусочкам, как разбитую вазу. В этот момент раздался стук. Всего один. Резкий. Не грубый, но близкий. Словно кто-то решил, что пора прервать этот душераздирающий спектакль. Прежде чем она успела осмыслить происходящее, дверь со скрипом распахнулась, и в комнату ворвалась Цунаде. Без предупреждения. Без долгих вступлений. Без слащавых вопросов о том, прилично ли она одета. Просто тяжелая тень в дверном проеме, белая накидка помята, волосы слегка влажные, ноги сбивают пепел с порога, пока она пересекает комнату, словно это её личная территория. Она не сразу посмотрела на Сакуру. Тяжело опустилась на стул у ванны, словно ноги превратились в ватные, и ей было плевать, заметили это или нет. Потом устало провела рукой по лицу, словно пытаясь стряхнуть с себя груз веков. — Ты жива или просто пытаешься тихонько утопиться? — спросила она, наконец. Тон ровный. Сухой. Вопрос, который врачи задают, когда уже знают ответ, но все еще изо всех сил пытаются не сорваться в крик. Сакура открыла рот. И тут же закрыла. — И… и то, и другое, наверное, — просипела она, сгорая от стыда. Цунаде не ответила. Просто смутно кивнула, словно заносила информацию в какой-то невидимый блокнот. Её взгляд скользил по воде, по напряжению в челюсти Сакуры. Затем, наконец, она посмотрела ей в глаза. — Это печать Орочимару, — заявила она прямо, словно ставила диагноз смертельной болезни. — Та, что была на поляне. Ты ведь уже поняла это, верно? Это не был вопрос. Сакура кивнула. Цунаде слегка откинулась назад, положив руку на бедро. Выражение лица не изменилось. Но что-то неуловимо напряглось в уголках рта. — Он был моим товарищем по команде, — добавила она, словно выплюнула что-то отвратительное. — В те времена, когда мы наивно полагали, что гениальность что-то значит. Сакура колебалась. — Я изучала истории, — осторожно начала она. — В Академии. Легендарная Троица… Цунаде фыркнула. Один короткий, горький звук. — Они до сих пор транслируют эту чушь? Сакура вздрогнула. Цунаде не извинилась. Просто покачала головой, словно устала от призраков прошлого, которые отказывались уходить в мир иной. — Понятно, — пробормотала она. — Превращают монстров в сказки на ночь и удивляются, почему никто не замечает кровь на полу. Гениально, просто гениально! Наступила секундная тишина. Затем: — Ты ведь хотела меня увидеть, не так ли? Сакура вздрогнула. — Что? — Ты изо всех сил пытаешься не выглядеть потрясенной, — ее тон был сухим, но глаза — острыми, словно скальпель хирурга. — Думаешь, я дам тебе дополнительные баллы за то, что ты не дрожишь? Держишь покерфейс, молодец. Горло Сакуры сжалось. Она молчала. Цунаде просто смотрела на нее, прожигая взглядом, словно рентген. Приговор — Не надо, — отрезала она. Не грубо, но и не нежно. Как сталь, обёрнутая в бархат. — Какую бы сказку о моей версии тебе ни нашептали в Конохе, выкинь её из головы. Я не та женщина. Та, кем я была, умерла давным-давно. Сакура, словно набравшись смелости, встретилась с её пронзительным взглядом. — Я и не думала, что вы та, — прошептала она. — Я просто… хотела увидеть вас. Вживую. Цунаде не шелохнулась. Затем, словно проколотый воздушный шарик, из неё вышел тяжёлый вздох. Вся её аура, казалось, потускнела. — Что ж, — процедила она. — Увидела. Снова тишина. Густая, липкая, как мёд. Воздух между ними искрился от напряжения. Затем Цунаде устало потёрла висок большим пальцем и выдала сухим, медицинским тоном: — Печать пока держится. Но мне нужно время, чтобы её изучить. Никогда не видела ничего подобного — этот псих явно покопался в каких-то запретных вещах. В его репертуаре. Сакура едва заметно кивнула, словно боясь спугнуть зыбкую надежду. — Она не исчезнет, ведь так? — Нет, — отрезала Цунаде. — Не раньше, чем ты отправишься на тот свет. Это прозвучало как констатация факта, а не зловещее пророчество. Без злобы. Просто правда, грубая и беспощадная, как удар кулаком. Сакура похолодела. — Я её не боюсь, — выдавила она. Цунаде снова посмотрела на неё. На этот раз по-настоящему, словно сканируя насквозь. — Тогда чего же? Чего ты, девчонка, так до смерти боишься? Сакура