О пепле и дыме

В тот день в саду плыл густой аромат хурмового цвета, смешиваясь с запахом отполированного дерева. Идеальная декорация для свадебного торжества. Обито стоял в тени, заложив руки в карманы, и наблюдал за гостями с отрешенным видом, словно нес службу. На самом деле, все сводилось к тому, что здесь почти не было людей, с которыми ему хотелось бы завязать разговор, а искусственные улыбки, застывшие на лицах большинства, казались слишком отполированными, чтобы он мог ими воспользоваться. А потом появилась Рин. В белоснежном шелке традиционного свадебного платья, с тщательно уложенными волосами, она казалась неземным видением. Легкое колыхание рукавов ловило солнечные лучи, словно сама ткань была благословлена небесами. Рин всегда была мила — еще в двенадцать, когда брызгала ему в глаза антисептиком за очередную глупость, — но сейчас она словно принадлежала чему-то неприкасаемому, высшему. Воздух словно застрял в горле, но никто не заметил его мимолетной слабости. Он стоял, словно окаменевший, не издав ни звука. Лишь плотнее сжал челюсти, напряг пальцы в карманах, замер, надеясь, что неподвижность защитит его от нахлынувших чувств. На ее лице не было и тени грусти. Она улыбалась. Мягко, искренне. Она выглядела счастливой. И это мучило его сильнее всего. Он старался. Боже, как он старался. Изо всех сил пытался быть другом. Товарищем. Человеком, который подойдет, хлопнет жениха по плечу и скажет: «Тебе повезло», с искренней улыбкой на губах. Пытался не вспоминать жар ее дыхания на своей шее в ту ночь, когда все произошло слишком быстро, слишком тихо и было слишком обречено на невозможность, чтобы не случиться. Старался не думать о том, как она смотрела на него тогда. О том, как она целовала его, словно прощалась. О том, как после не проронила ни слова. О том, как он не осмелился спросить. Он твердил себе, что это ничего не значило. Им было всего шестнадцать. Молодые, но не глупые. Близкие, но неосторожные. Возможно, ей просто нужна была эмоциональная разрядка. Может, он просто оказался рядом в нужный момент. Может быть, они оба понимали, что эта черта будет перейдена лишь однажды. Но правда в том, что с тех пор он ни разу не прикоснулся ни к кому. Годы пролетели, словно в тумане. И сейчас, глядя на нее — в свадебном платье, с солнечными лучами, играющими на коже, с предвкушением счастливого будущего, написанным на всем ее облике, — он почувствовал, как что-то вырывают из его души. Тихо. Навсегда. Это была нежная потеря. Не рвущая, а медленно сдирающая. Слой за слоем. Пока не осталась лишь чистая боль. Он проглотил ее. Позволил воздуху обжечь горло. Не моргал. Не двигался. Он был ей это должен. Рядом с ней стоял Какаши — строгий, высокий, с непроницаемым взглядом, скрытым за маской. Он не любил церемонии, но был здесь. Стоял неподвижно ради нее. Держал спину прямо ради нее. Старался ради нее. Обито испытывал к нему уважение. Почти мог простить ему это счастье. Клятвы были простыми. Голос Какаши — тихим. Голос Рин — уверенным. И вдруг ее глаза встретились с его взглядом. Лишь на мгновение. Никто из толпы не заметил. Но она посмотрела. И улыбнулась. Не улыбкой, предназначенной для любви всей жизни. И не той, что дарят прошлому. Это было нечто иное. Что-то, понятное лишь им двоим. Улыбка, которая говорила: «Я помню». Я помню все. Но у нас никогда не было шанса. Грудь сдавило от боли, словно обручем, и мир вокруг поплыл перед глазами. Но он улыбнулся в ответ. Твердо. Искренне. Так, как она заслуживала. Он остался ненадолго. Ровно настолько. Чтобы его увидели. Чтобы обнять ее мать. Чтобы обменяться шутками с кем-то из больницы. Чтобы произнести тост за будущее. Чтобы кивнуть Какаши, словно говоря: да, ты позаботишься о ней. Говорил искренне. Он всегда испытывал симпатию к Какаши. Даже в самые трудные времена. Даже когда им суждено было стать врагами. И все же… Он ушел прежде, чем его страдание стало очевидным. Прежде, чем