О пепле и дыме

Сперва в хижину вернулась Сакура. Всё ещё оглушённая пережитым. Румянец пылал на её щеках. Руки обхватили плечи, словно потерялись, забыв о своём предназначении. Искусанные до красноты губы дрожали; нижняя губа на миг зажалась между зубами, будто пытаясь удержать внутри рвущийся наружу вздох, остановить поток невысказанного. Едва уловимая улыбка тщетно пыталась расцвести на её лице — нежная, невольная, опасная, но она подавила её в зародыше. Припухлость губ лишь усугубляла дело, приковывая взгляд, словно последствия произошедшего были вытатуированы на её коже. Она молчала. Слова были излишни. Двигалась по хижине медленно, бесшумно, словно отголоски недавних мгновений всё ещё пульсировали под кожей. Саске задержался в дверном проёме ещё на мгновение, холодный воздух застыл за его спиной невидимым призраком. Затем и он вошёл. Дверь за ним захлопнулась. Щелчок прозвучал оглушительно громко. Он позволил спине рухнуть на стену, словно намеревался остаться там навечно — медленная капитуляция, которая, тем не менее, казалась преднамеренной. Одним взмахом ладони отбросил назад непокорные пряди, взъерошив иссиня-чёрные волосы в нарочитом беспорядке. Пальцы зарылись в них достаточно глубоко, чтобы заставить его судорожно вдохнуть. Голова откинута на грубое дерево стены, челюсть заострилась в тусклом свете, глаза закрыты, словно ему было плевать, кто наблюдает за ним. Поверхностное дыхание не выдавало слабости — лишь сдержанный жар человека, который скрывает внутри гораздо больше, чем когда-либо позволит увидеть. Да. И теперь… Теперь, разумеется. Другая дверь приоткрылась — медленно, обдуманно, петли прошептали свою жалобу под тяжестью дерева. Вместе с ней внутрь проникли колкие объятия ночного воздуха, несущие с собой незнакомый этой комнате аромат. И появился Обито — расстёгнутая наполовину рубашка обнажила линию груди, уловив скудный свет. Его волосы растрепаны, словно кто-то запустил в них руки и не желал останавливаться. В глазах — нескрываемый, медленный огонь, взгляд человека, вкусившего небеса и не жалеющего ни о чём. Каждый его шаг был расслаблен и нетороплив, словно этот коридор — его личное владение. Глаза Саске распахнулись. Нашли то, что искали. Сузились и остановились на Обито цепким, немигающим взглядом. Тот лишь моргнул один раз и пожал плечами, сохраняя невозмутимость. — Ты, чёрт возьми, издеваешься, — ровным тоном произнёс Саске. Уголок рта Обито дрогнул — наполовину веселье, наполовину вызов. — Просто не задавай вопросов, на которые не хочешь получить ответы. Саске оторвался от стены ровно настолько, чтобы это можно было расценить как лёгкое движение. — Я почти уверен, что знаю ответ. — Это не знание, — лениво протянул Обито, — это воображение. Огромная разница. И по моему опыту… — Он обвёл рукой неопределённый круг, словно вырисовывая в воздухе клубы дыма, — …воображение доставляет гораздо больше проблем, чем правда. Сакура нахмурила брови, бросив между ними растерянный взгляд, полный невысказанных вопросов. — Что вы… — Ничего, — оборвал Саске, не сводя глаз с Обито. Он оставался неподвижным, но ледяной жар в его груди нарастал. Не привязываться. Это было нерушимым правилом Обито — всегда. Делать всё просто, чисто, не позволяя никому проникнуть в сердце, чтобы потом не пришлось отпускать. Люди вне клана годились для дел, для миссий, но никогда — для чего-то большего. Никогда настолько, чтобы иметь значение. И вот он здесь. Рубашка расстёгнута, от него исходит лёгкий аромат духов и саке. Духов Сенджу. Челюсть Саске судорожно дёрнулась. — В последнее время ты слишком щедр на советы. Обито приподнял бровь. — Ты их записываешь? — Начинаю думать, что они предназначены исключительно для меня. Пауза. Улыбка Обито не дрогнула, но стала холоднее, утратила часть своего показного дружелюбия. — Ты действительно хочешь обсуждать это здесь? Сакура переступила с ноги на ногу, всё ещё наблюдая за ними, пленённая странным разговором, ускользающим от её понимания. — Ты лицемер, — выплюнул Саске. Усмешка Обито вернулась, на этот раз более тонкая, почти незаметная. — Да. Помимо прочего. Он пожал плечом, словно отбрасывая невидимое бремя. — Расслабься, парень. Не всё является пактом, скреплённым кровью. Легко было просто отмахнуться. Очередной случай, когда Обито делал то, что ему вздумается, игнорируя предписания клана. Но что-то в его тоне — слишком ровном, слишком невозмутимом — зацепило. Потому что это не звучало как вызов. Это звучало как слова человека, говорящего изнутри стен. Саске почувствовал, как мысль оседает в нём, ложась тяжёлым камнем на дно живота. Годами он слышал одни и те же фразы: единство, сила, ворота закрыты для всех остальных. Никаких исключений. Никаких трещин. Но это равнодушное пожатие плечами… в нём чувствовалась лёгкость, свойственная лишь тем, кто уже прошёл по этим трещинам вдоль и поперёк — тем, кто знает, куда наступать, чтобы не провалиться. Сакура снова забеспокоилась, нарушая гнетущую тишину, её глаза метали между ними, словно она хотела что-то сказать, но не решалась. Взгляд Обито задержался на Саске ещё на мгновение, взвешивая что-то, затем уголок его рта изогнулся в той кривой, всезнающей усмешке, которую Саске так ненавидел. — И, насколько я могу судить, — произнёс он тихим, полным насмешки голосом, — ты тоже не особо утруждаешь себя тем, чтобы следовать правилам. Ресницы Сакуры дрогнули, прежде чем она опустила взгляд, и по её щекам разлился лёгкий румянец. Саске отказал Обито в удовольствии увидеть хоть малейшее изменение в своём выражении лица, но