выдохнула, словно выпустила из груди застоявшийся яд. — Не вернуть себе чакру. Это заявление заставило рот Цунаде скривиться в гримасе, в которой перемешались скепсис и… жалость? Возможно ли это? — А ты когда-нибудь умела ею управлять? — сухо поинтересовалась она. Сакура моргнула, словно проснулась. — Да, — ответила она, может быть, чуть резче, чем следовало. — Раньше я была в этом чертовски хороша. И Цунаде — впервые за всё время — выглядела… охваченной сожалением. Не удивлением. Не презрением. Просто… тихим, всепоглощающим сожалением. — Сколько тебе было лет, — спросила она, внезапно сменив тон на более приглушённый. — Когда ты впервые научилась контролировать её по-настоящему? Сакура запнулась, словно наткнулась на невидимую стену. — Восемь, — прошептала она. Эти слова заставили Цунаде закрыть глаза. Она снова провела рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него тяжёлые воспоминания. Потёрла большим пальцем край века, словно испытывала физическую боль. — Что ж… Сакура уставилась на неё, не понимая. — Что… что это значит? Цунаде не посмотрела на неё. — Это значит, что ты теперь зелёная, как новорождённый младенец, — ровно произнесла она. — Вот что это значит. Снова пауза. Тяжёлая, как надгробная плита. Затем: — Твоё тело училось удерживать чакру восемь долгих лет. Столько времени потребовалось, чтобы создать карту её движения. Укрепить каналы. Сделать их достаточно гибкими. Но они всё равно создавались постепенно. Они не возникли из ниоткуда по щелчку пальцев. Дыхание Сакуры сбилось, превратилось в судорожные, прерывистые вздохи. Цунаде продолжала говорить, не дрогнув: — А теперь они исчезли. Не сожжены. Не заблокированы. Стёрты в порошок. Судя по тому, что я видела, эта проклятая печать вышвырнула тебя, как сломанную игрушку. Если тебе когда-нибудь и удастся вернуть себе полный поток чакры… твоему телу придётся учиться с самого начала. С абсолютного нуля. Сакура часто, тяжело моргнула, пытаясь справиться с подступающей паникой. — Но… — Я не говорю, что это невозможно, — перебила Цунаде. — Но ты должна, чёрт возьми, осознать масштаб бедствия. Память о чакре живёт не только в твоём жалком мозгу. Она живёт в нервах. В фасциях. В мышечных рефлексах. В твоей осанке. В твоих циклах сна! Если твое тело потратило восемь лет, чтобы настроиться на чакру — и теперь ему придётся проходить через это снова… Она посмотрела ей прямо в глаза, не отводя взгляда. — Это может занять ещё восемь лет. Тишина обрушилась на неё, как тонна кирпичей. Сакура перестала дышать. Восемь лет. Её пульс бешено застучал в ушах. Сначала тихо, потом всё громче и громче, превращаясь в оглушительный барабанный бой. Жар. Онемение. Как солнечный удар. Как всепоглощающий стыд. Словно её тело вдруг вспомнило, что оно пустое, сломанное, неправильное, и теперь женщина, которой она восхищалась всю жизнь, говорила ей, что может потребоваться целое десятилетие, чтобы отменить то, что было сделано за одну, чёртову, секунду. Секунда. Вот и всё, что потребовалось. Восемь лет. Это всё. Это навсегда. Ей было всего восемнадцать. Она только начала чувствовать, что стоит чего-то. Что то, что внутри неё — этот осторожный, выверенный контроль, который она лелеяла, как хрупкий огонёк в лютый мороз — наконец-то принадлежит ей. Безоговорочно. Не заимствовано, не гипотетически. Её. А теперь? Всё исчезло. Растворилось в ничто. Как мышца, оторванная от кости. Как язык, вырванный из горла. Ей придётся начинать всё заново. И даже тогда — возможно — она вернёт себе утраченное. Возможно. Цунаде наблюдала, как она ломается, как её лицо заливает краска. Как она сглатывает, пытаясь подавить подступающую тошноту. Девушка даже не моргала. И Цунаде — сидя на неудобном стуле, слишком низком для её больных коленей, с ноющей спиной, с терпением, тонким, как рисовая бумага — медленно выдохнула. Затем, небрежно, словно комментируя погоду: — Ты хотела меня о чём-то спросить, не так ли? Сакура вздрогнула, словно её ударили током, потом напряглась — словно это одно предложение разбило то немногое, что её ещё удерживало на ногах. — Я… — начала она, но