О пепле и дыме

— Что, чёрт возьми, случилось, Саске? Он затаил дыхание, замер. Ни шагу назад, ни единого движения — лишь неподвижность, скованная её объятием, и слова, проникающие в самую суть, заполняя зияющую пустоту меж ребер. Он слишком долго удерживал её в этом плену, он знал это. Каждый инстинкт кричал о необходимости остановиться, отступить, вновь провести незримую черту, пока она окончательно не размылась в пелене чувств. Он должен был сделать это давным-давно. Но она была тёплой, близкой, её дыхание ласкало горло ровным прикосновением, и впервые за долгие часы — а может, и за целую вечность — он почувствовал, что может дышать полной грудью. Что он творил? Это было запретное желание. Не сейчас. Не после всего, что произошло. Но тяжесть её тела, прильнувшего к нему, эта тихая, знакомая манера её объятий, прикосновение её щеки к его коже — словно якорь, держали его на месте. Что-то глубоко внутри замерло в ожидании. Это было… правильно. Он не мог найти объяснения. И не пытался. Он просто позволил ей остаться. Позволил себе поддаться слабости. Позволил тишине обволакивать их, словно кокон. И когда он наконец ответил, его голос прозвучал приглушённо. Едва слышно. — Это неважно. Он говорил искренне, от всего сердца. Не потому, что вопрос был слишком сложен, а потому, что ответ не изменил бы ровным счётом ничего. Она вздрогнула у него на шее. Он почувствовал это — едва уловимое отстранение, словно рябь пробежала под кожей. Но она не отпрянула. Не стала возражать. И всё же её руки не ослабили хватку. Вместо этого её голос вновь прозвучал — теперь тише, обессиленно. Словно он долгие часы томился на дне её души, растворяясь в горечи. — Ты ослепнешь? Он отстранился ровно настолько, чтобы встретиться с её взглядом — лишь краешком сознания, не полностью, не до конца, — чтобы увидеть, как её глаза, застывшие, широко распахнутые и болезненно-напряжённые, впились в него. Она не гадала. Не выдвигала теорий. Она знала. — …Вероятно. В какой-то момент. Сакура лишь смогла слабо, устало кивнуть, словно уже носила в себе этот ответ долгие часы. Словно он зародился в ней в тот самый момент, когда она увидела пламя и запекшуюся кровь на его лице. Затем она слегка отступила. Тяжесть собственных конечностей начала тянуть её вниз, словно её тело больше не могло притворяться. Рукава кимоно соскользнули с её запястий, когда руки бессильно опустились вдоль тела. Она смотрела мимо него, на край выжженной поляны — где земля всё ещё зияла чёрными, обугленными отметинами, — её челюсть была расслаблена, губы слегка приоткрыты. Её голос прозвучал через секунду. Тихо. Неуверенно. — …Почему я вообще подумала, что у меня получится. Саске не ответил. Она, в общем-то, говорила не с ним. — Я даже не хотела, чтобы что-то из этого случилось, — прошептала она, ещё тише. — Я позволила себе поверить, что каким-то образом имею на это право. Её взгляд был прикован к горизонту, она прищурилась, словно пытаясь сфокусироваться. Она скрестила руки на груди. — Я не думала… — Она запнулась. Вдохнула. Выдохнула. — Я не думала, что это будет стоить тебе чего-то реального, не говоря уже о твоём, блядь, зрении. Слова не были окрашены горечью или гневом. Они прозвучали почти мягко. Почти спокойно. И это было ещё хуже. Она не злилась. Она даже не паниковала. Она была просто усталой. Усталой так, что это звучало как стыд. — Я имею в виду, серьёзно, — кем я, по-твоему, собиралась стать? — Она издала короткий, резкий смешок. — Медик-нин? Ученица Цунаде? Что за жалкое подобие. — Прекрати… — Моя чакра, — перебила она его тонким голосом. — Она сказала, что на исправление могут уйти годы. Годы. Она медленно покачала головой. Тёмные пряди скользнули по плечам, влажные от ночного воздуха. — И это если её вообще можно будет исправить. — Ты этого не знаешь. — Я ничего не знаю. — Теперь она наконец посмотрела на него, глаза стеклянные, но сухие. — Я даже не знаю, хочу ли я это исправлять. Я даже не знаю, что я исправляю. Для чего я теперь. Слова повисли в воздухе, наполненные невысказанной болью, но она не плакала. Она просто застыла в неподвижности, словно её кости внезапно сковало льдом. Словно, если она будет молчать достаточно долго, то сможет раствориться в небытии. Саске наблюдал за ней. Наблюдал, как последние нити её самообладания дрожат под напором отчаяния, но всё ещё держатся, и ненавидел, насколько знакомо ему это зрелище. Ненавидел, что узнал наклон этой спирали, ведущей в бездну. Что он знал, насколько глубоко она может завести. Что он не сможет вытащить её оттуда с помощью сухой логики. — Это не ты. Её губы скривились в усмешке. — Не говори так. — Это не ты. — Ты не знаешь, что такое «я». — Знаю. Она тихо, защищаясь, покачала головой. — Нет. И он не дрогнул. Не моргнул. — Я знаю, чем ты не являешься. Она замерла. Он шагнул ближе, брови сошлись в складке, выражающей нечто среднее между разочарованием и решимостью. — Ты не тот человек, который сдаётся, когда становится трудно. — Его голос был низким, ровным, отточенным, как сталь. — Ты не тот человек, который говорит подобные вещи. Она отвернулась, избегая его взгляда. Он продолжил: — Думаешь, я не узнаю, что это такое? — Его тон не повысился, но стал более напряжённым. — Рвать себя на части прежде, чем это сделает кто-то другой. Убеждать себя, что ты недостойна, чтобы не чувствовать боль, когда что-то ломается. Её горло стиснула невидимая рука. Он не ласкал словами, но не лгал ни единым. — Ты не сломлена, — отчеканил он. — Ты измотана. Ты в ярости. Ты в ужасе. Затем, смягчившись в тоне, но не в сердце: — Это разные вещи. И на миг — вытянувшийся в вечность — показалось, вот-вот сорвётся, ощетинится. Но она лишь поникла. И когда заговорила, голос её звучал тише дождя по выжженной земле. — Я даже не знаю, кто я теперь. — Знаешь. Она моргнула, словно очнулась от удара его уверенности. — Я чувствую себя конченой. — Это неправда. Сакура резко выдохнула сквозь зубы, отводя взгляд в сторону. Пальцы судорожно сжались, словно пытаясь удержать уходящее тепло. Пепел въелся в кожу. — Цунаде спрашивала сегодня, чего я хочу, — проговорила она наконец. — Дала шанс. Я могла попросить о чём угодно. Но из меня не вырвалось ни звука. Он наблюдал, как хищник следит за загнанной добычей. — Я даже не понимаю, чего просить, — тихо добила она. — Не знаю, что мне теперь делать. Долгая, давящая тишина. Затем Саске бросил в пустоту: — Тогда не делай ничего. Она подняла на него глаза. — Это твой совет? — Это не совет. Ещё одна пауза, звенящая пустотой. — Очень полезно. — Я не стремлюсь быть полезным. Сакура сухо усмехнулась — не от смеха, а от горечи, ведь иначе и быть не могло. — И худшее… — Она запнулась, челюсть свело судорогой. Взгляд блуждал, не находя