линия его плеч непроизвольно напряглась. Обито позволил тишине задержаться ещё на мгновение, усмешка угасла, сменившись чем-то более лёгким — менее острым, более забавным в той усталой манере, которая бывает у людей, уже проигравших дюжину безнадёжных споров на этой неделе. Затем, со звуком, похожим на дыхание, которое стремилось перерасти во вздох, он отвернулся. Он непринуждённо направился к шкафу, босиком, дерево скрипело под каждым его шагом. Когда он потянул дверцу, та застряла, а затем поддалась с тихим стоном. Звякнуло стекло. Что-то плеснулось. Сперва ударил в нос резкий, чистый запах. Рисовый ликёр. Вероятно, выдержанный. Определённо крепче всего, что можно было найти в городе. Очевидно, запас Цунаде. Саске наблюдал, как Обито расставляет три чашки на столе, словно это не имело никакого значения. Никаких комментариев, никаких громких жестов. Просто… чашки. Брови Сакуры слегка приподнялись. Она взглянула на Саске, как бы собираясь что-то спросить, — но промолчала. Обито не проронил ни слова, пока не поставил бутылку. Затем он повернулся, опёрся одной ладонью о край стола и слегка приподнял подбородок. — Было бы трагедией пить это в одиночку, — произнёс он почти рассеянно. — Цунаде припрятывает самое лучшее. Интересно, к чему она готовится. Он взял чашку, повертел её в руке, словно это имело значение, словно это был больше, чем просто старый рисовый ликёр в тихой хижине, вдали от всего, что казалось нормальным. — Она делится им только после пережитого пограничного состояния, — добавил он, с оттенком грусти в голосе. — Или после свадеб. Она, похоже, не видит между ними разницы. Сакура тихонько рассмеялась, звук вырвался из неё неожиданно. Едва уловимый трепет воздуха — выдох, не более, — но в сгустившейся атмосфере прозвучал как хрустальный колокольчик. Обито неторопливо налил саке. Раз, два, три. — Ну же, — сказал он, взглянув на них долгим, изучающим взглядом, потянувшись за второй чашкой. — Вы — шиноби. После всего, что вы видели, было бы почти кощунственно не поднять тост за то, что остались в живых. Саске замер. Не колебание — скорее, едва заметный перелом. Эта нарочитая непринужденность. Отсутствие приказов, наставлений. Как Обито не поучает, не поторапливает, не омрачает момент нравоучениями о молодости и ошибках. Просто ставит чашки, ровно, твёрдо, как равным. Словно отныне никому не нужно просить разрешения. Что-то отозвалось в душе Саске. Тихий вызов, вызов молчанием. Приглашение встать на землю, где нет склонов и возвышенностей. Сакура первой потянулась к чашке — не нервно, не вызывающе, а… естественно. И Саске почувствовал непреодолимое желание последовать за ней. Ухватиться за этот шанс. Ответить на тишину весом собственного присутствия. Она обхватила чашку обеими руками, мимолётно взглянула на Саске, словно спрашивая без слов: Мы не ошибаемся? — и затем отпила. Лишь немного. Глоток-прикосновение. Обито издал тихий смешок, больше похожий на выдох, чем на звук. — Это не чай, — сказал он, и весёлая искорка вспыхнула в уголках его губ. — Его не прихлёбывают, как застенчивую гейшу. Саске закатил глаза и поднял свою чашку. Задержал её в пальцах на мгновение, затем выпил залпом, без лишнего жеманства. Жар опалил горло, обжигая изнутри, но словно что-то растворил — напряжение, скованность, нечто, что он не замечал, свернувшееся клубком за рёбрами, пока оно не отпустило хватку. Он поставил чашку на стол. Обито наблюдал за ним, не говоря ни слова. Просто кивнул один раз, словно этого было достаточно. — Вот видите? — сказал он, опускаясь на корточки рядом со столом. — Теперь это похоже на настоящую фронтовую историю. Края губ Сакуры тронула слабая улыбка. — Мы ничего не выиграли. — Ещё как выиграли, — возразил Обито, наливая следующую порцию одной рукой. — Вы оба вернулись целыми. Ну, — он сделал паузу, — почти. Его взгляд скользнул по лицу Сакуры, затем по волевому подбородку Саске. Не задержался. — Вас ждёт и худшее, — добавил он. — Если вам повезёт. Сакура тихо выдохнула. Возможно, смех. Возможно, просто воздух. Но звенящая напряжённость в комнате немного рассеялась. Не полностью. Не до состояния безмятежности. Но до чего-то терпимого. Они всё ещё остро чувствовали — жар огня, присутствие друг друга, зловещую тишину коридора, из которого так и не вышла Цунаде. Но что-то в чашке в её руке, в спокойном взгляде Обито, в отсутствии нравоучений — позволило ей расправить плечи. Позволило Саске выдохнуть. Это не было извинением. Это не было прощением. Это было просто пространство. А затем Обито — верен себе — взял это эфемерное пространство и облёк его в форму. С лёгким кряхтением он поднялся со своих корточек и уселся, скрестив ноги, за низким столом, словно был хозяином этого места. Лениво потянувшись рукой, он залез в шкафчик возле пола, бормоча что-то себе под нос о том, что Цунаде — патологический барахольщик. — У неё должно быть что-то… — Он принялся рыться в залежах. — Сёги, ханафуда, даже один из тех шулерских наборов костей, в честности которых она клянется… Он вдруг замолчал, выудил матерчатый мешочек, встряхнул его. Знакомый стук деревянных плашек. Тонкая улыбка тронула уголок его рта. — Ага. Нашлась. Он развернул мешок на столе. Го. Камни мягко рассыпались по поверхности столика, матово поблескивая чёрным и сливочно-белым. Доска была простой — небольшая, дорожного формата, примерно десять на десять, — потёртая, с оббитыми углами и слегка потрёпанными краями. Наверное, старше любого из них. Вероятно, даже старше печени Цунаде. Обито провёл рукой по сетке один раз, словно здороваясь. Затем