О пепле и дыме

Еще ничто в комнате не пробудилось от дремы. Тишина стояла густая, не абсолютная, а обволакивающая, как мягкое покрывало. Неподвижность, низкая и тягучая, льнула к коже, словно удержанное тепло сновидений. Не тьма, но и не рассвет — лишь этот зыбкий серый рубеж, где воздух густ и время плетется лениво. Слышался тихий вздох старых половиц под непосильной ношей, приглушенный шепот ветра, играющего с колокольчиками на веранде — мелодия, едва различимая в сонной дымке. И дыхание. Два размеренных, приглушенных ритма, осторожно вплетающиеся в тишину комнаты. Вдох и выдох, следующие один за другим в унисон, почти касаясь, почти отвечая. Звук настолько тонок, что сливался с неподвижностью, но достаточно устойчив, чтобы наполнить ее собой. Кровать едва могла вместить их обоих. Сакура лежала на боку, колено подогнуто под одеяло, ступня небрежно перекинута через его бедро. Ладонь проскользнула под рубашку, раскрывшись на плавном подъеме его ребер, пальцы растопырены, словно забытые. Ее лицо прижалось к изгибу его руки, уютно устроившись в углублении чуть ниже ключицы — там, где пульсировала жизнь и задерживалось тепло, пропитанное сном и чем-то до боли знакомым, как отголоски детства. Саске, в свою очередь, лежал на спине, недвижим, словно изваяние, одна рука согнута за головой, другая покоилась на изгибе ее позвоночника — его рука опустилась туда, возможно, непроизвольно, но в точности отражая положение ее руки. Словно между их телами в ночной темноте было заключено негласное соглашение, и ни один не решался его нарушить. Его дыхание не дрогнуло, когда она едва заметно пошевелилась, пытаясь проглотить привкус саке, все еще призрачным воспоминанием витающий на языке. Все тело отзывалось тихой, ноющей болью. Не острой, а какой-то знакомой. Веки Сакуры дрогнули, приоткрылись лишь слегка. Тонкая полоска света, резкого и серого. Ресницы дрогнули, веки отяжелели от сна, который еще не отпустил ее. И снова тишина. Веки сомкнулись. Она выдохнула. Где-то глубоко внутри, вдоль позвоночника, предостерегающий шепот советовал ей не просыпаться. Еще не время. Казалось, тело принадлежало кому-то другому. Но чувство… Это чувство бесспорно было ее. Саске пошевелился лишь раз. Легкая дрожь. Возможно, чересчур резкий вдох, или вес ее бедра чуть сместился, надавив на его бок. Его рука скользнула вдоль ее талии и замерла, словно он собирался что-то сказать, но передумал. Наполовину погруженная в сон, она чувствовала его очертания. Устойчивый подъем его ребер под ладонью. Его сердцебиение — не быстрое, не медленное — просто присутствующее, надежно привязывающее ее к этому моменту. Ее нос коснулся края его челюсти, когда она сместилась — едва заметно, прикосновение кожи к коже. Она не отстранилась. Колено, повинуясь дыханию, скользнуло выше, затем замерло, прижавшись к чему-то твердому. Она не отдернула его. Легкий озноб пробежал по ее руке, медленно и предательски. Она прижалась щекой глубже к его груди, издав тихий, прерывистый вздох. Ее тело было переполнено теплом. Во рту пересохло. Конечности слегка онемели. Он издал приглушенный звук. — …Не шевелись, — пробормотал он. Голос густой от сна. Низкое, хриплое бормотание полусознания — рожденное не от нетерпения, а от внезапно возникшей тяжести в груди. — …Прости, — прошептала она, слова едва различимы, утонули в его груди, задержались на пересохших губах и в сердцебиении, которое вдруг, тихо, осознало. Затем ее ладонь на его ребрах непроизвольно напряглась, словно пытаясь извиниться. Пальцы слегка надавили, ощущая очертания под ними — мягкое тепло, окутывающее кость. Большой палец непроизвольно сжался на краю ребра, прослеживая его изгиб, лишь чувствуя. Это не было решением. Впрочем, здесь ничто им не было. На самом деле. Она почувствовала, как напряглась мышца под кожей, мягкое скольжение кончиков пальцев там, где тепло его тела копилось целую ночь. Теперь там было легкое увлажнение — испарина, быть может, или просто вес общего тепла, сжатого между ними. Ее пальцы мягко сжались, задевая его край. Он был таким теплым. Все было теплым. Тем теплом, которое не обжигало — лишь цеплялось, удерживало. Комната начала золотиться по краям. Свет прокрадывался под необычными углами, делая видимой пыль в воздухе. Воздух казался густым, сладким от сновидений. Лишь слабый ветерок проникал сквозь щель открытого окна и дверь, которую они были слишком пьяны, чтобы закрыть — прохладный на фоне жара