слова застряли в горле. Она остановилась. Сглотнула. Попробовала снова. — Я собиралась… до… Когда-то она была так уверена в себе. Так полна решимости. Она репетировала этот момент десятками способов в своей голове — как она будет стоять, как будет говорить, как встретится с глазами Цунаде, не дрогнув, и скажет: Я хочу, чтобы вы меня тренировали. Никаких колебаний, никаких сомнений. Только непоколебимая уверенность. Но теперь, с опустошённым телом, исчезнувшей чакрой и разбитой вдребезги гордостью, слова просто не шли. Не потому, что она больше этого не хотела — она хотела этого больше всего на свете — но потому, что просить сейчас казалось фальшивым. Как будто она примеряла роль, которая ей больше не подходила. Её голос дрогнул. Она резко покачала головой, словно надеялась прогнать морок. — Сейчас это не имеет значения. Цунаде осталась неподвижной глыбой. Никакого давления. Лишь слегка склонила голову, изучая её, словно рентгеновский снимок переломанного позвоночника — не с материнской жалостью, а с клинической отстраненностью хирурга-ветерана, отточенной десятилетиями лицезрения того, как крепкие орешки раскалываются щелкунчиком жизни. — Когда ты лежала без сознания, энергии в тебе было больше, — протянула она, словно ставя диагноз. Сакура вздрогнула, будто от пощёчины. Но промолчала. Цунаде откинулась на спинку стула, локоть упёрся в колено, подпирая подбородок, взгляд прищурился — не злобно, нет. И не ледяным холодом веяло от её глаз. Просто… задумчивость, глубокая, как Марианская впадина. И после долгой паузы, словно прикидывая вес вопроса, выдала: — Что у вас там за танцы с бубном с мальчиком Учихой? Сакура подскочила, как от удара током. — Ч-что? — Не прикидывайся шлангом, я не вчера родилась. Глаза Сакуры распахнулись шире положенного, она напряглась, словно её вызвали к доске, а она прогуливала все уроки. — Он… — она откашлялась. — Мы… товарищи по команде. Цунаде издала звук, что-то среднее между фырканьем и хмыканьем старого пса. — Ага, как же! — Она откинулась назад. Хрустнула шеей, словно собиралась выдать монолог. — Я видела всяких «товарищей по команде» в своей жизни, сосунок. Но чтоб вот так друг за друга держались… тут явно попахивает хомячками в клетке. Бинго. Попала в точку. Сакура моментально отвела взгляд. Цунаде не дала этой неловкости затянуться. — Тебя никогда не интересовало, почему людей так тянет к этим Учихам, словно мотыльков на лампу? Вопрос прозвучал сухо, буднично, словно спрашивала, какой сегодня день недели. Но угодил прямо в солнечное сплетение. Сакура моргнула. — Тянет?.. Цунаде смотрела сквозь неё, наблюдая, как пар поднимается из ванны, словно вела беседу с призраками. — Дело не только в этих их глазах-фонарях. И не в фамилии дело. Весь этот клан… они не просто выглядят как кусочек рая. Они так ощущаются, словно наркотик. Ты меня понимаешь? Не дожидаясь ответа, Цунаде вяло махнула рукой, прищурившись. — Это как если бы природа решила подшутить, — произнесла она ровным тоном. — Злая хохма над всем человечеством! Сакура молчала. Не могла вымолвить ни слова. Уши горели, пальцы вцепились в полотенце, а в груди поднималось что-то тягучее, разбухающее, чему она не могла дать определение. Стыд? Желание? Или просто вселенская усталость? Она уже не понимала. Внезапно, как гром среди ясного неба, голос Цунаде прорезал тишину. — Не будь дурой. Сакура подняла голову. Взгляд Цунаде изменился. Она смотрела прямо на неё. В упор. Не злобно, но безжалостно. — Мне плевать, насколько ты думаешь, что знаешь его, — отрезала она. — И мне плевать, сколько вы там в одной команде штаны просиживаете. Подойдешь слишком близко к этому… не понимая, к чему прикасаешься, и это тебя сожрет с потрохами. Она не повысила тон. Не было нужды. Это был голос человека, который произносил эту речь уже сотню раз — и видел, как люди затыкали уши. Рот Сакуры приоткрылся. Но она не произнесла ни звука. Да и что тут скажешь? Она и так знала. Чувствовала это нутром. И это пугало её до чертиков. Цунаде выдохнула и встала, суставы жалобно заскрипели. Потянулась — стара я для этого дерьма. — Пороюсь