поднял взгляд и кивнул в сторону противоположной стороны стола. — Ну? Саске сузил глаза. — Ты предлагаешь сыграть? — Или ты будешь сидеть и делать вид, что наслаждаешься выпивкой, когда твой позвоночник всё ещё сведён судорогой, будто ты на заседании совета? Саске не ответил. Лишь смотрел на него ещё мгновение. Он знал, что у Обито всегда есть скрытая цель. Говорит он о ней вслух или нет. Возможно, это просто игра. Возможно, за ней скрывается нечто большее. В любом случае, сопротивляться казалось бессмысленным. Поэтому он сел. Не рядом с ним — напротив. Сакура последовала его примеру чуть медленнее, придвинув чашку ближе к себе, словно в ней можно было найти хоть какое-то утешение. Она поджала под себя колени, положив руки на них. Отблески огня играли в её волосах, подсвечивая кончики прядей золотом. Она молчала, но в её тишине появилась устойчивость — меньше напряжения. Чуть больше присутствия. Обито налил себе ещё саке, затем отодвинул бутылку в сторону, чтобы доска заняла своё законное место. — Цунаде обыгрывала меня каждый раз, как только садились играть, — небрежно обронил он, расставляя чаши. — Говорила, что всё дело в дисциплине. Я утверждал, что она просто шулер. Так и не пришли к единому мнению. Сакура наблюдала, как он выкладывает первый камень. Чёрный. — Она… хорошо играет? — Ужасающе. Терпеливая. Проницательная. И, как правило, пьяная. Сакура невольно улыбнулась его словам. Обито мимолётно взглянул на Саске, прежде чем кивнуть головой в сторону доски. — А ты играешь? Он кивнул, потянувшись за белыми камнями. — Я рос с Итачи. Обито хмыкнул, и в этом звуке можно было расслышать то ли сочувствие, то ли гордость. — Значит, ты проигрывал годами. Саске не счёл нужным отвечать. Обито тихо посмеялся и повернулся — теперь уже намеренно — к Сакуре, которая всё ещё обхватывала чашку обеими руками, словно боялась, что та убежит. — А ты? Она моргнула. — Я? Нет, я не… То есть, я видела, как играют. Но понятия не имею, с чего начать. Обито наклонил голову. — Прекрасно. Это, вероятно, уже делает тебя лучше, чем Саске. Она мягко рассмеялась, в её глазах мелькнуло удивление, она посмотрела на Саске, словно проверяя — разрешается ли ей это. Но Саске даже не поднял головы — он уже изучал доску, словно под её поверхностью таилась угроза. — Технически, это игра для двоих, — сказал Обито и костяшкой пальца пододвинул к ней одну из пустых чаш. — Но я думаю, мы можем позволить себе немного нарушить правила. Ты научишься быстрее, если сразу включишься в процесс. Её брови взлетели вверх, не от нежелания — скорее, от неуверенности. Но что-то в его тоне заставляло отказаться. Он не давил. Просто достаточно небрежно, чтобы это ощущалось как приглашение, а не как испытание. Она отставила чашку и наклонилась ближе к столу, и тёплый свет огня коснулся её лица. — Ну, хорошо, — сказала она. — Но должна предупредить: я очень плохо переношу поражения. Обито осклабился, словно довольный кот. — Безупречно. Саске наконец удостоил его мимолетным взглядом. Холодным, как лезвие. Но зрачки все же приковало к Сакуре — к тому, как ее пальцы медлили над камнями, словно она не решалась прикоснуться к ним. Отблески огня скользнули по ее запястью, заиграли на линии руки, выхватили из полумрака краешек щеки, когда она наклонилась вперед. Шелковистые пряди, словно непослушные любовники, обрамляли ее лицо, а жар костра зажег на щеках нежный румянец. Она все еще не решалась положить камень, лишь обводила пальцем его гладкую тяжесть, словно пытаясь запечатлеть в памяти ощущения, прежде чем принять окончательное решение. — Итак, — произнесла она, — мне тоже полагается душераздирающая предыстория? Клятвенное обещание отомстить тому, кто посмеет меня обыграть? — Непременно, — торжественно подтвердил Обито. — Это негласный закон. Ты должна найти старейшину и проклинать его до скончания веков. На этот раз ее улыбка была более открытой, а напряжение медленно уплывало с плеч, словно дым. — В таком случае, запиши это на свой счет. Обито выдержал ее взгляд достаточно долго, чтобы приподнять бровь, затем щедро наполнил ее чашку, словно подписывая некий незримый договор. Что-то темное и обжигающе пахучее плескалось в чашке, но на этот раз это ее не испугало. Она приняла ее, не дрогнув, хотя небольшая доля подозрения еще теплилась в ее взгляде. Обито подался вперед, сосредоточенный всем своим существом, и с тихим щелчком установил первый черный камень в верхний правый угол доски. — Начну я, — провозгласил он, — по праву старшинства. Тем временем Саске потянулся, чтобы поправить положение руки Сакуры над белым камнем — нежно, но с непоколебимой уверенностью. — Слишком близко к краю, — прошептал он, едва ощутимо подталкивая ее запястье. — Мы потеряем его слишком рано. Она вскинула на него взгляд, в котором мелькнуло озорство. — Хорошо, кажется, я поняла. — Она быстро учится, — заметил Обито, явно забавляясь. — Возможно, дело в алкоголе. Сакура фыркнула. — Или, может быть, я просто хороша под давлением. Саске промолчал. Но его взгляд задержался на ней на мгновение, прежде чем вернуться к доске. Сакура ухмыльнулась и, наконец, положила камень — на этот раз более обдуманно. — Так что я должна сделать? Загнать его в угол? — Что-то вроде того, — ответил Саске, беря один из своих камней. — Цель — окружить территорию. Углы, края… Контролировать пространство. Побеждает тот, у кого в конце больше контролируемых территорий. — Звучит как любая миссия, в которой мы когда-либо участвовали, — сухо заметила она, опираясь на руку. — Только здесь, полагаю, у