боль просочилась в его руки или голос. Прежде, чем улыбка дрогнула на губах. Рассказывала ли она ему когда-нибудь? Этот вопрос сверлил мозг. Упоминала ли она Какаши о том тихом, тайном моменте, который они разделили? Или она похоронила его так же глубоко, как и он, и он всплывал лишь тогда, когда воздух становился неподвижным, а свет — слишком мягким? Он боялся знать ответ. Это ничего бы не изменило. Он шел, пока звуки музыки не стихли, пока аромат цветов не превратился в воспоминание. Пока не отошел достаточно далеко, чтобы позволить себе перестать притворяться, что ему не хочется закричать. В конце концов, он нашел место, соответствующее его душевному состоянию. В баре было шумно, но скорее, вяло. Просто тела, сгорбленные над столами. Глухой звон стаканов. Тихое бормотание шиноби, делающих вид, что не видят призраков прошлого. Обито скользнул в угловую кабинку. Не снял плащ. Веер, висевший на спине, выглядел слишком официальным для этого места, слишком тяжелым для его плеч сегодня. Первый глоток отозвался обжигающим пламенем. Второй — почти не ощущался. Он выглядел слишком чистым для этого места. Одежда, еще хранящая отголоски церемонии, — безупречно выглаженный воротник, несмятые швы манжет, тонкий шлейф ладана и хурмы, словно неизгладимая вина. Это была скорбь, еще не тронутая временем. Лишь четкие грани. Он налил еще. Отставил стакан. Обито здесь не место. Но и другого он не нашел. Не сегодня. Он не был готов возвращаться домой. Не хотел раздеваться в одиночестве и ощущать ее духи на своих рукавах. Он снова опрокинул стакан. Где-то позади играли кости — резкие, отрывистые щелчки, кость о дерево, приглушенный смех. Он не обернулся. Просто позволил звукам окутать себя. Что-то знакомое в этом. Что-то одинокое. Но в ее ладони они были теплыми. Вес кости, щелкающий о кость, пока Цунаде перекатывала их между пальцами. Маленькие кубики слоновой кости ловили свет свисающей лампы, яркие, четкие, — а затем падали на стол, вращаясь лениво, медленно. Три. Четыре. Бесполезно. Она не стала скрывать проигрыш. Просто потянулась к стакану, позволяя обжигающей жидкости плавно согреть ее горло долгим глотком. Слабо гудел вентилятор, сдвигая дым, но не вверх. У двери кто-то слишком громко смеялся над неудачной шуткой. Кости снова скользнули в ее руки. Она провела здесь достаточно времени, чтобы мир потерял свои очертания. Комната казалась круглой, голоса сливались в единый гул. Даже собственные руки стали чужими — покрасневшая кожа, заострившиеся костяшки пальцев. Еще один бросок. Шесть. Два. Она толкнула вперед пригоршню монет, не считая. Здесь никто не привешивал к ней ярлык «Цунаде-сама». Не «Сенджу», не «Саннин» — просто женщина в помятом зелёном кимоно, с крутым нравом и тугим кошельком. За это она и любила это захолустье. Здесь миф не мог дышать полной грудью. Почти. Мужчина напротив расплылся в хищной ухмылке, подгребая к себе монеты и складывая их в хрупкие башенки. Она великодушно позволяла это. Но миф всегда находил трещины. Из-за барной стойки донеслось бормотание — тихое, однако достаточно отчётливое, чтобы пробиться сквозь стук игральных костей. Её имя, окутанное полупьяным подобострастием. Голос пьяницы, пересказывающего легенду, в истинности которой он убеждён: она в одиночку одолела вражеский отряд, её кулак способен расколоть скалу, она возвращает к жизни умирающих. Она не обернулась. И тени улыбки не скользнуло по её лицу. Все эти сказки никогда не спасали её от истинной боли. Стакан наполнился сам собой. То ли она приказала бармену подлить, то ли нет — неважно. Саке обжигало чистотой и холодом, отчего давящая тоска в груди становилась ещё тяжелее. Каблук её сапога отбивал нервный ритм под столом. Беспокойство. Не из-за игры — из-за неумолимой памяти, подбрасывающей ей обрывки прошлой жизни, от которых не сбежать. Ей почти слышался голос Дана, много лет назад увлечённо объясняющего какую-то безумную