их близости, играющий с ее волосами и заставляющий бумажный экран слегка дрожать в раме. Снаружи ветер снова шевелил колокольчики — нежно и неритмично, словно они не могли решить, петь им или молчать. Саске больше не издал ни звука. Но она почувствовала, как его живот приподнялся под ее ладонью — снова глубоко и ровно — и как его рука на ее спине опустилась тяжелее, пальцы расслабились, повторяя изгиб ее позвоночника, словно отказались от попыток что-либо удерживать. Просто покоились. Сакура позволила своему телу снова прислониться к нему, медленно и бессознательно. Ее щека скользнула ниже, находя углубление прямо под его ключицей. Время снова замедлило свой бег. Воздух сгустился, и тишина окутала их, тяжелая, как одеяло, мягкая, как изнанка сна. Никакой резкости. Никаких мыслей. Лишь тихая, ноющая боль тел, слишком уставших, чтобы желать чего-либо, кроме этого. Лишь несколько мгновений прошло, прежде чем сон снова потянул их — и никто не сопротивлялся. Больше ничто не двигалось. Лишь тишина, которая наступает, когда еще никому не нужно уходить. На кухне Цунаде и Обито делили самую горькую чашку кофе за последние десять лет. Дело было не во вкусе. Кофе был хорош. Крепкий, темный, немного обжигающий — именно такой, какой они оба предпочитали. Горечь исходила откуда-то изнутри, из тишины, нависшей между ними, словно слишком долго задержанное дыхание. Цунаде сидела во главе стола, одна рука опиралась о край, в другой — кружка. Кимоно свободно распахнуто у ворота, кончики волос влажные. Ее лицо оставалось непроницаемым. Обито сидел напротив нее, слегка ссутулившись, все еще босой, все еще помятый. Он выглядел так, словно еще не решил, жалеет ли, что проснулся здесь. Или, может быть, решил, но не собирался говорить об этом. Они молчали какое-то время. — Ты теперь делаешь его крепче, — наконец произнес он. — Нет, — отозвалась она, и в голосе ее сквозило что-то неуловимое. — Это ты просто стал мягче. У него вырвался слабый вздох, похожий то ли на смех, то ли на его тень. — Это должно быть оскорблением? — Принимай как угодно. Она не смотрела на него, и он — на нее. Тишина прокралась обратно, уютная в своей неловкости, словно старая, разношенная вещь, которую они оба привыкли носить. Знакомая. Неприятная. Почти неощутимая. — Десять лет, — произнес Обито, словно выталкивая слова из глубины себя. Он не хотел говорить это вслух, но они сорвались с языка. Цунаде отпила из кружки, не меняя выражения лица. — Почти одиннадцать. — Кажется, прошла целая вечность. Она осторожно поставила кружку на стол, звук был почти неслышен. — Так и есть. Его словно окатили ледяной водой. Но не потому, что это было больно, напротив — потому что он не почувствовал ничего. Не осталось больше ничего, что могло бы причинить ему боль, что еще не было выжжено дотла. — Я не думал, что увижу тебя снова, — проговорил он, глядя в сторону. — Да, — пробормотала она в ответ. — Ты и все остальные. — Ты ушла, — напомнил он, словно она могла забыть. — Ты знаешь, что я должна была. Его челюсть напряглась, но он сдержался. Спорить было бесполезно. Это всегда было их проблемой — они никогда не сражались открыто. Просто позволяли всему загнивать в тишине. Обито подался вперед, опершись локтями о стол. — Он все еще спрашивает о тебе иногда. Кружка в руке Цунаде замерла. — Не говори о нем. В ее голосе не было ни ярости, ни мягкости. Лишь ровная, твердая линия, словно захлопнувшаяся перед ним дверь. Обито кивнул один раз, не в извинение, а в знак признания. Он опустил взгляд в свой кофе, подул на поверхность. — Не хотел бередить старые раны. Просто подумал, ты захочешь знать. — Не хочу. Пауза повисла в воздухе, тяжелая и тягучая. — Хм. Она сделала еще глоток, отводя взгляд в окно. Утренний свет проникал сквозь пыльные стекла, играя на рядах забытых чашек для саке у раковины. Ни один из них не шевелился. Обито откинулся на спинку стула, дерево жалобно скрипнуло под ним. — Итак, — начал он, словно выбирая новую тему, вместо того чтобы осторожно обходить минное поле, — ты возьмешь её в ученицы или нет? Цунаде моргнула, словно выныривая из глубокого сна. — Кого? — Харуно. Она шумно выдохнула сквозь нос. — Ты же знаешь, я не беру учеников. — Конечно, — отозвался Обито, усмехнувшись в свою кружку. — Ты просто пьешь с ними, унижаешь и вырываешь печати из их кожи ради забавы. Она бросила на него испепеляющий взгляд. Он лишь ухмыльнулся в ответ. — Без обид. — Она не