нас нет ножей. — Нет, — произнес Обито, нарочито медленно опуская черный камень на доску. Он коснулся поверхности с чистым, отточенным звуком. — Только унижение. — Он поднял чашку в шутливом тосте. — Хуже, чем окровавленные кишки. Уголок рта Саске едва заметно дернулся. Она заметила это. И это вызвало в ней легкое самодовольное покалывание, несмотря на то, что она ничего не сказала. Саске невесомо коснулся ее запястья — мимолетное, почти неощутимое прикосновение. — Не ставь их слишком близко друг к другу. У тебя скоро закончится место. Сакура опустила взгляд, прищурившись. — И ты говоришь мне это только сейчас? — Ты еще не проиграла, — напомнил он. Обито лениво наполнил свою чашку. — Дай ей совершить несколько ошибок. Так учатся. — Я бы предпочла их не совершать, — возразила она, ставя следующий камень с большей осторожностью. Ее брови сошлись на переносице, словно она размышляла глубже, чем того требовала ситуация. — Я люблю побеждать. Это вызвало у Обито настоящий взрыв смеха — короткий, отрывистый звук, похожий на лай. — Господи, помоги тому, кто на тебе женится. Она вскинула на него взгляд, притворно оскорбленная. — Это агрессивно! — Я просто констатирую факт, — он указал на нее своей чашкой. — Ты превратишь Го в кровавый спорт. Сакура не стала отрицать это. Просто потянулась к своей чашке, на этот раз запрокинув ее до дна, словно точно знала, что делает. Огонь за их спинами шипел и потрескивал, золотистым маревом окутывая низкий столик. Тени танцевали под скулами Саске, на щеках Сакуры, превращая белокаменные чаши в маленькие планеты, окруженные знойным теплом. Это была гораздо более сумбурная игра, чем настоящий матч, но в ней было что-то более подлинное. Правила нарушались по ходу разговора. Камни падали и поднимались. Обито бросал нелепые комментарии, выставляя себя трагическим героем войны, преданным своей племянницей-вундеркиндом и угрюмым, гениальным сообщником. Саске говорил все меньше и меньше, но двигался в унисон с ней — его руководство перешло от инструкций к инстинкту. Он никогда не перебивал ее в момент принятия решения, но время от времени его взгляд падал на угол доски, и она улавливала это. Корректировала свой ход. Это превратилось в ритм. Сначала тихий. Затем — устойчивый. Обито продолжал пить. Продолжал говорить. — Знаешь, Цунаде жульничала, потому что отвлекала тебя. Как только ты собирался сделать что-то стоящее, она отпускала реплику о том, какая ужасная у тебя осанка, или спрашивала, говорили ли тебе родители, как они тобой гордятся. Сакура не сбилась с ритма. — О, тогда я бы выигрывала каждый раз. Обито моргнул. — Что? — Моя осанка ужасна, и мои родители никогда мной не гордились. Полный иммунитет. Она произнесла это с усмешкой, легко и небрежно, как говорят люди, когда правда сглажена временем и превратилась в нечто, близкое к шутке. Ее глаза слегка блестели, и чашка в ее руке слегка покачивалась, словно она забыла, насколько она тяжелая. Но шутка зацепила. И задержалась в воздухе. Обито скривился — с равной долей веселья и сочувствия. — Черт. Ладно, Харуно. Хладнокровно, как айсберг. Она пожала плечами, все еще улыбаясь, но что-то за этой улыбкой стало мягче. Искреннее. Уязвимое таким образом, что не нуждалось в жалости. — Они думают, что быть шиноби — это всего лишь фаза. Как неудачная стрижка в подростковом возрасте. — Ну, — важно произнес Обито, кивая, — ты водишься с Учиха. Обычно в этот момент люди ожидают необратимых повреждений психики. Сакура снова рассмеялась, крепче охватывая чашку, слегка подавшись вперед, ее дыхание перехватило от собственной ухмылки. Ее плечо задело плечо Саске, и на этот раз она не отстранилась. Саске тоже не пошевелился. Просто взглянул на нее искоса — в отсветах пламени его глаза казались темнее, взгляд — нечитаемым, но не холодным. Скорее в нем проскальзывало что-то вроде… тихой одобрительности. Даже гордости. Того рода, который не нуждается в словах. Ему нравилось, как она держится. Нравилось, что она не съеживается и не извиняется. Что она могла взять этот шрам фразы — мои родители никогда мной не гордились — и преподнести его как панчлайн, а не как кровоточащую рану. Он не улыбнулся, но уголок его рта едва заметно дрогнул. Обито это заметил. И предпочел ничего не говорить. Вместо этого он снова поднял бутыль. — Ладно, тогда. За ужасную осанку и разочарование в глазах родителей. Он наполнил всем чашки, немного пролив на деревянную столешницу. Никто не возражал. Огонь за их спинами зашипел еще громче — словно выражая свое согласие. Они выпили. Снова. После этого игра стала совсем хаотичной. Меньше стратегии, больше откровенного саботажа. Камни бросались на доску с излишним шумом. Обито попытался сжульничать как минимум дважды — один раз притворившись, что забыл правила, второй раз — просто украв камень Сакуры, когда она отвернулась. Во второй раз она поймала его за руку, со звонким возгласом возмущения и предательства шлепнув по запястью, и он тут же назвал ее реинкарнацией Цунаде за такие насильственные рефлексы. — Это клевета, — запротестовала она, забирая свой камень обратно. — Нет, это травма, — парировал Обито. — Мне потребуется медицинский свиток и три месяца оплачиваемого отпуска. Саске едва поднял взгляд от доски. — Ты на пенсии. — Но не от страданий. Но чем дольше они играли, тем больше доска наклонялась в одну сторону. Саске и Сакура — единая, негласная команда — затягивали сеть, тихо, как петлю на шее. Он не выкрикивал стратегии. Она не просила инструкций. Они просто двигались вместе. Его взгляд скользнул по доске. Ее