идею для путешествия, указывающего на заброшенный угол сада, который они могли бы преобразить. Она почти чувствовала запах его мыла. Она почти… почти могла поверить, что вернётся домой и найдёт его там. Почти. Кости снова загремели. Бросок на удачу. Она забрала выигрыш, невозмутимо ссыпала монеты в карман. Пальцы на мгновение замерли на запотевшем стекле, ногти рисовали невидимые узоры. Она слишком остро ощущала свои руки — их способность исцелять, их поразительное бессилие. Она судорожно сжала их в кулаки, словно надеясь, что боль прорвётся сквозь онемевшую кожу. Кто-то выругался. Кто-то захохотал. Игра продолжалась своим чередом. А Цунаде продолжала пить. Не ради вкуса саке — нет, — а потому, что это был единственный способ замедлить ход времени. Замереть. Обрести иллюзию контроля. Она сбилась со счёта стаканов пару игр назад. Перестала притворяться, что это имеет хоть какое-то значение. Бармен знал, что лучше не останавливать её. Знал, кто она такая. Знал, о чём молчать. В этом и заключалась коварная суть мифа. Ты можешь носить его как броню, но в конце концов он проедает в тебе глубокие, незаживающие борозды. Она неловко переступила с ноги на ногу, снова бросила кости. Чистая семёрка. Ей было плевать. Её мысли блуждали где-то далеко. В тёмных закоулках души. Туда, куда было так страшно заглядывать. Словно эхо имени, выбранного для ребёнка, которому не суждено было родиться. Словно собственный голос, шепчущий ему, что всё будет хорошо, что у них ещё будет время. Словно осознание, что её собственная чакра — источник её легендарной силы — выжигала её изнутри, пока не забрала всё до последней капли. А потом он ушёл. Безмолвно. Устав от её неспособности смириться с реальностью. Он не хлопал дверью. Он всегда был слишком мягок для неё. И она так и не смогла ему этого простить. Кости замерли. Она даже не заметила, как закончился раунд, пока мужчина напротив не вскинул брови, словно её молчание было ставкой поинтереснее денег. Она резко поднялась. Слишком резко. Пол поплыл под ногами. Она запнулась о деревянную ножку стула и, что-то невнятно пробормотав, схватилась за спинку соседней кабинки, чтобы не упасть. Обито наблюдал. Не в открытую. Без лишних движений. Просто следил за её перемещением, как шиноби отслеживает движение тяжёлого объекта в своём секторе обзора. Он не хотел таращиться. Не хотел вскакивать со своего места, когда она пошатнулась в сторону коридора. Но затем она сделала хуже. Она взглянула на него. Словно знала. Словно узнала его чакру через всю пропахшую алкоголем комнату — древнюю, наследственную. Знакомую до тошноты, как запах ненависти. Учиха. Это было написано у него на спине. Сенджу. Обжигало её волнами, даже сквозь алкогольный туман. Их взгляды встретились на мгновение дольше, чем следовало. А потом она презрительно фыркнула. Тихо. Резко. Даже не злобно — просто устала видеть их. И он… Он был достаточно пьян, чтобы ответить. — Разве ты не должна быть на свадьбе Рин? — спросил он. Голос ровный. Без вызова. Просто… констатирующий факт. Она замерла. Взгляд её вновь метнулся к нему — теперь уже прищуренный. Затем она издала короткий, лишённый веселья смешок и продолжила свой путь. — Я не хожу на свадьбы. Обито не понимал, что именно её так задело — имя Рин? Упоминание свадьбы? Намёк на то, что ей здесь не место? Но он обнаружил, что уже стоит. Ноги подняли его медленно. Кабинка жалобно скрипнула, словно выражая своё неодобрение. Он не последовал за ней. Не сразу. Просто смотрел, как она исчезает за поворотом — тусклый свет в коридоре мерцал, словно изо всех сил пытался угнаться за чакрой, сочившейся с её шагов. Он налил себе ещё один стакан, не притронулся к нему и отставил в сторону — словно в качестве молчаливого извинения, которого он не собирался приносить. Затем он пошёл. В коридоре возле туалета отвратительно пахло пивом и хлоркой. Мигающие лампы гудели над головой. Цунаде вцепилась в край