в свитках, — пробормотала она. — Печать. Травма чакры. Что бы там с тобой ни стряслось, это не по учебнику. А я не люблю вещи, которым не могу приклеить ярлык. Она перекинула волосы через плечо и наполовину повернулась к двери. — Не расслабляйся, — добавила она тоном сухаря. Сакура тихо кивнула. На этот раз без натянутой улыбки. Только понимание. Цунаде доковыляла до двери, открыла её… и замерла. Прямо на полу, у дивана — спина ровная, руки лежат на коленях, волосы закрывают глаза — сидел Саске. Неподвижный. Безмолвный. Ждал, словно его удерживал от бегства только невидимый поводок. Бровь Цунаде взлетела вверх, демонстрируя полное отсутствие энтузиазма. Она не стала сразу говорить. Просто долго смотрела на него, словно взвешивала его на каких-то воображаемых весах, и результат её явно не радовал. Затем ткнула пальцем в его сторону. — С тобой, Учиха, — произнесла она низким, острым, как лезвие катаны, голосом, — мы еще не закончили. Саске поднял глаза. Не вздрогнул. Не моргнул. Но его взгляд пронзил её, словно клинок, выхваченный из ножен. Цунаде не стала дожидаться ответа. Вышла из комнаты, оставила их там: Сакуру, застывшую в ванне, и Саске, ждущего снаружи, со всем тем, что таилось за этим взглядом в его глазах. К ночи Шизуне испарилась, и воздух внутри хижины загустел, превратившись в тягучую патоку. Он цеплялся за углы, висел под стропилами, оседал на каждом вдохе. Обито вернулся с тем, что осталось от их пожитков, и с мечом Саске, завернутым в темную ткань и молчание. Никаких объяснений не последовало. Да они и не нужны были. Он поставил его у двери, как будто положил тело. Сакура сидела за столом, завернувшись в одно из старых зеленых кимоно Цунаде — ткань была слишком велика, слишком тепла, пахла кедром, алкоголем и выдохшейся чакрой. Она выглядела как призрак, примеривающий чужую жизнь. Саске сидел напротив. Они ели. Едва касаясь еды. Жевание было механическим, медленным. Палочки для еды казались тяжелее, чем должны были быть. Никто из них не поднимал глаз, но те мимолетные взгляды, которыми они обменивались, были острыми, словно они ждали сигнала, который никто не мог назвать. Тишина между ними была узнаваемой, как старый приятель, — они-то всегда понимали язык молчания, — но эта тишина сегодня была как чемодан без ручки. И бросить жалко, и тащить невмоготу! Она была такая… напичканная. Давящая, словно за каждым их жестом наблюдала целая толпа злобных папарацци! Как будто на них обрушилась вся тяжесть того, во что они, чёрт возьми, превратились. И эту ношу уже не спрячешь за украденными взглядами и случайными прикосновениями. Что-то с треском сломалось. И масштабы бедствия вышли далеко за пределы их личного мирка. Обито и Цунаде, словно два старых ворчуна, оккупировали самый дальний угол комнаты, прихватив с собой бутылку чего-то ядрёного, выдержанного, и категорически не подходящего для лечения похмелья. Их голоса — низкие, сардоничные — время от времени взрывались, как петарды под Новый год. Этакие колкости, приправленные ароматом давно сгоревших мостов. Знакомо до зубовного скрежета. Но теперь с отчетливым привкусом горечи. Бутылка путешествовала между ними с завидной регулярностью, словно участвовала в Олимпийских играх. Их смех был сухой, как Сахара в июле. Не весёлый перезвон колокольчиков, а звук людей, которые не просто выжили, а умудрились пережить друг друга. Саске демонстративно игнорировал эту парочку, зато Сакура не отрывала от них глаз. Она, словно завороженная, изучала изгибы их уставших тел, то, как они нарочито небрежно наклонялись друг к другу, транслируя всем своим видом: «Да мы знакомы столько, что друг друга уже не впечатляем, спасибо!». Подмечала, как их сарказм вроде и колючий, но все равно какой-то… безобидный. Как будто они разучились пускать кровь. И от всего этого Сакуре вдруг захотелось чего-то… Чего-то такого, чему она еще даже не успела придумать название! И когда, наконец, пришло время действовать, слова оказались лишними. Саске просто поднялся — без предупреждения, без колебаний. Только скрежет отодвигаемого стула и взгляд через