пальцы повторили его маневр. Иногда он едва ощутимо подталкивал ее руку, не касаясь ее. Иногда она тянулась за камнем, как раз когда он наклонялся, и мимолетное прикосновение ее локтя к его ребрам заставляло ее замереть на мгновение, но никогда — промахнуться. Она сдвинулась ближе, не осознавая этого. Потом еще ближе. А потом она подалась назад — в его личное пространство — так, что ее плечо коснулось его груди. Она не отстранилась. Он тоже. И оттуда все просто… распалось. Решения не было. Приказа — тоже. Отсутствовал и малейший сдвиг. Лишь тихое тепло тел, сплетённых в непосредственной близости, и какая-то замедленная, блаженная капитуляция перед этим ощущением. Как сон, влекущий в свои объятья. Как непреодолимая гравитация. Сакура потянулась за очередным камнем, но пальцы, словно окоченевшие, дрогнули, и она промахнулась мимо чаши. Вырвался тихий звук досады, и она подалась вперёд, чтобы подобрать его, но Саске уже двигался, опережая её. Его пальцы коснулись её пальцев в мимолетном переплетении. Её равновесие дрогнуло, и не подумав — совершенно не подумав — она инстинктивно скорректировала положение, едва заметно повернула корпус и опустилась прямо между его ног. И — его колени податливо разошлись, словно сами собой освобождая ей место. Просто так. Будто это было привычным ритуалом, повторенным сотню раз. Словно это было единственно верным положением. Её спина нашла опору в его груди — лопатки удобно расположились под его ключицами, а бёдра легко уместились в пространстве между его коленями. Она подтянула ноги, скрестив их, и он бессознательно, не замедляя движения, подстроился под неё, окружая теплом и защитой. Движение было плавным, текучим. Как мышечная память, запечатлевшая каждое движение. Сакура, казалось, не осознала, что произошло, пока окончательно не устроилась, прильнув к нему спиной, чувствуя его тёплое, обволакивающее присутствие. И рука Саске непроизвольно опустилась, ощущая изгиб её бедра. Просто ленивое поглаживание костяшками пальцев сквозь ткань кимоно. А затем замерла там — лёгкая, невесомая. Словно приземлилась по наитию и забыла двинуться дальше. Он позволил этому ощущению проникнуть в его разум, густой и затуманенный, как утренний туман. Тепло её ног, прижатых к его. Мягкость ткани её кимоно, натянувшейся там, где она свернулась калачиком. Нежный аромат её волос — дым костра, отголоски мыла и что-то неуловимо тёплое, сокрытое под этим. Он поднял глаза лишь однажды, бросив взгляд через стол, но Обито не смотрел. Он растянулся, наполовину выпав из кадра, обмякнув на напольной подушке, словно гравитация, наконец, одержала над ним верх. Его чашка тяжело лежала в руке, нетронутая, взгляд потерялся где-то в пламени костра — расфокусированный, отрешённый, та неподвижность, которая наступает, когда уже не за что держаться. Никаких замечаний. Ни единого намёка на удивление. Лишь тишина, наполнившая комнату. Саске почувствовал это. Невысказанное позволение, разлитое в воздухе. Ощущение обретённой свободы, когда больше нет необходимости отводить взгляд. И он снова опустил глаза. Ещё один камень щёлкнул по доске. Чёткий, обдуманный звук. Похожий на шорох дождя по старой древесине — обыденный, ничем не примечательный. Будто это всего лишь игра, просто очередная ночь. Словно никому из них нечего скрывать. Сакура наклонилась вперёд, обнажённые пальцы коснулись гладкого края чаши, когда она выбирала следующую фигуру. Рукав её кимоно скользнул вниз по руке, обнажая изящные линии её запястья и едва заметную тень синяка, только начинающего проявляться под кожей. Она, казалось, не замечала этого. Саске заметил. Его глаза лишь на мгновение задержались на этом — короткая вспышка осознания, — прежде чем вернуться к доске. Расположение фигур казалось хаотичным, словно созвездия в процессе формирования вселенной. Стратегия Обито давно рассыпалась на осколки, а возможно, её и не было с самого начала. Он пересёк невидимую грань, превратившись из «противника» в некий «фоновый шум», едва функционируя как участник игры, развалившись, как поверженный военачальник, присутствующий при собственном крахе. Сакура держала камень между большим и указательным пальцами. Зависла в нерешительности. Затем, тихо: — Здесь? Голос Саске прозвучал приглушённо, прямо у её уха — предназначенный только для неё, растворяясь в пространстве между их головами. — Слишком рано. Он это увидит. — Он едва держится на ногах. — Всё равно. Подожди ещё ход. Она недовольно хмыкнула, едва заметно повернув голову к нему — ближе, чем это было необходимо. Её волосы коснулись его щеки. Изгиб её плеча плотнее прижался к его груди. — Хорошо, тогда где? Саске позволил своему взгляду скользнуть по доске. Его левая рука рассеянно опустилась — обнажённые пальцы очертили контур её колена, словно это помогало ему сосредоточиться. — Подход к углу, — пробормотал он. — С левой стороны. — Здесь? Её рука снова замерла в воздухе. — Нет, на один ряд выше. Да. Она поставила камень. Чётко. Уверенно. Без колебаний. Уголки губ Саске дрогнули в подобии улыбки. Не совсем улыбка. Но нечто более тихое, глубокое. Удовлетворение. Скрытая гордость, не нуждающаяся в ликовании. Сакура полностью откинулась на него, медленно выдыхая, немного неровно. Тёплый аромат саке витал в её дыхании, смягчая её осанку, пока её вес не растворился в его объятиях. Её голова нашла его ключицу и прислонилась к ней, волосы рассыпались по его шее, вызывая щекочущее ощущение при каждом её движении. Одна из её ног вытянулась — небрежно, неуверенно — коснувшись его. Он не шелохнулся. Снаружи