раковины, склонив голову. Спутанные пряди волос падали, словно шёлковая завеса. — Ты следишь за мной? — спросила она, не поднимая головы. Голос сорван. Безразличен. Он прислонился к стене. Руки спрятал в карманы пальто. — Ты выглядела так, будто сейчас упадёшь. Наконец, она подняла глаза и посмотрела в зеркало. Их отражения встретились. — Не притворяйся, что тебе не всё равно, — произнесла она. — Учихи плевать на всех, кроме себя. Обито усмехнулся. Улыбка вышла недоброй. — Говорит последняя Сенджу, заливающая горе в одиночестве. Его слова попали в цель. Она медленно развернулась, опираясь ладонью о скользкую поверхность раковины, чтобы удержать равновесие. И вот оно — это вязкое напряжение чакры. Родовая вражда, глубоко въевшаяся в их души. Древняя ненависть, которую они не выбирали, но вынуждены были нести, как проклятое наследство. Её взгляд скользнул по мужчине, прислонившемуся к стене. Цунаде прищурилась, её рот искривила злая усмешка. — Не думала, что вашим вообще разрешают находиться здесь без присмотра няньки. Обито и бровью не повёл. Лишь слегка склонил голову, скрывая за тенью нечитаемое выражение глаз. — Не думал, что ваши еще появляются в барах, а не пылятся на кладбище. Уголок её губ дернулся в подобии гримасы, далёкой от улыбки. В чём-то безобразной. — Осторожнее на поворотах, Учиха, — процедила она низким, хриплым голосом. — Я бью больнее, когда пьяна. Он едва заметно приподнял подбородок, ровно настолько, чтобы скупой свет обнажил тень печали, залегавшую под глазами. Внезапно тело Цунаде опасно накренилось, нога предательски подвернулась под тяжестью её же веса. Она слишком поздно попыталась схватиться за стойку. Он двинулся стремительно, бесшумно. Это был рефлекс, не забота. Его рука перехватила её локоть, не позволив рухнуть на пол. — Не смей, — оборвала она, выдергивая руку из его хватки так, словно прикоснулась к раскалённому углю. Он отпустил мгновенно, поднимая руки в примирительном жесте: ладно, тогда разрушай себя сама. — Я не просила тебя, чёрт возьми, трогать меня, — прошипела она сквозь зубы. — Я и не рвался, — его голос был ровным, тихим. Не оправдывающимся. Просто уставшим. Она нахмурилась, снова слегка покачнулась и вцепилась побелевшими пальцами в стойку. Он даже не попытался помочь, просто наблюдал. Молча. Это ледяное спокойствие. Эта учиховская непроницаемость. От неё её передёргивало, хотелось разнести всё вокруг. Цунаде медленно повернула голову — едва заметно, — ровно настолько, чтобы смотреть на него теперь прямо, а не сквозь призму стакана, не через мутное стекло воспоминаний или родовой вражды. И боги… Он был так молод. Не в банальном смысле — не ребёнок, не дрожащий от страха новобранец. Но лицо ещё слишком гладкое. Глаза — слишком большие для той силы, что в них таилась. Такая юность, что всё ещё надламывается под гнётом обстоятельств, вместо того, чтобы окаменеть, как случилось с ней. Ему не должны разрешать так выглядеть. Не с такой чакрой. Не с этим мягким лицом, но с такой острой, режущей силой. И она ненавидела это. Ненавидела то, как его присутствие ощущалось в спертом воздухе бара — холодное, точное и плотное, словно его чакра была старше, чем он сам. Словно она не должна принадлежать кому-то в столь человеческой оболочке. Это терзало её, как металл, скребущий по незажившей ране. И, возможно, дело было в саке. Возможно, во власти прожитых лет. Возможно, в том, что её кимоно предательски болталось на плечах, и ей было плевать. Но прямо сейчас? Прямо сейчас она ненавидела себя ещё сильнее. И поэтому она сделала то, что всегда делала, когда боль в груди становилась невыносимой. Она ударила. — Ты выглядишь, как парень, с которым гражданская переспит один раз, просто чтобы потом хвастаться перед подругами, — произнесла она ледяным, жестоким тоном. Она знала, как целиться подобными фразами. Метко. Быстро. Достаточно близко к правде, чтобы ранить наверняка. Выражение лица Обито