плечо. Короткий, пронзительный взгляд. Не приглашение, а скорее сигнал бедствия. Или наоборот, надежды? И Сакура, как загипнотизированная, последовала за ним. Никто не проронил ни слова. Да и зачем? Ни Цунаде, ни Обито, ни даже тишина, которая въелась в стены, как табачный дым в старый свитер. Сакура не спешила нагонять его. Да и не нужно было. Их шаги сами собой сложились в единый, тихий ритм, плечом к плечу. Снаружи холод, словно дымка, коснулся её кожи, украв на мгновение дыхание. А пейзаж… О, Боже. Она старалась смотреть как можно меньше. Старалась не выдать ни благоговения, ни боли. Пепел уже развеялся, а вот последствия… Горизонт был изъеден ошметками чёрного огня, а в отдельных уголках мира всё ещё тлел угасающий свет. Мир был ободран и залатан как попало, и теперь висел криво, словно картина, которую нечаянно подпалили феном. Сакура с трудом сглотнула. Саске оставил увиденное без комментариев. Но его челюсть напряглась до зубной боли, взгляд застыл где-то впереди, а выражение лица превратилось в нечитаемую каменную маску. Они шли. Обогнули хижину, прошли мимо крыльца, ступая по мягкой, пропитанной пеплом траве, к задней части, где еще стояли деревья — некоторые из них. Изогнутые, почерневшие, в шрамах. Но стоящие! Как настоящие солдаты, пережившие ад. Хижина осталась позади, её тепло и вес таяли с каждым шагом. Звуки перепалки Обито и Цунаде тоже стихли, растворившись в общем шуме. И все еще ни слова. Тишина — сначала привычная — начала растягиваться, как жевательная резинка. Потом — напрягаться. А потом и вовсе начала болеть. Сакура чувствовала, как в груди зреет что-то опасное, словно перекрытый клапан давления. Как будто каждое невысказанное слово между ними уперлось боком в её ребра, и теперь они шли под тяжестью молчания. Саске не останавливался. Он двигался так, словно хотел убежать от самого себя, не зная дороги. Как будто ему было необходимо движение, чтобы не сойти с ума. Как будто ему нужно было оставить Обито и Цунаде настолько далеко, чтобы он, наконец, смог сделать хоть один нормальный вдох. Но тут остановилась Сакура. И он тоже остановился — как вкопанный. В двух шагах впереди. Спиной к ней. Сакура стояла, сжав кулаки в рукавах огромного, явно не своего, кимоно, выпуская облачка пара изо рта. Она не назвала его по имени. Не двинулась с места. Но медленно, очень медленно, он повернулся. И когда его глаза встретились с её взглядом… Скорбь в его глазах расколола Сакуру надвое. И всё. Этого оказалось достаточно. Она преодолела пространство между ними, как всегда — без лишних раздумий, без ненужной точности, просто по зову сердца. Как будто её тело само знало дорогу. Как будто это было единственное, что она еще помнила, как хотеть. И она обняла его. Обняла что есть силы. Так, словно, если она сейчас его отпустит, земля снова разверзнется под ногами. Весь воздух выбило из её легких, когда она прижалась лицом к его шее. Как будто, если она сейчас не удержит его, он просто рассыпется в прах. И он, в свою очередь, обнял её. Его руки сомкнулись вокруг неё, как замок — одна крепко держалась за плечи, другая обвилась вокруг спины, притягивая её все ближе и ближе, пока между ними не осталось ни миллиметра свободного пространства. Его подбородок лег на макушку её головы, словно придавив ее тяжестью несказанных слов, а его дыхание призрачно скользило по её волосам, словно он боялся, что оно может прерваться. Никакой дистанции. Никаких щитов. Никаких барьеров. Каждая робкая попытка отдалиться, предпринятая ими за этот день — каждый взвешенный взгляд, каждое проглоченное слово, каждая рациональная мысль о том, что сближение было ошибкой, — всё рассыпалось в прах, как будто никогда и не имело значения. Они стояли так. Слышали только, как их сердца бьются в бешеном ритме, а потом вдруг синхронизируются. Чувствовали, как дрожит его рука, сжимающая ее кимоно — не истерично, но настойчиво, словно если он отпустит, то ему просто не за что будет ухватиться. И затем — приглушенно, хрипло, так близко, что её шепот почти потонул у него в ключице, — она прошептала: — …Что, чёрт возьми, произошло, Саске?