опоры. — …Это даже не это. Саске застыл, как изваяние. Ни когда оборвала фразу. Ни когда с трудом сглотнула. Ни когда голос её совсем угас, рассыпаясь на обрывки: — Я постоянно думаю… что мы это не выдержим. Эти слова обожгли сильнее всех предыдущих. Саске не дрогнул и веком. Она тряхнула головой, словно пытаясь стряхнуть с себя мерзость. — Я понимаю, что это не главное. Я должна думать о чём-то другом. О вещах поважнее. — Руки снова стиснулись в кулаки. Защищаясь. Злясь. — По крайней мере, в этом хаосе у меня не было времени думать о том, как сильно мы… Замолчала. Не договорила. И не должна была. Саске смотрел на неё, не произнося ни слова. Тишина натянулась, как струна. Не умиротворяющая. Гнетущая. Давящая. Потому что он тоже об этом думал. О том же самом — обрывками, краем сознания — на грани между сном и явью. В ту долю секунды перед тем, как Обито что-то скажет. Во взгляде Цунаде, словно знающей больше, чем положено. В необходимости уйти подальше от посторонних ушей, чтобы просто поговорить, — словно стены имеют уши. Словно это время дано в долг. Он тоже задавался вопросом. Как долго это — они — смогут продержаться относительно целыми. И не трещит ли уже всё по швам. — …Мы всегда знали, — выдохнул он наконец. Голос тихий, без тени злобы или назидания. Просто смирившийся. И от этого становилось только хуже. Сакура повернулась к нему, челюсть напряжена до предела. Глаза сузились, но не от гнева, а от навалившейся усталости, от вечной печали. — Только не говори «я же говорил». — Я и не говорю. — Ты об этом думаешь. — Я всегда об этом думаю. Она выдохнула. Медленно. Сквозь стиснутые зубы. Затем отвела взгляд в сторону. Вздохнула, пряча руки в широких зелёных рукавах, сворачиваясь в комок, — и уставилась на руины, словно подсчитывая масштаб разрушений. — …Давай сбежим вместе, — тихо предложила она. И когда он взглянул на неё — резко, словно ища подвох, — она встретила его взгляд слабой усмешкой, пытаясь превратить это в шутку, прежде чем тишина сделает это реальностью. — Расслабься, — пробормотала она. — Я пошутила. Но в голосе не слышалось ни капли веселья. Он не ответил. Лишь фыркнул. Этот фирменный звук, полный презрения и недоверия, который он издавал, когда кто-то говорил правду, над которой нельзя смеяться. Она улыбнулась. Едва заметно. Скорее как вздох. Как капитуляция. — Ты ужасно выглядишь, знаешь. — Ты всегда так говоришь. — Потому что ты всегда так выглядишь. Он устало вздохнул. Она не стала гадать, от отчаяния или от невесёлой шутки. Глаза снова скользнули в сторону, утонув во мраке. — …Я даже не понимаю, когда всё стало настолько плохо. Саске хранил молчание. Затем выдавил: — Оно не начинало быть плохим. Она не стала просить объяснений. Они были не нужны. Взгляд по-прежнему был прикован к почерневшему горизонту. Пауза между ними разрослась. Неподвижная. Давящая. Знакомая до боли. И тут она кивнула. Едва заметно. — Верно, — прошептала она. — Оно было всегда. Он тихо хмыкнул в знак согласия. Они оба знали, что это значит — тянущаяся боль от невозможности обладать чем-то целиком и полностью. Годы «почти». Дни, проведённые между миссиями, молчанием и выборами, которые на самом деле не были выборами. Её голос снова прорезал тишину, низкий, охрипший: — Думаю, я просто хотела верить, что между нами не будет так много всего. Её глаза встретились с его взглядом. Он не отвёл глаз. Секунда застыла в вечности. Затем: — Так оно и есть, — произнёс он. Ровно. Спокойно. С той невозмутимостью, за которой он всегда прятал самые сокровенные откровения. Она медленно моргнула. Затем кивнула. — Возможно, пора перестать притворяться, что это возможно. Он не стал отвечать словами. Но что-то дрогнуло в его челюсти. В осанке. Словно её слова выбили воздух из самой его души. Руки её задрожали. — Если бы мы были умны, — тихо сказала она, — нам стоило бы закончить это здесь. В её голосе не было ни злости, ни уверенности, только… усталость. Тихий, нечитаемый голос Саске прозвучал лишь мгновение спустя: — Мы не настолько умны. Уголок её губ тронула горькая усмешка. Не совсем улыбка. Но близко. Как предчувствие горечи. — Раньше были. Их взгляды сцепились, признавая боль, тоску и, чёрт возьми, желание. Но они стояли неподвижно, глядя сквозь пространство, словно это и была та непреодолимая черта. Ветер настойчивее ласкал землю. Холодный, как утренний туман, но без резкой злобы. Он играл с её волосами, как художник с непокорным локоном, трепал край рукава, словно пытаясь заглянуть в её душу. Она стояла неподвижно, словно вкопанная, и он не отступал. — …Мы можем всё это отпустить, — прозвучало в тишине. Её голос обрёл ровность камня, взвешенность вечности. В каждом звуке читалась искренность, как в исповеди перед зеркалом. Она могла. Они могли. И всё же… Ни один не сделал шага. Взгляд Саске лишь мимолётно, словно тень, коснулся её губ. Одно мгновение. Ровно столько, чтобы запомнить их очертания. И тут же вернулся к её глазам, будто этот порыв был лишь плодом воображения. Но она видела. Не вздрогнула. Лишь горло судорожно сглотнуло, словно пытаясь усмирить бурю внутри. Её следующий вопрос был едва слышен, как шёпот ветра: — Как думаешь, нам стоит? Ответа не последовало. Но пальцы Саске, словно ведомые невидимой нитью, напряглись у бедра. Тонкий, резкий импульс, словно вопрос задел оголённый нерв. А затем, словно это стоило ему части жизни: — …Да. Зависшая пауза. Ресницы Сакуры дрогнули, опускаясь, словно тяжёлые занавеси. Её руки затрепетали, как крылья раненой птицы. Она не пыталась скрыть эту дрожь. Она смотрела вниз, в пустоту, затем снова вверх, ища ответы в его глазах. Потом — едва слышно: — А ты хочешь? В ответ — лишь тишина. Он лишь покачал головой. Это тихое, неохотное движение, которое он всегда делал, когда заставлял себя произносить слова, противные его душе. Едва заметное движение. Подбородок опущен. Глаза остры, как лезвия. Не в отказе — в признании. Правда повисла в воздухе. Тяжёлая. Нелепая. Честная. И она поняла. Конечно, поняла. Ведь стояла достаточно близко, чтобы почувствовать, как затихла его буря. Потому что научилась различать его молчание от его сдержанности. Сакура слегка развернула ладони. Одна рука потянулась вперёд — нерешительно, но уверенно — и легла на его предплечье. Лёгкое прикосновение, невесомое, как перышко. И Саске опустил взгляд на её пальцы, обвившиеся вокруг его запястья. Маленькие. Целенаправленные. Он слишком хорошо знал этот жест. Изучал его по частям, словно древний свиток. Неделями. Месяцами. Годами. Это первое прикосновение всегда означало нечто большее. Она не тянулась просто так. Когда Сакура касалась его так, это было не решение. Это был вопрос. Он снова посмотрел на неё. И она уже ждала, не отводя взгляда. Зелёные