шелестел лес. Ветер играл в ветвях деревьев, листья танцевали в ночной темноте. Огонь в очаге горел лениво, отбрасывая длинные тени на бумажные стены, мерцающее золото на перепутанные чашки, игровую доску и полусъеденную чашу закусок, которую Обито добыл невесть когда. Хижина приобрела ту редкую, священную атмосферу поздней ночи. Когда внешний мир перестаёт иметь значение, и время начинает сворачиваться внутрь себя. Когда всё кажется одновременно медленным и слишком быстрым, словно ничто не имеет значения, и всё имеет значение одновременно. Обито застонал, нехотя приподнявшись со своего места на полу. Приподнял голову ровно настолько, чтобы прищуриться на доску, словно она была ему должна денег. Затем уронил свой камень на доску. — Вы сговариваетесь, — пробормотал он. Саске даже не поднял глаз. — Мы хороши в этом. Обито недоверчиво посмотрел на доску, затем неопределённо махнул рукой. — Вы жульничаете! — Это называется командная работа, — пробормотала Сакура, не потрудившись оторвать голову от плеча Саске. Обито простонал и уронил лицо на подушку рядом с собой. — Нечестивый союз, — пробормотал он. — Это измена. Саске положил ещё один камень. Плавно. Обдуманно. Обито уставился на него, затем схватил один из своих камней и швырнул его на доску — слегка не в центр, с излишней силой. — Ты пьян, — сказала Сакура, слабо улыбаясь в воротник Саске. — Я был пьян ещё пять раундов назад, — сказал Обито. — Сейчас я импровизирую. Рука Саске на её колене слегка сдвинулась, пальцы мягко сжались, когда она тихо рассмеялась. Она потянулась вверх и коснулась его запястья, рассеянно и нежно, словно пытаясь удержать его рядом, не делая это слишком очевидным. — Мы его поймали, — прошептала она. — Я знаю. — Мы могли бы закончить это сейчас. — Тогда не будет никакого веселья. Она снова улыбнулась, лениво, довольная. Закрыла глаза на мгновение, чувствуя его дыхание, шевелившее кончики её волос. Саске изучал игровую доску из-за её плеча. Не ради победы, а ради того, как долго они смогут тянуть эту игру. Сколько ещё ходов он сможет удерживать её в своих объятиях, сколько ещё таких моментов может уместиться в тишине этой ночи. Обито громко застонал, словно всем своим нутром желая отмотать этот момент назад. — Ладно. Хватит. Я начинаю играть серьёзно. Он сел прямо. И тут же пожалел об этом. Комната накренилась. Пламя костра заколебалось. Чаша с рисовыми крекерами каким-то непостижимым образом переместилась к нему на колени. Тем не менее, он свирепо прищурился на доску, словно она оскорбила всю его семью. Они продолжали играть. Медленно. Небрежно. Без решения. Без команды. Без малейшего движения. Только тихое тепло близких тел и медленное, тягучее, как патока, принятие этой близости. Словно сон. Словно неумолимая гравитация. Сакура дрогнула, промахнувшись мимо рта, и глупо захихикала, роняя саке на себя. Саске перехватил её локоть, не давая рукаву искупаться в разлитом, пальцы сжали крепко, а другая рука все так же грела её колено. Обито сделал рискованный ход — непостижимо гениальный. Саске ответил, не дрогнув. Сакура прошептала что-то на ухо Саске, и он выдохнул сквозь нос, почти смеясь. Игра затягивалась, словно вязкое болото. Они пили больше. Бессовестно жульничали, и спорили до хрипоты из-за незаконного хода, который, как оказалось, был нормальным тремя ходами спустя. Сакура откинулась на Саске, опьяненная алкоголем и теплом, полусонно повернувшись, чтобы посмотреть на него, когда он поставил последнюю фигуру — чисто, тихо, безоговорочно. — Вот и всё, — прошептала она, с трудом ворочая языком. — Мгм. — Мы выиграли. — Очевидно. Она сияла, расплывшись в улыбке. Её рука небрежно скользнула вверх по его бедру, возможно, в порыве празднования, — но задержалась. Он не возражал, лишь едва заметно дрогнул. Обито молча буравил взглядом доску, словно выискивая лазейку. Затем снова потянулся к бутылке. — Нет. Сброс. Я жажду крови. И следующая игра превратилась в вакханалию. Обито начал яростно — коварно и безрассудно, вплетая ходы между их двойной стратегией, как безумец, балансирующий на краю пропасти. Сакура попыталась объяснить угловую атаку на полуслове и неловко уронила фигуру в чашку. Саске машинально поймал её, вытер о рукав и вернул, не отрывая взгляда от доски. — Хочешь спать? — спросил он тихо. — Ещё нет, — пробормотала она, утыкаясь ему в плечо. Обито оскалился, как голодный волк. — Теперь я вижу все ваши слабости. — Тебе просто вдвоилось в глазах, — пробурчала Сакура. И всё же — непостижимым образом — Обито одержал победу. Он вскочил, вскинув руки, торжествующий, с воспаленными от алкоголя глазами. — Победа! Мощь Учиха! И мне даже не понадобилось двое, чтобы вас одолеть! Саске лениво швырнул в него крекер. — Ещё одну, — провозгласил Обито, уже сбрасывая камни с доски. — Снимем ничью. — Нет никакой ничьей, — пробормотала Сакура, снова устраиваясь поудобнее на груди Саске. — Ты просто слишком громкий. Но они играли. Сакура теперь полулежала на Саске, запрокинув голову ему на воротник, и её пальцы упрямо цеплялись за игру. Саске тихо вносил поправки ей на ухо, его губы касались её волос с каждым словом. Обито держался прямо, опираясь на один локоть и лишь силой злобы. Они погрузились в эндшпиль, огонь еле теплился, чашки были разбросаны, как павшие солдаты, доска светилась янтарем — Когда дверь распахнулась. На пороге стояла Цунаде, сурово прищурившись на них. Ветер выл за её спиной, словно зловещее предзнаменование. Её взгляд рентгеном прошелся по комнате, как у опытного полевого медика, оценивающего поле боя — острый, неумолимый