изменилось. Едва уловимо. Лёгкое мерцание — словно его лицо на мгновение пропустило удар сердца. Но она заметила. И, чёрт возьми, это было сладко. Она едва не усмехнулась, заметив, как его глаза слегка сузились. Но челюсть не напряглась — не так, как она ожидала. Он посмотрел на неё. По-настоящему посмотрел. И на мгновение — всего на одно короткое мгновение — ей показалось, что он уйдёт. И, боги, она почти хотела этого. Но потом что-то произошло. Что-то медленное, обжигающее. Как жар, поднимающийся из трещины в земной коре. Он снова шагнул вперёд. Размеренно. Обдуманно. Цунаде не оторвала побелевших пальцев от стойки. Не моргнула. Не попыталась сделать вид, что только что не бросила между ними отравленный кинжал. Он остановился достаточно близко, чтобы ощутить плотность его ауры. И эта чакра — эта проклятая учиховская чакра — принялась обвиваться вокруг её лодыжек, поднимаясь вверх по ногам, словно дым из-под подола кимоно. Не касаясь. Но создавая иллюзию ожога. — У тебя жестокая жилка, — тихо произнёс он. — Просто навёрстываю упущенное. — Ты говоришь, как человек, который думает, что жестокость делает его интересным. Она изобразила улыбку, тронувшую лишь уголки губ. — Меня не интересует быть интересной. Обито склонил голову набок. Его голос стал ещё ниже. — Тогда что? Цунаде не ответила сразу. И что-то внутри неё замерло. Не смягчилось. Просто стихло. То место, в которое ты заползаешь, когда горе перестаёт кричать и начинает гудеть на одной, низкой ноте. То глухое, тёмное место, где выживание шепчет одно: возьми его, используй его, забудь обо всём остальном. Она перенесла вес тела на одну руку, опираясь на стойку, и повернулась к нему всем корпусом. Не ответ. Не угроза. Просто одна, хирургически точная фраза: — Или делай это, или, чёрт возьми, уходи. Обито замер на один вдох — всего лишь один. Достаточно, чтобы она смогла взять свои слова обратно. Достаточно, чтобы доказать, что она этого не сделает. А потом он двинулся. Его рука коснулась её талии — полсекунды нерешительности, а затем уверенно, — другая поймала её подбородок, как раз в тот момент, когда её спина с глухим стуком ударилась о дверь позади. Она ахнула, но это был не звук удивления. Это был удар — дыхание украдено, а не отдано добровольно. Затем — Их взгляды скрестились. Мгновение прояснилось, как осколок стекла, поймавший солнечный луч. Его глаза были тёмными, настороженными, с выжженной пустотой в самой глубине — словно даже сейчас, даже здесь, он отчаянно пытался не вспоминать, кого он на самом деле хочет. А её? Её взгляд не дрогнул. Тяжёлые веки полуприкрыты. В глубине зрачков — горит злобный, сломленный огонь. Словно она провоцировала его довести начатое до конца. Словно желала, чтобы он почувствовал, как низко она пала. Тишина натянулась между ними, словно струна — ни слов, ни дыхания. Лишь звук её пульса, стучащего в ушах, и жар, растекающийся в пространстве между ними. Затем его губы нашли её рот. Без прелюдий. Без пауз. Просто соприкосновение. Грубое. Горячее. Чересчур сильное. Его губы впились в её, словно он пытался выпить боль из её лёгких. Зубы стукнули. Её рука взметнулась вверх, обхватила его лицо, словно в угрозе, и прижала к себе. Она отвечала на поцелуй, словно годами копила горечь, готовая обрушить её на первого встречного. Сердце билось в бешеном ритме. Его язык, наглый и требовательный, вторгся в её рот слишком глубоко. В ответ она застонала и укусила его за губу с силой, заставившей его зашипеть от боли. Её пальцы судорожно вцепились в его волосы. Его руки, словно клешни, сжали её поясницу, притягивая её к себе, пока между ними не осталось ничего, кроме обжигающего жара и пульсирующего желания, граничившего с жестокостью. Мир поплыл, теряя очертания. Кто-то — возможно, они оба — споткнулся, и поцелуй оборвался сдавленным ругательством. Рука Цунаде на ощупь нашла что-то холодное, металлическое позади, и резко дернула. Дверь