глаза распахнуты. Спокойные. Выжидающие. — Сакура, — произнёс он, словно выдыхая имя. Она кивнула — один раз — пальцы слегка напряглись, как струна, готовая оборваться. — Мне нужно услышать, как ты на самом деле это скажешь. Хоть раз. Он не отводил взгляда. Поначалу он сопротивлялся желанию прикоснуться. Но его рука всё равно двинулась — медленно, неосознанно. Словно гравитация изменилась, и притянула её к нему. Пальцы скользнули по её щеке, едва касаясь мелкого пореза в уголке губ — лёгкое прикосновение к кровоподтёку под глазом. А затем большой палец остановился там, чуть ниже её губы. Устойчиво. Основательно. Целенаправленно. Немного собственнически. — Ты хочешь, чтобы я сказал, что мне стало всё равно, — произнёс он. Не вопрос. Констатация факта. — Что неважно, что будет потом. Его большой палец слегка дрогнул. — Мне уже плевать, чего это будет стоить. Сакура выдохнула, и этот выдох оборвался, как сломанное крыло, от силы, с которой этот ответ разрушил её. Дыхание перехватило, и её рука скользнула выше по его руке, не отстраняясь. Удерживая. Цепляясь. И всё же она колебалась. Глаза слегка метнулись в сторону, лишь на мгновение. Грудь вздымалась всё быстрее. Он почувствовал её смятение раньше, чем она заговорила — эту нервную дрожь в её осанке. Это подёргивание пальцев, словно её тело уже знало, как далеко она хочет зайти. — Это твой выбор, а не мой, — произнёс он тихо, словно боясь спугнуть её. Она посмотрела на него. Тяжело. — Не говори так. Выражение его лица не изменилось. — Я говорю серьёзно. — Не надо. Её голос дрогнул — не громко, лишь на самой грани слышимости. И когда она продолжила, это было тихо. Быстро. Почти так, словно боялась услышать, как её слова звучат вслух: — Потому что если это мой выбор, я приму очень, очень безрассудное решение. Слова зависли между ними, словно обнажённое оружие. И Саске не вздрогнул, не отвёл взгляд. Он просто ответил — с убийственной честностью: — Я знаю. Она улыбнулась, едва заметно. Лишь уголок губ тронула тень усмешки, мельчайшее изменение выражения лица — ничего светлого. Скорее похоже на линию разлома, расходящуюся под поверхностью. Та самая улыбка, которая появляется лишь тогда, когда что-то внутри неё уже сдалось. И Саске увидел это. Не только боль. Не только капитуляцию. Но и тяжесть. Невыносимую тяжесть, которую она несла — весь страх, всю вину, все запутанные нити, которые она продолжала тщетно пытаться распутать в одиночку. Она улыбнулась так, словно было уже слишком поздно. Поэтому он сделал то, что делал всегда. То, что он делал годами, сам не зная почему. Он дал ей то, что она хотела. Что он хотел. В чём он даже не знал, что нуждается. Тяжесть не исчезла — она сместилась. И в том единственном, тихом вздохе между её улыбкой и следующим словом, которое она так и не произнесла, Саске наклонился. Его рука скользнула вверх, медленно и уверенно, большой палец снова коснулся той свежей ссадины в уголке её губ — той, к которой он уже прикасался так, словно вкладывал в это некий смысл. Его пальцы скользнули за нежную кожу её щеки, не грубо, не нежно — просто там, словно всегда собирались там быть. Словно клинок, скользящий в щель ножен, которую он знает на ощупь. И затем он поцеловал её. Он просто сократил разделявшее их пространство. Просто прикоснулся губами к её губам, будто это было привычным, будничным делом. Словно не нарушал каждое негласное правило, каждый обет контроля, времени и всего, что должно было значить больше, чем это. Было горячо. Неправильно. И до жути правильно. Не голодно, не медленно — с тоскливой обречённостью. И неизбежностью. Сакура выдохнула, прежде чем её рот успел ответить на его зов. Но ни тени колебания. Лишь капитуляция. Сердце предательски сделало свой выбор уже давно, когда она впервые робко прижалась к нему, словно там и было её место. По правде говоря, Сакуре было плевать на всё. На последствия. На контроль над временем. На всё, кроме обжигающего тепла его губ на её губах и стальной уверенности его ладони на её щеке — уверенности, к которой она пристрастилась до умопомрачения, сама не желая, сама не замечая, пока это не стало единственным, чего она жаждала. Они затерялись в этой пустоши. Плана больше не существовало. Почти утонули в кошмаре, от которого не было сил проснуться, — и он был единственным спасительным якорем, единственным проблеском знакомого. Не Деревня. Не собственное тело. Даже не чакра. Просто Саске. Его дыхание. Его непоколебимая статика, позволяющая ей тянуться к нему. Его отсутствие даже намёка на отторжение, когда она раскрылась перед ним. Она была с ним достаточно долго, чтобы безошибочно знать, что это. И безошибочно знать, кто он. Уголок её губ дрогнул на вдохе — мимолётное, почти невидимое движение, ускользающее между объятием его рта и лёгким давлением его большого пальца на её щеке. Не ярко. Не игриво. Лишь тень улыбки, словно от боли её разум немного помутился. — Ненавижу, что ты так хорошо целуешься, — прошептала она ему в губы — тихо, почти сердито, словно это был факт, который она отчаянно хотела бы забыть. — Это всё усложняет. Он фыркнул — тихий, невесёлый звук, балансирующий между презрительной усмешкой и смехом. Он коснулся воздухом её губ, и на мгновение она ощутила отблеск чего-то более светлого в нём, хоть и исчез он так же быстро, как появился. Затем поцелуй изменился, но не прервался — её голова подалась под другим углом, его губы накрыли её губы, и это ощущение стало уже не просто столкновением, а медленным, непреодолимым притяжением. Всё так же близко, всё так же задыхаясь между вдохами, но теперь горячее, глубже, словно плотный жар прокатывался под кожей. Он увлёк её за собой в падение: невесомый срыв, которому ни один из них не попытался воспрепятствовать. Её пальцы впились в его рубашку, и каждый раз, когда его губы снова настигали её губы, это ощущалось всё меньше как сознательный выбор и всё больше как гравитация — словно они отчаянно пытались изучить форму этого чувства, нанося на карту каждый изгиб, каждое дыхание, словно повторение могло навеки сделать его своим. И даже в этом жгучем тепле — даже когда её грудь прижималась к его груди, а пульс колотился, словно напоминая о чём-то, что забыл её разум, — невозможно было заглушить истину. Они позволяли себе эту близость, будто мир мог отнять её в любую секунду. Потому что, возможно, так оно и было. Снаружи воздух был пронзительно холоден. А внутри? Обжигающе жарко и кисло от выпитого. Не тепло — не уютно — а душно от жара, исходящего от чрезмерного количества спиртного и недостатка свежего воздуха. Огонь почти догорел, выплёвывая угли на каменную решётку, словно ему осточертело существовать. Бутылка на столе почти опустела. Как и её запасная копия. Цунаде