и ничем не впечатленный. Она отмечала все грехи этого места: кривобокая доска го, полупустая бутылка саке, груда разбитых чашек, Обито, скрюченный, как злодей в своей финальной сцене, и, наконец, — Рука Саске на бедре Сакуры. Она медленно выпустила воздух, словно считала от десяти в обратном порядке. — Вы просто кошмар, — ровно произнесла она. — Я просила подготовить им комнату. А не превращать мою гостиную в притон для азартных игр для эмоционально недоразвитых Учиха. Обито даже не удостоил её взглядом, оставаясь в полулежачем положении. — Не притворяйся, что не хочешь присоединиться, — невозмутимо протянул он, его голос едва пробивался сквозь общий шум. Глаза Цунаде сузились ещё сильнее — но спорить она не стала. Она просто двинулась. Налила себе выпить в тишине. Без колебаний. Просто наполнила чашку до краев и опрокинула её одним отточенным глотком, словно никогда в жизни не отказывалась от игры — или от выпивки. Или, может быть, одиночество и было той единственной игрой, в которую она играла слишком долго. Затем, наконец, она посмотрела на Обито. — Подвинься. Он сделал это, кряхтя. Без возражений. Без насмешек. Они сидели близко. Плечом к плечу. Как два человека, переживших слишком много бурь, укрывшись в одном окопе. Без прикосновений, без нежностей — но слишком хорошо знающие друг друга, чтобы нуждаться в объяснениях. И Саске заметил это сейчас, в том, как отражались их позы, в том, как Цунаде даже не моргнула, когда Обито потянулся через неё, чтобы схватить камень, в том, что ни один из них не выглядел удивлённым, обнаружив, что снова делят одну подушку на двоих. Сакура моргнула, осознав эту близость, всего один раз. Не смущенная — заинтересованная. Словно увидела проблеск чего-то, что скрыто от её глаз, но была слишком воспитана, чтобы задавать вопросы. Цунаде с тихим звоном поставила свою пустую чашку, а затем размяла пальцы, один раз, два — хрустнули суставы, не задумываясь. — Сброс, — объявила она. Её руки двигались легко, уверенно потянулись к камням. Тихий щелчок керамики заменил разговор. — Кроме того, мы играем на что-то, что имеет смысл. Брови Сакуры взлетели вверх, забавляясь. — И что же это? — Рё. — Конечно, — пробормотал Обито. — Конечно, теперь мы играем в азартные игры. Цунаде запустила руку в карман своего кимоно, вытащила оттуда горсть мятых купюр и небрежно бросила их на стол, как наёмник, устанавливающий условия капитуляции. Некоторые купюры ещё хранили тепло её тела. — Пятьсот на меня. Постарайтесь не отставать. Сакура слегка выпрямилась, её напиток все ещё свободно покоился в пальцах. — Мне бы очень хотелось внести свой вклад, — обворожительно улыбнулась она, — но мои деньги были трагически украдены. Обито даже не взглянул на неё. — Не ведись. Цунаде блефует. Никто из нас не играет в азартные игры. Цунаде расхохоталась, резко и без стыда, запрокинув голову назад, и свет огня на мгновение высветил лезвие её ухмылки. — Какой смысл, если в этом нет риска? — прорычала она, её голос охрип от выпивки и сигаретного дыма. — Игры не приносят удовольствия, пока кто-то что-то не потеряет. Обито издал звук, средний между вздохом и стоном, и поднял купюры, словно это были проклятые талисманы. — Ты никого не обманешь. — Он вернул их через доску. — На, держи. Не трогай свой пенсионный фонд. Она сузила глаза. — Ты боишься. — Я тебя прекрасно знаю. — Трус. Обито снова откинулся назад, запястье бессильно свисало с колена, словно все это было ниже его достоинства. — Знаешь что. Я подниму ставки. Бровь Цунаде изогнулась в вопросе. — О? — Если ты выиграешь… Я позволю тебе себя обнять сегодня вечером. Она прищурилась на него. Медленно. Словно переспрашивала. — …Позволишь мне что? — Это привилегия. — С какого перепуга ты решил, что это победа? Сакура чуть не поперхнулась своим напитком. Обито осклабился, самодовольный, совершенно умиротворённый. — Не всё же деньгами мерять, Сенджу. Цунаде выглядела так, словно искренне раздумывала, не ударить ли его доской Го. Саске моргнул, еле заметно, но мускулы вдоль его бедра ощутимо дернулись под рукой Сакуры. Сакура повернулась к нему, озадаченная. — Они?.. — Тебе не стоит знать, — пробормотал Саске. Цунаде одним движением подгребла купюры, сложила их машинально и спрятала, словно сдерживая хищника. — Просто, чёрт возьми, играйте, — процедила она. Никто не посмел возразить. Игра вспыхнула с новой силой. Фигуры заскользили по доске не столько стратегически, сколько на интуиции — между глотками саке и тихим рычанием угроз. Дерево доски тихонько вздыхало под натиском сталкивающихся замыслов. Никто не обменивался объяснениями. И не требовалось. Саске положил белый камень в крайний столбец. Линия его челюсти смягчилась, плечи расслабились. Он моргнул чуть медленнее положенного, пригубив из чужой чашки незнакомый напиток. Без комментариев вытер рот тыльной стороной ладони и подался вперед. Сакура повторила его жест, положив пальцы на заднюю поверхность его колена, словно ища опору. Напротив, через доску, Цунаде прищурилась. Затем скривила губы в усмешке. — Ты становишься неряшливым, Учиха. — Я выигрываю. — Нет, — отрезала она, резко бросив свою следующую фигуру, — ты используешь её как костыль для своих мыслей. Обито расхохотался. По-настоящему. Низкий, утробный звук, за который он получил ощутимый тычок локтем в ребра. — Это я его этому научил, — заявил он. — Ты научил его, как наводить беспорядок. — Нет, это заслуга его отца, — возразил Обито, лениво потянувшись за своей чашкой. — Я просто стараюсь научить его общаться. Цунаде и бровью не повела, лишь