подалась, открывая проход в другое измерение. Они, задыхаясь, ворвались внутрь. Комната была пропитана спертым жаром и тусклым светом, едва достаточным, чтобы различить блеск пота на их коже. В воздухе висел едкий запах хлорки, затхлого тепла, воды для мытья полов, ржавчины и мыльного камня. Тесное пространство, металлические полки вдоль стены, грязное ведро в углу. Затем дверь захлопнулась за ними, как приговор, вторя удару сердца. Вне времени. Вне вопросов. Её спина с глухим стуком прижалась к двери. Его рот вновь нашел её губы — требовательный, грубый, потерянный. Она ощущала в этом привкусе горечь. Ненасытный голод, который не имел ничего общего с желанием, а был лишь отчаянной попыткой утопить в нём душевную боль. И да помогут ей боги, эта боль идеально соответствовала её собственной. Его ладонь обхватила её горло, не сжимая, а лишь достаточно плотно, чтобы почувствовать, как её пульс яростно колотится, напоминая, что он всё ещё способен уничтожить что-то живое. Не Рин. Не воспоминание. Не сожаление. Лишь жар. Дыхание. Кожа. Сейчас. В этом вся суть Учиха. Они носили трагедию, как фамильную драгоценность. Сражались, словно доказывая свою обиду всему миру. Любили так, будто каждое проявление любви стоило им капли крови. И каким-то непостижимым образом — даже в этой разрушительной страсти — они соответствовали своему жуткому мифу. Дело было не в поцелуе. И не в том, как его рука скользнула под её бедро. Дело было в тяжести, давящей на плечи. Чакра, клубящаяся под его кожей, как предвестник надвигающейся бури. Печаль, въевшаяся в его легкие, как едкий дым. Она чувствовала, как это просачивается сквозь него, заполняя ту самую пустоту, что зияла в её собственной груди. От этого кружилась голова. Его рот медленно скользнул вниз по её челюсти — небрежно, влажно. Затем ниже. Он укусил. Втянул кожу в рот. Оставил метку, словно клеймо ownership, словно обладание было единственным, что ему ещё оставалось. Она стиснула зубы, сдерживая стон. Одна рука упёрлась в дверь, вторая судорожно вцепилась в его плащ. И он втёрся в неё — грубо, сильно, так, что задрожали дверные петли. Её руки, словно повинуясь неведомому инстинкту, потянулись к его поясу. Она даже не помнила, как сделала это движение. Это была не похоть. На самом деле. Это было выживание. Грубое, неправильное и до чертиков необходимое. Следующий поцелуй был слишком влажным, чтобы разобрать, где заканчивается один вдох и начинается другой. Его рот — воплощение жара, голода и ярости. Когда он поднял её и прижал спиной к двери — одежда сбилась, образовав неловкие складки, угол неудобный, дыхание сбилось, — Это не было нежно. Но это не было и жестоко. Это было человечно. Вид горя, отчаянно нуждающегося в теле, чтобы в него врезаться. Её руки судорожно сжали его плечи. Его бёдра дрогнули. Воздух накалился до предела. Они двигались, как люди, которые хотели, чтобы их забыли. Без ритма. Без плана. Просто сплетение тел, зубов, дыхания и неутолимого желания, рождённого из-за слишком большого количества смертей и слишком малого количества утешения. То самое желание, которому было совершенно плевать, исцелит ли это что-нибудь. Её голова с глухим стуком ударилась о дверь. Ногти впились в его спину, оставляя кровоточащие следы. Она укусила его за плечо, просто чтобы удержаться на месте. Обито издал сдавленный звук — тихий и надломленный — и с новой силой вошёл в неё, теперь глубже, отчаяннее. Её дыхание перехватило. Его руки грубо, но уверенно сжали заднюю часть её бёдер, поднимая выше. Из её груди вырвался сдавленный стон боли и наслаждения, когда он притянул её к себе, словно она ничего не весила. Она сосредоточилась на ощущении растяжения в бёдрах, на трении его тела между её ногами, на том, как её плоть сжималась вокруг источника этой боли. Её позвоночник снова ударился о дверь. Дверной косяк затрясся. Она цеплялась за него, словно за спасательный круг, пятками вцепившись в его