скинула туфли ещё час назад и сидела, сгорбившись на полу, прислонившись спиной к дивану, одна нога согнута, другая вытянута, словно она готова была пробить ею стену, если он произнесёт хоть ещё слово глупости. К сожалению, Обито уже успел наговорить немало. — Ты вообще когда-нибудь затыкаешься? — пробормотала она, откинув голову на подушки, закрыв глаза, словно силой воли пыталась погрузиться в бессознательное состояние, прежде чем он снова откроет рот. — Физически — да, — ответил Обито, развалившись боком в кресле, словно гравитация утратила всякий смысл. — Духовно? Никогда. Цунаде издала звук, который можно было описать только как древний, как сама земля. — Тебе повезло, что я пьяна, — процедила она. — Тебе повезло, что я пьян. — Мне не везёт. Я просто разочарована. — Так говорят все. — Нет, — возразила она, указывая на него пальцем, не открывая глаз, — так говоришь ты. Каждый раз, когда тебя просят сделать хоть что-то полезное. Обито усмехнулся в свой стакан. — Какая враждебность. — Я тебя ненавижу. — Нет, ты ненавидишь мой клан. Это другое. — Я ненавижу и то, и другое. — Ты достаточно взрослая, чтобы избегать обобщений. — А ты достаточно стар, чтобы перестать использовать это как оправдание. Обито рассмеялся, тихо и зло. Звук был неприятным. В нём никогда не было ничего приятного. Достаточно этой Учиховской хрипотцы — той, от которой посетители баров украдкой оценивают пути к отступлению. — Ты осознаешь, что на этом и строятся все наши отношения, — произнёс он, запрокидывая в рот последний глоток саке. — Я очаровываю, а ты притворяешься, что не впечатлена. Цунаде приоткрыла один глаз. Медленный, оценивающий взгляд. — Ты очарователен, как инсульт. — Что с твоей стороны звучит как комплимент. Она фыркнула. — Если ты пытаешься флиртовать, ты опоздал лет на двадцать. — Я не флиртую. Я побеждаю. — Ты бредишь. — А ты всё ещё смотришь. Это заставило её сесть — медленно, театрально, словно кто-то восстал из могилы. — Я в двух секундах от того, чтобы швырнуть тебя в огонь. — Можешь попробовать, — ответил Обито с мягкостью, граничащей с издевательством. — Но мы оба знаем, что ты промахнёшься. Она поднялась на ноги. Он наблюдал, как она встаёт, со своим невозмутимым, полусонным взглядом — взглядом, который говорил: «Я пережила вещи и похуже, и даже не собираюсь напрягаться». Огонь бросал зловещие отблески на её скулы, задерживаясь в морщинках в уголках её губ. — Я никогда не промахиваюсь. Обито откинулся в кресле, расставив ноги ровно настолько, чтобы это выглядело нагло. — Ты промахнулась мимо меня. Цунаде не улыбнулась. Она сделала шаг вперёд. Тихо. Слышно было лишь лёгкое скольжение её пятки по старым доскам пола. Хижина жалобно скрипнула. Обито поставил пустой стакан на пол с той неестественной церемонностью, свойственной пьяным, которые стараются казаться трезвыми. — У тебя всегда была слабость к Учихам, — произнёс он. — У меня всегда была слабость к усмирению Учих. — Какая разница. Она замерла, как статуя, лишь жаркий воздух, сбившееся дыхание и ужасная, невыразимая правда их общей истории висели между ними. Он смотрел на неё, словно она была ходячей провокацией, вызовом, брошенным в лицо. Она смотрела на него — как на взведённый курок. Затем, лениво и жестоко, Обито одарил её усмешкой. — Ты сядешь ко мне на колени или ударишь? Цунаде не дрогнула. Она сделала медленный, хищный шаг вперед, и её взгляд скользнул к его губам, словно прицеливаясь. — Продолжай, — прошептала она. — Получишь и то, и другое. Обито фыркнул, и тихий, искренний смех сорвался с его губ. — Я почти забыл, что насилие — это твой язык любви. Она выгнула бровь, непоколебимо и дерзко. — Ты пытаешься подкатить или напрашиваешься на сотрясение мозга? Он склонил голову, дразня. — А для тебя есть разница? Затем Обито подался вперед, локти оперлись на колени, пламя вырезало острые тени на его лице. Он смотрел на неё, как тот, кто однажды сразился с ней, проиграл и теперь наслаждался болезненными воспоминаниями. — Я тебя предупреждаю, — прозвучал её тихий, опасный голос. — Ты всегда предупреждаешь, — пробормотал он. — А ты всегда испытываешь моё терпение. Долгая, обжигающая секунда, в течение которой они смотрели друг на друга, как боги-соперники, готовые разрушить мир. Затем Обито выдохнул — резко, с усмешкой, без малейшего облегчения. И откинулся назад, словно готовясь к неизбежному. И это случилось. Но Цунаде не двинулась с места. Она просто смотрела. Медленный, тяжелый взгляд из-под полуопущенных век, от которого даже самые стойкие шиноби начинали ерзать. Затем, одним бесшумным, неторопливым движением, она ступила босыми ногами на деревянный пол — целенаправленно — и остановилась прямо перед ним. Она наклонилась. Не драматично. Просто достаточно близко, чтобы у него возникло искушение отвести взгляд или посмотреть на её губы. Её рука опустилась рядом с его рукой на подлокотник, дерево тихо застонало под едва ощутимым давлением. Вторая последовала за ней мгновение спустя, загоняя его в угол. Не запирая в клетку. Подчеркивая его уязвимость. Она пахла саке, дождём и чем-то диким, сокрытым глубоко внутри. Тёплая кожа. Уставшая чакра. Тысяча лет насилия, пульсирующая под её кожей. Обито не вздрогнул. Даже не пошевелился. Он просто смотрел на неё, и ухмылка на его губах стала острой, как лезвие. — Начинаем? — пробормотал он. Цунаде слегка наклонила голову. — Ты действительно думаешь, что я не сделаю этого? — спросила она. — В этом вся и проблема, — прошептал он. — Я думаю, что сделаешь. Её губы изогнулись в медленной, опасной улыбке. — Это будет не в первый раз. — У меня до сих пор остался шрам. — Ты заслужил худшего. — Вероятно, до сих пор заслуживаю. Она перенесла вес тела на руки, напряженные по обе стороны от него, и кресло снова скрипнуло — не от нагрузки, а от намерения. Огонь позади них дрогнул, отбрасывая рваный отблеск красного света на её скулы и шею. — Ты всегда прижимаешь людей, когда у тебя заканчиваются аргументы? — спросил он почти мягко. Её улыбка стала шире. — Нет, — ответила она. — Только ублюдков. Обито усмехнулся — медленно, криво, лениво прислонившись к спинке кресла, словно не находился в двух дюймах от смертельного приговора. — Это должно быть изнурительно, — пробормотал он, и в голосе появилась хрипотца. — Прожить достаточно долго, чтобы исчерпать терпение и хорошую компанию. Цунаде не ответила. Она просто смотрела на него — её руки, всё ещё опирались на подлокотники кресла, костяшки побелели от напряжения. Её дыхание касалось его щеки. Её светлые волосы скользнули через плечо, ловя свет медленными золотыми волнами, распущенные и тяжелые от влаги. — Ты считаешь себя хорошей компанией? — спросила она, и её голос был холоден, как остывающий металл. — Я думаю, ты