одним стремительным движением забрала три камня. Огонь в очаге затрещал громче. Ветер за окном переменился. И игра продолжалась. Но тон ее изменился неуловимо. Камни все еще двигались — тихие щелчки по дереву доски, черное и белое, переплетающиеся в отблесках пламени и пустоте чаш — но истинное сражение развернулось на ином поле. Глаза Цунаде, острые, несмотря на алкогольную дымку, метнулись к Сакуре, когда та потянулась за очередной фигурой, пальцы тверды, несмотря на румянец, играющий на щеках. — Ты, — произнесла она резко, как удар кунаем. — Как тебя там? Сакура моргнула. Слегка выпрямилась, опираясь спиной о грудь Саске. — Сакура, — произнесла она осторожно. — Сакура Харуно. В ее голосе сквозила легкая дрожь, но под ней чувствовалось напряжение — словно она изо всех сил старалась не оступиться. Не захихикать. Не опозориться перед ней. Перед самой Цунаде Сенджу. Легендой. Женщиной, которой она восхищалась годами, не имея смелости обратиться напрямую. Ну, технически, она уже говорила с ней. Коротко. Ранее. Но тогда она была не в состоянии что-либо произнести связно. Не тогда. Не сломавшись. Цунаде хмыкнула, не впечатленная, но внимательная. — И чем же ты занимаешься, Сакура Харуно? Сакура поставила свой камень с излишней аккуратностью, затем тщательно сложила руки на коленях. — Я немного помогала в больнице Конохи, — ответила она сдержанно. — В основном по сменам. Регистратура, поддержка при травмах. Предоперационная стабилизация, когда требовалась дополнительная пара рук. Цунаде приподняла бровь. — Значит, ты медик? Сакура быстро покачала головой. — Не полностью сертифицирована. Пока нет. Но я тренировалась. У меня хороший контроль чакры. Это было вроде как… мое призвание. Фраза сорвалась с языка слишком быстро, но голос ее не дрогнул. Рука Саске, все еще лежащая на ее бедре, слегка напряглась. Не предостережение. Не отвлечение. Просто была там. Тихая поддержка. И Сакура выдохнула с облегчением, благодарная за это прикосновение. Цунаде прищурилась, оценивая ее. Наклонилась вперед, резко поставила камень. — И ты думаешь, у тебя хватит умения? — Я думаю, — Сакура встретила ее взгляд, — мне не нужно повторять дважды. Обито снова расхохотался. — О боги. Она звучит точь-в-точь как ты. Цунаде бросила на него убийственный взгляд. — Ты сбиваешь нас с толку. — Я держу эту команду на плаву. — Ты ее топишь. Их фигуры вновь сошлись в схватке — резкие щелчки по доске, когда еще три черных камня пали под сокрушительным натиском. Обито застонал, словно от физической боли. Сакура едва заметно улыбнулась. Пульс бешено стучал в висках, лицо все еще горело от выпитого вина, жара и груза признания, но она держалась ровно. Спина прямая. Голос спокоен. Сдержанность, даже когда алкоголь согревал ее изнутри, а мысли вихрем кружились под кожей. Напротив, через стол, Обито с подозрением посмотрел на доску. — Ты мухлевала в прошлом раунде, — проворчал он, обращаясь к Сакуре. — Я видел, как ты сделала двойной ход на пятом ходу. — Тебе мерещится. — Мои галлюцинации честны. Цунаде отвесила ему ощутимый шлепок по руке, тянущейся к камням, с точностью хирурга и силой вышибалы. — Не трогай белые фигуры. Мы играем за черных. — На данном этапе все уже серое, — пробормотал Обито, потирая запястье. Сакура не сдержала смешка. Она постаралась, чтобы он не прозвучал заискивающе. Она не хотела, чтобы ее слова звучали как проверка, но взгляд Цунаде уже вернулся к ней, пронзительный и оценивающий. Пожилая женщина поставила свой следующий камень — четко, обдуманно — и спросила небрежно: — Так что случилось? Почему ты до сих пор не работаешь в больнице? Вопрос прозвучал слишком прямо. Слишком откровенно. Слишком личностно. Сакура моргнула раз. Замялась. Лишь на мгновение. Саске почувствовал это раньше, чем она пошевелилась — внезапную скованность в ее спине, напряжение, сковавшее ее плечи, словно сдерживаемое дыхание. И тогда Саске коснулся ее. Его рука, все еще лежащая на бедре, сдвинулась — медленно, даруя опору. Легкое скольжение большого пальца по внутренней стороне ее колена — тихое ободрение. Без давления. Лишь присутствие. Тихое Я здесь, проникшее под кожу теплом. Обито оторвал взгляд от доски, его глаза настороженно блеснули сквозь пелену саке. Он понял, что этот момент может значить. И он замер. Пальцы Сакуры с силой сжали запястье Саске. Лишь на мгновение. Ее ногти едва проступили сквозь ткань его рукава. Она сглотнула. Затем подняла подбородок — едва заметно — и произнесла осторожно: — Мы на самом деле приехали сюда, потому что… Я хотела попросить вас стать моим наставником. Слова повисли в воздухе с тихой определенностью. Без дрожи в голосе. Без извинений в тоне. Лишь странная, дерзкая ясность, которую обретают люди, высказав вслух то, что слишком долго носили в себе в одиночестве. Воздух словно сгустился. Огонь в очаге треснул один раз, громко, затем затих. Никто не двинулся. Даже Обито не осмелился нарушить тишину — ни шуткой, ни вздохом. Его рука застыла над доской, неподвижная. Цунаде моргнула единожды. Затем слегка откинулась назад, изучая Сакуру, словно не ожидала такого ответа. Словно не предполагала, что он будет правдивым. Ее бровь медленно поползла вверх. Одна, медленная дуга. Саске молчал. Не поднимал взгляда. Он лишь склонился достаточно, чтобы коснуться губами макушки Сакуры — легкое, обдуманное движение — при этом его взгляд не отрывался от Цунаде. Доска осталась заброшенной между ними, черные и белые камни разбросаны, как выпавшие зубы. И на одно мгновение игра не просто остановилась — Все замерло вокруг.