поясницу, коленями крепко прижавшись к его рёбрам. Боги, она чувствовала его сейчас — плотного, горячего, заполняющего её своим каждым прерывистым толчком. Она, не испытывая ни капли стыда, гналась за этим трением, подаваясь ему навстречу, и пот скользил по их телам. Её руки царапали его плащ, нашли его шею, его волосы — и привлекли его к себе для ещё одного поцелуя — жадного, болезненного, словно боль была единственным якорем, удерживающим её в реальности. Он дал ей это. И о, боги — это достигло цели. Давление. Жар. Полнота. Трение, которое заставило её задохнуться и сжаться от восторга. Каждое движение отправляло её в свободное падение. Сердцебиение сбивалось, пульсация между ног становилась всё острее и сильнее. Она покачнулась навстречу ему, и он подхватил ритм, словно знал его всю свою жизнь. Словно они были созданы друг для друга ещё до рождения. Каждое движение его бёдер — каждый сбившийся вдох у её шеи — зажигал внутри неё пожар. Обжигающий поток чакры, вырывающийся из них обоих, липкий, сталкивающийся и неправильный. Учиха. Сенджу. Гнилая кровь, трагичная история, старые грехи. Теперь ничто из этого не имело значения. Всё, что имело значение, — это всепоглощающий ожог. Боль нарастала резко и безжалостно — словно её разрывало изнутри. Её пальцы, впившиеся в его волосы, похолодели. Дыхание стало прерывистым. Губы раскрылись в беззвучном крике. Её тело жаждало, умоляло, извивалось — пока она не почувствовала, как открывается навстречу этой буре. Это произошло быстро, яростно, выгнув её спину и запрокинув голову — челюсть отвисла, грудь прижата к его груди, бёдра дрожали в экстазе. Она кончила с приглушенным вздохом, уткнувшись лицом в его плечо, цепляясь за него, словно утопающий за соломинку. Пытаясь не издать ни звука, но терпя неудачу. Он поддался её порыву, как по инстинкту — безрассудно, входя в неё, голодный, чтобы развалиться там, где развалилась она. Это было неуклюже. Грязно. Жар, пот и тяжёлое дыхание. Она позволила ему. Позволила себе. Потому что это — этот жар, этот пульс, это давление на что-то пустое — Это не было любовью. Но это было что-то. И прямо сейчас это было единственное, что удерживало её от полного краха. Его хватка усилилась. Его тело вздрогнуло рядом с её, челюсть плотно сжата, словно он пытался сдержать неизбежное, — но это было бесполезно. Она чувствовала это всем своим существом. Этот неустойчивый предел, дрожь в его дыхании, то, как его ритм распался прямо там, прижавшись к ней. Он толкнулся снова, бёдра глубоко проникли в неё, зубы оскалились в гримасе. И тут он сорвался. Низкий, звериный рык вырвался из его груди — не стеснительный, не смущённый, просто честный. Он уткнулся лицом в её плечо, его тело содрогнулось от силы нахлынувших чувств. Разрядка пришла резко, быстро, бёдра дёрнулись в конвульсиях, когда он толкнулся в неё в последний раз — сильнее, небрежнее, дыхание застряло на грани стона. Затем наступила неподвижность. Только его грудь тяжело вздымалась рядом с её. Руки сжимали её слишком крепко. Её ноги всё ещё обхватывали его талию, не давая упасть. Обито не двигался. Но его дыхание вдруг прервалось — словно в лёгкие вонзилась ледяная игла осознания. Его тело напряглось. — …дерьмо, — пробормотал он, и голос его надломился. — Я не хотел… чёрт… Цунаде позволила голове упасть на дверь. Её глаза оставались закрытыми — слишком тяжёлыми, чтобы открыть, слишком стыдно, чтобы смотреть. Она слышала его дыхание — тяжёлое, прерывистое, — но он не двигался. Просто оставался внутри неё ещё одну лишнюю секунду. И наконец, её ноги соскользнули на пол, расслабленные и ноющие. Жар между бёдрами быстро остыл, уступая место давящей реальности и холодному запаху хлорки. — Всё в порядке. Затем он отстранился с медленным, дрожащим выдохом, упираясь руками в дверь, словно это помогло бы ему удержаться на ногах. Его голова низко склонилась, лоб прижался к дереву. Её руки двинулись по инстинкту. Она