отчаянно хочешь этого. Она рассмеялась — коротко, резко, и в этом звуке было что-то похожее на нежность. — Ты становишься смелым, когда тебя прижимают к стенке, — констатировала она. — Я смелый, когда ты вот так нависаешь. Она снова наклонила голову, ровно настолько, чтобы её щека коснулась его. Её губы оказались возле мочки его уха, и он знал — он знал — что это не флирт. Это — дразнящий приговор. — Ты хочешь, чтобы я отступила? — прошептала она. Он вдохнул медленно, под контролем. — Мы оба знаем, что ты не отступишь. Пауза. И затем… Его рука двинулась. Не робко. Не вопросительно. Целенаправленно. Его ладонь скользнула вперёд, распластавшись по шёлку её кимоно, пока не нашла тепло бедра под ним — мягкую податливость мышц под тканью, едва заметную дрожь, когда его пальцы изогнулись чуть выше разреза, прямо там, где шёлк обнажал её кожу, когда она наклонилась. Тепло скопилось под его прикосновением, просачиваясь сквозь тонкое переплетение нитей, кожа там была натянута и невероятно мягкая. Он не надавил сильнее. Не сжал. Просто остался там, позволяя тяжести его руки и медленному изгибу пальцев говорить за него. Твёрдо. Уверенно. Как будто теперь он владел этим пространством. Кимоно сдвинулось под его рукой, тихо зашуршав, шёлк был теплый от её кожи. Его большой палец коснулся края разреза, лишь слегка задевая кожу, где запах саке и истории был едва ощутим. Обнажённое бедро, очерченное лунным светом и воспоминаниями. Цунаде замерла. Не от удивления. От расчёта. От того, как напрягся её позвоночник, словно заряженное оружие. Обито не остановился. Не извинился. Он смотрел на неё тем опасным, ровным взглядом — медленным, нечитаемым, как лезвие, прижатое к коже. Пламя отражалось на его челюсти, делая его черты резкими, словно высеченными из камня. Тени лизали впадину его горла, окрашивая его в красный и золотой, и она почувствовала жар этого взгляда, как пульс под своими рёбрами. Он не двигался. Просто наблюдал за ней, словно видел все её мысли, словно ждал, когда она сломается первой. — Просто попроси вежливо, — прошептал он, голос сочился тихой угрозой. Его пальцы впились в её бедро сквозь шёлк, словно нежные ткани не имели значения, словно плоть и желание были единственным барьером. Цунаде не повела и бровью. Ни тени эмоции на лице, лишь изучающий, хищный взгляд, словно она выбирала, какие кости переломать первыми. Но она поддалась, позволяя коленям раздвинуться под ним на долю дюйма, едва заметный жест, полный обещания и вызова. — Мне стоит сломать тебе пальцы, — прошипела она, слова сочились ядом. Он медленно скользнул большим пальцем по краю ткани, чувствуя её податливость, мягкость, соблазнительную тонкость. — Но ты не сломаешь, — усмехнулся он, уверенный в своей дерзости. Её рука сжала подлокотник кресла так сильно, что дерево жалобно скрипнуло под её натиском. На губах Обито расцвела кривая, бесящая ухмылка. — Ты всегда позволяешь этому зайти так далеко. — Я всегда жалею об этом, — пробормотала она, но в голосе не было раскаяния. — Нет, не жалеешь. Он притянул её к себе с наглой лёгкостью, не грубо, а достаточно, чтобы её вес сместился на него, достаточно, чтобы шёлк кимоно натянулся, обрисовывая контуры тела под его рукой. — Ты никогда не отступаешь, — прошептал он, голос стал ниже, обжигающе интимным. — Потому что ты хочешь увидеть, как далеко я осмелюсь зайти. Её дыхание коснулось его щеки, тёплое и поверхностное, словно случайное касание. — Ты слишком много говоришь, — прозвучал её хриплый ответ. — А ты здесь. Взгляд Цунаде скользнул вниз, лишь на мгновение, к его губам. Затем снова вверх, оценивающий и невозмутимый. — Ты всегда такой дерзкий, когда возбуждён? — в её голосе звучало насмешливое презрение. Обито даже не дрогнул. — Я становлюсь таким, когда на тебе вещи, которые я хочу сорвать зубами. Её колено вдавилось в подушку рядом с его бедром, словно заземляя её. Костяшки её пальцев побелели от напряжения. — А я становлюсь такой, — прошептала она, — когда забываю, что ты худшее, что могло случиться в этой комнате. — Тогда забудь сильнее, — прорычал он, вызывая её на дуэль. Она не отстранилась. Его рука поползла выше, ладонь по-прежнему плотно прижата к ткани, не касаясь кожи, но заставляя тепло подниматься по её бедру дразнящей волной. Шёлк застрял между ними, как задержанный вздох, как предвкушение. И, боги, это сводило с ума. Голос Цунаде понизился до змеиного шипения: — Убери от меня руку через три секунды. Он смотрел на неё невозмутимо, словно играл в опасную игру. — Три, — промурлыкал он. Огонь в камине треснул, подчёркивая напряжение. — Два. Её дыхание дрогнуло, лишь на мгновение. — Один. Она не остановила его. И на губах Обито расцвела хищная, беззвучная улыбка. — Так и думал. И это был переломный момент. Тишина взорвалась. Напряжённая пауза, гудящая электричеством, разрывающая сердце неизвестностью, рухнула под напором желания, жара и порыва. Цунаде вцепилась в его лицо. Одна рука, обхватывающая его челюсть, пальцы, запутавшиеся в волосах, и она впилась в его губы поцелуем, словно это было наказание. Словно хотела оставить на его губах кровоподтёки, словно сдерживалась так долго, что её охватила слепая ярость. Обито едва успел вдохнуть, прежде чем ответить на поцелуй с такой же дикой жадностью, его рука по-прежнему зафиксирована на её бедре, притягивая её ближе, глубже, непристойнее, словно он отчаянно пытался исправить десятилетие ошибок в обжигающем пламени её рта. Кресло застонало под их весом. Как и она. Её рука соскользнула с подлокотника, вцепившись в воротник его рубашки, словно собиралась сорвать её с него. И рука Обито скользнула вверх по её ноге под складками кимоно, наконец найдя кожу — горячую, трепещущую под его прикосновением — и звук, сорвавшийся с её губ, был далёк от невинности. И тут она замерла. Пауза в полсекунды, наполненная осознанием. Не потому, что хотела остановиться. А потому, что вспомнила о детях. Она отстранилась лишь настолько, чтобы прошептать, голос сорван, хриплый от желания: — Они сейчас зайдут. Рот Обито всё ещё был на её губах, когда он пробормотал: — Тогда двигайся. Цунаде схватила его за воротник и потащила вверх. Кресло опасно качнулось, едва не перевернувшись, но он двинулся вместе с ней — быстро, задыхаясь, его руки уже скользили к её талии, подхватывая край кимоно, когда она пятясь, двинулась к коридору. — Налево? — прохрипел он, его губы касались её шеи. — Моя комната, — прошипела она. — Третья дверь… Обито снова заткнул её поцелуем, прикусив уголок её губы. — Покажи мне, — прорычал он. Они двигались стремительно — не грациозно, не тихо — отчаянно. Истерический смешок вырвался из груди Цунаде, когда она споткнулась, всё ещё таща его за рубашку, кимоно распахнулось на воротнике, волосы прилипли к потной шее, раскрасневшаяся и ухмыляющаяся, словно собиралась разрушить половицы под ногами. Обито следовал за ней, как одержимый, руки нетерпеливо блуждали по её телу, хватка крепкая, рот снова на её губах в тот момент, когда щелкнула следующая дверь, открываясь. И дверь с хлопком захлопнулась за ними — не от силы, а от инерции. Цунаде не включила свет. Ей это было не нужно. Лунного света было достаточно — разбитое серебро полосками проникало сквозь окно, очерчивая длинные полосы на полу. Оно освещало скомканное постельное белье на кровати, бутылку воды на тумбочке, свитки, засунутые под стул. Её вещи. Её личное пространство. Единственное место, где мир не мог её увидеть. И Обито уже был там. Его руки нашли её бёдра прежде, чем она успела отступить — ладони плоские, большие пальцы скользили по краю пояса, словно он собирался распустить его узел за узлом. Не медленно. Не торопливо. Уверенно. Дыхание Цунаде снова перехватило — не тонкое, а громкое в темноте — и её пальцы вцепились в его волосы, короткие и растрёпанные. — Ты на вкус как чертов грех, — прохрипела она сорванным голосом. — Прекрасно. У тебя всегда слабость к дурному, — отозвался он, обжигая поцелуями изгиб её шеи. Её смех сорвался — резкий, как вороний крик, больше похожий на рык, чем на веселье. — Пожалеешь, — пообещал он. — О чём я только не жалею. Задняя поверхность её бедер коснулась края матраса. Но она не села. Вместо этого она оттолкнула его — яростным рывком, едва не сбив с ног, чтобы тут же вцепиться в отворот его рубашки и притянуть обратно. Их губы столкнулись. Без ласки. Без передышки. Лишь память, пламя и все нерешённые вопросы. Пальцы Обито скользнули под край приспущенного кимоно, обнажая плечо — шёлк сполз по руке, словно дерзкое предвестие. — Все еще носишь слишком много слоев, — прошептал он у её ключицы. — У тебя все еще слишком много мнений, — задыхаясь, парировала она. И впилась зубами в его плечо, сквозь ткань рубашки, ровно настолько, чтобы вырвать у него стон. Снова толкнула. Не от себя. На кровать. Матрас принял его падение, пружины взвыли в протесте. Она навалилась на него прежде, чем стих шорох ткани. Из груди Обито вырвался смешок, граничащий со стоном, и он потянул её на себя, позволяя её весу придавить его, словно клятвой, которой он не собирался противиться. Поцелуй стал глубже. Медленнее, но не мягче. Не как наслаждение — скорее как повторение выученного наизусть, вбитого под кожу. Словно они волокли за собой шлейф дурных привычек, каждый невысказанный вызов, оставленный в подобных комнатах. И Цунаде двигалась так, будто делала это не впервые. Так и было. Обито ответил ей, обхватывая талию, притягивая её бедра вниз, не как обладание, а как контроль, как сила, как облегчение. Он не целовал её, как сокровище. Он целовал её, как бремя. А она отвечала, словно утоляла жажду саморазрушения. Кимоно соскользнуло еще ниже, шелк сбился у локтя, обнажив шею, горло, вздымающееся при каждом вдохе. Она не поправила его. Не обратила внимания. Она была занята тем, что проталкивала колено между его ног, прижимая всем весом, словно желая выбить из его костей минувшую неделю. Рука Обито снова нашла изгиб её бедра — пальцы впечатались в ткань, сминая складки — и он притянул её к себе, словно в попытке раствориться в этом трении. Не близость. Лишь жар. Слова замерли. Ни колких фраз. Ни язвительных острот. Лишь обрывки дыхания между губами, глухое рычание в её горле, когда он притянул её слишком резко, его сдавленный вздох, когда она укусила его за губу и не извинилась. Кровать простонала в ответ. Её руки проскользнули под рубашку, не дразня — сжимая. Хватаясь за плоть. Используя как опору. Он выругался. Тихо, отрывисто. Как от боли, но желанной. Она усмехнулась ему в челюсть — влажный от пота жар обжигал между зубами, и прижалась бедрами, заставляя его следующий вдох содрогнуться. — Ты становишься мягким, — прошептала она. Он рассмеялся ей в губы. — Не надейся. — Докажи. Он перевернул их. Резко. Грубо. Матрас содрогнулся, волосы рассыпались по простыням, кимоно сбилось вокруг бедер — сплошные ноги, яростный взгляд и не смей, черт возьми, сдерживаться. Его губы снова нашли её, но это не было нежно. Не было медленно. Было жарко. Было больно. Было неистово. — Ты знаешь, что я, блять, не снизу, — прорычала она в его шею, впиваясь зубами в кожу. Грубый поцелуй в ключицу — и низкий шепот, обжигающий дыханием: — Значит, заслужи право быть сверху в следующий раз. Цунаде выгнулась под ним со стоном, более похожим на рык, вцепившись в спину его рубашки, словно собираясь разорвать её или задушить его — что наступит раньше. Обито застонал ей в шею, колено раздвинуло её бедра шире, рука сорвала кимоно, оставив лишь жажду, требование и отсутствие извинений. Её ногти провели по позвоночнику — не нежно. Не игриво. Просто злобно. Ему это нравилось. Его рука опустилась на ребра, тянула вниз. Грубо. Уверенно. Словно зная каждый изгиб. Словно это всегда было частью плана. Цунаде обхватила его ногой и притянула ниже, прикусив мочку его уха. — Ты будешь и дальше возиться или… Он надавил сильнее — и она подавилась окончанием фразы. Обито ухмыльнулся ей в шею. — Так и думал. Она ударила его. Открытой ладонью, резко, по плечу. Он засмеялся — наполовину от боли, наполовину задыхаясь. — Ты все еще худший секс, по которому я когда-либо скучал. — А ты все еще самая уродливая ошибка, которую я продолжаю совершать, — парировала она, хватая его за рубашку и притягивая вниз. Их губы снова столкнулись — сильно, грязно, опаляюще. Сплошное столкновение, зубы и влажное притяжение губ, словно они пытались заставить друг друга замолчать. Ногти впились в его спину, притягивая ближе, пока его дыхание не смешалось с её, пока она не ощутила жар, скрытый за этим самодовольством. Простыни спутались. Кимоно соскользнуло с плеч, сбилось у локтей, складки ткани липли к коже. Его пальцы впились в её бедра, достаточно сильно, чтобы оставить отметины, но она не отстранилась. Не вздрогнула. Она отвечала на каждый его толчок, воспринимая это как вызов. — Не будь сентиментальным, — прошептала она в его челюсть. Он фыркнул. — Я даже не пытаюсь сделать это хорошо. — У тебя получается. Его рука легла на её челюсть. Не грубо — просто быстро. Удерживая её неподвижно. Их лбы соприкоснулись. Соль пота. Обрывки дыхания. Холод лунного света, полоснувшего комнату. — Заткнись, — прохрипела она. Ухмылка искривила его губы. — Заставь. Она и заставила. Поцелуй обрушился — глубже, яростнее, хищнее. Её пальцы, словно одержимые, снова скользнули под край его рубашки, вычерчивая тайные письмена на напряжённых мышцах, словно желая выжечь своё имя. Обито издал звук, которого она никогда не слышала прежде — сорванный, звериный, даже не слово. Этот звук пришёлся ей по вкусу. Она жаждала его повторения. Он придавил её к матрасу, обжигая дыханием над ключицей, грубо втиснул колено между её ног, фиксируя её, — сплошная тяжесть и горячее трение. Она не ахнула. Рыкнула. — Локти, — просипела она, голос дрожал. — Ты всаживаешь свои гребаные локти мне в почки. Он не убрал их. — Хорошо. — Придурок. — Угу. Его рот нашёл её, не целясь — просто наткнулся. И она встретила его яростно: языком, зубами, жаром, отринув всякую деликатность. Кровать взвыла в приступе агонии. Что-то с грохотом сорвалось с тумбочки, разбившись о пол. Никто не удостоил это взглядом. Темп сорвался в пропасть. Обжигающе. Неистово. До боли знакомо. Всё как всегда: сплетение тел, рваное дыхание, шлепки разгоряченной кожи под скомканными простынями. Её ногти оставляли багровые полосы на его спине, его рот терзал — ключицы, грудь, рёбра — открытый, голодный, больше кусая, чем целуя. Она подалась навстречу, не желая нежности, не зная её. Пальцы впились в его волосы, дергая. Бёдра слились в едином порыве. Рука сжала его ягодицу, удерживая его там, где он должен быть. Он застонал ей в грудь, не прекращая движения — темп разрушен, ритм утерян — лишь слепой жар. Зубы защемили кожу. Плоть горела в тисках. Всё полыхало. И это ощущалось, как чёртово повторение. Только острее. И всё же — словно в первый раз. Не любовь. Не нужда. Лишь ярость и облегчение, обретшие форму кожи. Столкновение. Ожог. Никто не отступил. Лишь сорванная одежда, украденное дыхание, выброшенное за борт благоразумие. Хватка Обито обжигала — одна рука под её коленом, другая обвилась вокруг шеи, притягивая её вверх с каждым толчком, словно он жаждал не финиша, а лишь бесконечного трения. Она не противилась. Как и он. Его рот метался по её горлу, грубый, небрежный, дыхание хрипло от темпа, словно стремясь оставить след. Её ногти прошлись по его рёбрам. Его рука поймала её бедро. Простыни сбились в жгуты. Что-то сдвинулось. Она оказалась сверху — конечно же, именно так всё и должно было быть, — волосы рассыпались по его лицу, руки впились в его грудь, словно она владела моментом. Медленно, неуклонно она двигалась на нём, словно намереваясь пережить это здание, словно желая, чтобы фундамент запомнил ритм её бёдер. Бюстгальтер полусорван, перекручен, бесполезен, обнажая багровую ложбинку груди, слегка подрагивающей в каждом отчаянном движении. Затем их снова перевернуло. Её спина врезалась в матрас, ноги запутались под его, бёдра зафиксированы — сквозь зубы вырвался рык, когда он впечатал её в простыни, целуя верхнюю часть позвоночника и защелкивая её запястье высоко над головой, пока она бесполезно царапала матрас, ища опору, которой не было. Они не прекращали движения. Не сбавляли обороты. Не думали ни о чём. Просто тащили друг друга сквозь это безумие — рот к груди, зубы к горлу, пальцы цеплялись за изгибы — пока это не перестало быть ритмом, превратившись в отчаянное выживание. Они подходили друг другу, как старая рана. Каждая поза — повтор ошибки. И они продолжали совершать её снова и снова. В какой-то момент он снова притянул её под себя — грудь к груди — просто используя силу, как он всегда делал. С грубой силой схватив её за бедро, он впечатал её на себя — один толчок, два, ещё один — и её дыхание оборвалось на его плече, вырвавшись между рычанием и стоном. Простыни превратились в смирительную рубашку. Кровать забилась в конвульсиях о стену. Пальцы Обито впились ей в волосы на затылке, притягивая её рот обратно к его, словно он был ему чем-то обязан. Её зубы оцарапали его нижнюю губу — не поцелуй, а наказание. Никто из них не проронил ни слова. Ничего умного. Ничего игривого. Лишь грубый ритм: «мы знаем, чем это закончится». Хватка Обито напряглась до предела, темп на мгновение сбился — достаточно, чтобы заставить её запрокинуть голову. Её дыхание застряло в горле. Затем его рот коснулся её уха, низкий и зловещий, слова едва слышны: — Всё ещё никакого риска? Цунаде не остановилась. Не моргнула. Этот разговор у них был много лет назад, гораздо более многословный. Она просто выдохнула и впилась зубами в его плечо — на этот раз до крови, — прежде чем пробормотать, обжигая его кожу своим дыханием: — Нет. Этого было достаточно. Его рука сжалась. Его рот снова обрушился на её — не поцелуй, лишь обжигающий жар, скрежет зубов, влажное столкновение губ — словно они разучились быть нежными. Затем он толкнулся — один раз, глубоко, снова, сильнее — и всё разорвалось на части: шлепок кожи, скрежет её ногтей по его спине, звук, застрявший между вздохом и рычанием. Темп рухнул окончательно — безумный, прерывистый, его бёдра дёргались в агонии, словно он больше не мог сдерживаться, словно ощущение её разрушало его секунда за секундой. Она сжалась вокруг него, словно это был рефлекс. Как будто это была память. Словно так будет всегда. Их тела сцепились в последнем отчаянном рывке — её ноги обвили его бёдра, рука впилась в его волосы, другая судорожно сжала матрас, — пока его дыхание, а затем и её, не оборвалось. Они достигли разрядки вместе. Быстро. Без пощады. Достаточно громко, чтобы комната запомнила. Чтобы стены помнили. А потом? Тишина. Такой, от которой нутро выворачивает. Не тишина, как затишье перед бурей. Тишина, как обух по голове. Обито замер, словно окаменев, всё еще глубоко внутри нее, лоб ко лбу, обжигающее дыхание щекотало кожу. Ее руки так и остались там, где их застал этот шторм, — одна вцепилась в его рубашку, сминая ткань, другая застыла на его челюсти, словно между желанием оттолкнуть и жаждой притянуть было мучительное равновесие. Его голос прорезал тишину низким, гортанным рыком: — Разочарована? Смех Цунаде сорвался хриплым, надтреснутым карканьем. — Ты был жалок, — выдохнула она, голос сорван в клочья. — Но ты все равно пришла. — Жалость — вот мое имя. Он вновь прильнул к ее губам, словно ища там избавление. А потом отпустил, словно проиграл. Обито рухнул рядом, свалившись на матрас с грузной усталостью человека, которому больше нечего доказывать. Пот липкой пленкой обволакивал кожу, быстро остывая в могильной тишине комнаты. Рука скользнула по лицу, оставляя влажный след, и бессильно упала на грудь. Цунаде, не двигаясь, смотрела в потолок невидящим взглядом. Кимоно разорвано в порыве страсти, полусброшено, пренебрегая всякой пристойностью, ноги все еще разведены, дыхание мечется в груди, словно раненая птица, кожа пылает нездоровым румянцем и лоснится от пота. Она молчала. Не шевелилась. Он ощущал жар ее тела рядом. Достаточно близко, чтобы это терзало. Достаточно далеко, чтобы это не имело значения. Бедро едва заметно дрогнуло. На его челюсти заиграл желвак. Никто не произнес ни слова. Не сразу. Наконец Цунаде выдохнула — хрипло, глубоко, словно воздух застрял под ребрами, отказываясь покидать ее. — В следующий раз, — пробормотала она сорванным голосом, — постарайся продержаться дольше, чем матрас. Обито издал приглушенный смешок — хриплый, словно выточенный из камня, и повернулся на бок, нашаривая на полу свои брюки. Поднял их, словно совершая униженный ритуал капитуляции, а не просто прикрывая наготу. Натягивать не стал. Просто лежал полуприкрытый, полудикий, с прерывистым дыханием. — В следующий раз, — произнес он медленно, с самодовольной ухмылкой, — я добьюсь того, что и пол провалится. Цунаде не ответила, лишь выдохнула короткий смешок. Затем, небрежно перекинувшись через него, открыла ящик прикроватной тумбочки и достала тонкую металлическую коробку. Обито приподнял бровь. — У тебя теперь секретные тайники? Она, не глядя на него, большим пальцем открыла крышку. Внутри, среди старых бинтов и одинокого сломанного куная, покоилась тонкая, аккуратно скрученная сигарета. Одна. Единственная. — Для особых случаев, — пояснила она, зажав ее между губами. Обито изогнул бровь еще сильнее. — Это был именно такой случай? Она прикурила, не отвечая. Затянулась. Задержала дым на мгновение. Затем протянула ее ему. Он взял сигарету. Глубоко затянулся. Выпустил дым сквозь зубы с тихим шипением, словно знаменующим окончание битвы. Запах был не табачный. Что-то темное. Древнее. Горькое и резкое, как дым костра из сожженных трав. Они лежали в тишине — бок о бок, обнаженные плечи едва соприкасались. Пот остывал. Мышцы непроизвольно подергивались. Ничего сладкого. Ничего святого. Лишь послевкусие. И тут… Звук скрипнувшей входной двери. Тяжелый. Знакомый до боли. Глаза Цунаде метнулись к нему. Челюсть напряглась. — Они вернулись, — пробормотал Обито, выпуская струйку дыма из уголка рта. Она замерла, не двигаясь. Просто смотрела мимо изножья кровати, словно заранее чувствовала, как мигрень сдавливает виски. Обито вернул ей сигарету. — Ты собираешься ей рассказать? Цунаде глубоко затянулась. — Сказать ей что? Что она все испортила? Она и так это знает. — Затем, с излишней резкостью стряхнула пепел в пепельницу. — Но я что-нибудь придумаю, — произнесла она тихо. Задумчиво, но остро, как лезвие ножа. Обито приподнялся на локтях, дым лениво струился за его плечом. — Она задела твое больное место. — Заткнись. — Ты становишься невыносимо материнской, когда у тебя похмелье. — Я тебя убью. — Ты уже пыталась. Она встала. Не торопливо. Не драматично. Просто медленно, с той уверенностью, которая говорит: «Я переживала и худшее, и в худшие утра». Сигарета, зажатая между пальцами, дымилась, а она, не глядя ни на кого, направилась к своему столу — старому, покосившемуся, заваленному бумагами и книгами, сложенными в шаткие башни. Обито наблюдал за ней, не отрываясь. Смотрел, как она замирает. Хмурится. Касается корешка медицинского справочника, словно он мог прошептать ответы, если прижаться к нему достаточно долго. Она не оглянулась. Он не стал настаивать. Потому что даже сейчас — после всего — они оба знали правила этой игры: Сжечь. Залатать. Притвориться, что это не имеет значения. Цунаде бесцеремонно опустилась на стул. Старый стул скрипнул под ее весом — не от напряжения, просто от привычки — она даже не поправила съехавшее кимоно, не расчесала растрепавшиеся волосы. Просто раскрыла самую толстую книгу из стопки, словно и не использовала только что чье-то тело в качестве механизма защиты. Сигарета догорала между ее пальцами, полузабытая. Обито наконец пошевелился. Натянул брюки одной рукой, другой провел по волосам — медленно, устало. Словно все еще ощущал ее вес на своих бедрах и не мог понять, победа это или проклятие. Кровать была повержена в руины. Как и комната. Как и они сами. Он сел на край кровати, опершись локтями о колени, рубашка по-прежнему распахнута. Наблюдал, как она переворачивает страницу, словно боясь, что та укусит ее. Затем он прищурился. — …Это манускрипты Сенджу? Цунаде не подняла взгляда. — Отвали. Обито приподнял бровь в немом вопросе. — О? — Не заставляй меня повторять, — отрезала она. Он неспешно поднялся, разминая затекшее плечо. — Значит, отголоски страсти Учихи на твоих простынях — это приемлемо, а древние свитки — это неприкосновенность? Цунаде, прилизав кончик большого пальца, перелистнула страницу. — Простыни можно выстирать. Он сократил расстояние, словно испытывая её терпение. — И мне нельзя доверить крохи межклановой истории? Кончик ногтя Цунаде грубо скользнул по краю страницы — без трепета, без должной бережности. Словно она подсознательно хотела, чтобы пергамент взвыл от боли. — Ступай приведи в порядок гостевую. — Голос её был приглушен, глаза прикованы к тексту. — Коли уж они остаются, пусть не пачкают мой диван. Обито моргнул. — Ты мне теперь раздаешь указания? Она перелистнула страницу, на этот раз медленнее, будто смакуя движение. — Я тебя терплю. Не путай это с гостеприимством, — бросила она, не поднимая глаз. Обито склонил голову набок, в уголках губ заиграла хитрая ухмылка. — Несколько минут назад ты звучала не очень-то терпимо, — проворковал он, голос густой и пропитанный фирменной учиховской самонадеянностью. Цунаде осталась невозмутима. Не отвела взгляда. Даже не дрогнула веком. Она лишь прищурилась, разглядывая пометки на полях древней схемы, делая вид, что полностью поглощена ими. — Хочешь медаль за отличный секс? — лениво процедила она. Он хмыкнул. — Это ты сказала, что я был далек от совершенства. — А ты все еще здесь. Это заставило его замереть. Краткая пауза — но достаточная, чтобы ощутить, как воздух между ними слегка сгустился. В нем не было ни игривости, ни злобы. Лишь тягучее напряжение. Обито шумно выдохнул через нос, почти со смехом. — Да. Ладно. Застегнув рубашку, он развернулся и направился к выходу, половицы тихо скрипнули под его шагами. Больше никаких колкостей, никаких прощальных выпадов — лишь звук его уходящих шагов, стихающих в коридоре. Тишина тяжело опустилась на комнату, как только он покинул её. Цунаде позволила плечам расслабиться, откинувшись на спинку кресла. Взгляд скользнул по раскрытым страницам. Тонкая струйка дыма вилась от забытой сигареты, растворяясь в неподвижном воздухе. Она потянулась за ручкой. Не для того, чтобы делать заметки — пока нет — просто чтобы её руки совершали хоть какие-то движения, пока взгляд изучал витиеватые линии древней печати Сенджу, едва различимые на полях. Большой палец сосредоточенно растирал уголок страницы, пока бумага не смягчилась под давлением. Так могли пройти часы. Чаще всего так и было, когда она решала, что что-то имеет значение. Страница за страницей. Челюсть напряжена. И когда свеча почти догорела, она знала, что должна делать. И это не понравится никому.