поправила кимоно на ощупь, запахнув одну сторону на другую, не заботясь об аккуратности. Пояс висел небрежно. Света было слишком мало, чтобы что-то разглядеть, но ей это и не требовалось. Она чувствовала, как расцветает синяк на её горле. Как остывает пот на груди. Тишина. Его тишина. Она повернула голову в его сторону. — Я сказала, всё в порядке, — рявкнула она, резче, чем следовало, голос сорвался на осколок тишины. Он моргнул. Медленно повернул голову, вскинув бровь. Раскрытый рот — немой вопрос: неужели она осмелится огрызнуться после того, как позволила ему так бесцеремонно взять её? Цунаде плевать. На вселенную, на него — плевать. В горле полыхало. Она сглотнула, отводя взгляд в сторону, лишь бы не видеть его. — Нечего портить, — пробормотала она. — Эта часть меня сломана до основания. И вновь разлилась тишина, густая, как патока, тягучая и вязкая. Обито молчал. Долго молчал. Просто смотрел, словно не мог решить, шутит она или нет. Она не шутила. Даже тени шутки. Руки её дрогнули — короткий, нервный тик — и замерли. Она стиснула их в кулаки, до побелевших костяшек. — Не делай из этого трагедию, — прошептала она. — Это не она. Он не кивнул. Не стал спорить. Тишина сдавила со всех сторон, затхлая и липкая, как паутина. Ни один не шелохнулся. И вдруг, словно помимо воли, его рука потянулась к ней. Пальцы двигались медленно, деревянно, будто повторяя чужой, давно забытый рефлекс. Тыльная сторона костяшек коснулась её щеки, зацепила прядь влажных волос, прилипших к коже. Он заправил её за ухо. Не нежно. Без малейшего намека на нежность. Просто машинально. Как будто это движение принадлежало той, более мягкой версии его самого, которой так и не суждено было родиться. Цунаде моргнула. Затем взглянула на него. Не со злостью, не с холодом — с вымученной усталостью. Уголок её губ дрогнул в жалкой пародии на улыбку, которая так и не достигла глаз. И она отпрянула. Настолько, чтобы между ними снова возникло подобие пространства. — Не строй иллюзий, — прошептала она, голос сухой, как пепел. — Я пьяна, а не отчаялась. Его рот скривился. В глубине глаз промелькнула тень. Он не сразу опустил руку. — Верно. Прикосновения под запретом, понял. В горле жгло огнем. — Тебе пора, — тихо сказала она. Не злобно, просто выдохнула. — Пока кто-нибудь не спохватился, что мы здесь, и мне не пришлось объяснять эту мерзость, которую я ни за что не стану объяснять. Обито не вздрогнул. Просто стоял еще секунду, дольше, чем следовало, устремив взгляд куда-то в район её плеча, словно всё еще не мог вернуться в реальность. Затем короткий, отстраненный кивок — и он открыл дверь. Щелчок защёлки прозвучал как выстрел. Тишина, навалившаяся следом, была уродливой — вязкой, давящей, окончательной. А потом её колени просто подогнулись. Ни грамма изящества. Ни намека. Просто отказали. Она рухнула на пол, как подкошенная — позвоночник отозвался болью, из лёгких выбило воздух — и не попыталась подняться. Спина съехала по двери вниз. Руки инстинктивно обхватили колени, судорожно, как ребёнок, пытающийся спрятаться в себе самом. Она сжалась в комок. Стала меньше. Уязвимее. Пытаясь дышать как можно тише. На бедре уже расцветал багровый синяк — она чувствовала, как он пульсирует, там, где давил его пояс. И, боги, сломало её даже не это. Сломало всё остальное. Имя Дана в её груди — незаживающая, кровоточащая рана. Разбитая бутылка на кухне на прошлой неделе. Жизни, которые не удалось спасти. И те, которые она перестала пытаться спасать. А теперь это. Глупая, отчаянная ошибка в кладовке, да ещё и с чёртовым Учихой. Она уткнулась лицом в колени. Сжалась до предела. Плечи её сотрясались. Она не плакала навзрыд. Даже не всхлипывала. Всё было тише. И страшнее. Горе, которое прячется в тени, не желает утешения, не верит, что заслуживает его. И единственная мысль, сверлящая мозг, повторялась вновь и вновь: Я продолжаю это делать. Я, чёрт возьми, продолжаю это делать.