выдержит. — Возможно, и нет, — согласился он. — Но когда тебя это останавливало? Ее словно что-то кольнуло. Короткая пауза, затерявшаяся между рефлексом и воспоминанием. Она снова отвела глаза, пробормотав себе под нос: — Отлично. Именно этого миру и не хватало. Еще одной меня. Обито тихо, понимающе усмехнулся. — Ты говоришь об этом, как о чем-то плохом. — Так и есть, — отрезала она и снова прильнула к кружке. Кружка скрывала ее лицо, но недостаточно хорошо. Он видел легкую складку на ее лбу, то, как побелели костяшки ее пальцев, сжимавших ручку. Она всегда ненавидела, когда ее видели насквозь. — Не льсти мне, — предупредила она. — Я и не пытался, — отпарировал он. — Ты ужасна. Это заслужило взгляд. Не улыбку, но и не хмурый взгляд. Просто… взгляд. Что-то мягкое по краям. Что-то почти человеческое. Он снова откинулся на спинку стула. Кружка была почти пуста. Тишина изменилась, стала менее хрупкой, более покорной. — Она хочет учиться как следует, — произнес он тише прежнего. — Она уже сильна. Но этого недостаточно, правда? Он замолчал на мгновение, пальцы расслабленно обхватили теплую керамику. — Она из семьи гражданских, — добавил он. — Нет клана, нет военного прошлого. Ее родители против того, что она служит. Минато рассказывал, они не раз пытались забрать ее. В прошлом году они приходили в башню, просили вернуть дочь домой, пока она не вернулась оттуда в коробке. Рот Цунаде скривился. — Они не ошибаются. — Она их не послушала. — И зря. Обито наклонил голову, изучая ее. — Ты действительно так считаешь? — Я считаю, она молода, глупа и все еще верит, что, если она будет достаточно хороша, ей будет не так больно. Он не стал спорить. Просто позволил тишине заполнить все вокруг. Снаружи резко крикнула птица — дважды — и снова воцарилась тишина. — Они влюблены, знаешь ли, — сказал он неожиданно. Цунаде подняла глаза. Он не стал объяснять, вдаваться в подробности. Просто констатировал факт, словно говорил о погоде. Как будто это было давно, и так будет всегда, независимо от того, кто попытается это отрицать. Она фыркнула. — И что это когда-либо кому-то давало? Обито пожал плечами, улыбка промелькнула на его лице, лишенная всякого юмора. — Смотря, насколько ты удачлив, когда рушится крыша. Ее взгляд сузился. — Это поэтому ты теперь играешь в сваху? Тогда он посмотрел на нее по-настоящему. Его лицо застыло, превратившись в ту тихую, нечитаемую маску человека, пережившего худшее и не видящего смысла притворяться. — Саске и так потеряет достаточно, когда вернется домой, — сказал Обито. — Нет смысла отнимать у него то, что мир уже выстроился в очередь, чтобы украсть. Цунаде не моргнула. — Ты думаешь, делаешь ему одолжение? Обито не ответил сразу. Просто смотрел ей в глаза, взгляд был твердым и нечитаемым. — Я просто знаю, каково это, — сказал он, наконец. — Когда что-то вырезают из тебя, и оно не отрастает. Слова упали в пространство между ними, тяжелые и окончательные. Не громкие, но лишенные надежды. Глаза Цунаде скользнули по его лицу. И на этот раз она не прибегла к сарказму. Она просто смотрела. — Рин, — произнесла она тихо. Одно слово. Чистое, обдуманное. Словно удар скальпелем. Челюсть Обито напряглась. — О ней мы тоже не говорим. Ее бровь поползла вверх. — Ты только что прекрасно говорил о Дане. — Это не разговор, — ровно отчеканил он. — Это упоминание. Разница принципиальна. — Ах, — пробормотала Цунаде, вкладывая в этот звук все оттенки скепсиса. — Значит, нынче это кровный пакт. Мне — один призрак, тебе — один призрак. И никаких перекрестных опылений. Он выдавил подобие улыбки — сухую, как песок, и столь же неживую. — Кажется… справедливо. Она не ответила смехом, но в самом краешке губ мелькнула едва заметная судорога. Словно часть ее существа ненавидела, до какой степени это было правдой. Тишина вновь наполнила кухню, но на этот раз она не резала слух. Не та тишина, что вот-вот обернется громом. Спокойная, привычная тишина двоих, кто слишком много жизней похоронил и усвоил: лучше не раскапывать старые могилы. Наконец, Обито снова перебил тяжелое молчание. — Саске не готов. Ни к грядущей буре, ни к той цене, что за нее придется заплатить. — И ты полагаешь, что, позволив ему ненадолго забыться в этой игре в семью, ты смягчишь удар? — ее голос сочился горечью. — Нет, — ответил он. — Но это напомнит ему, что значит чего-то хотеть. Пока это желание не обернулось лишь болью. Цунаде еще мгновение изучала его лицо, словно пытаясь прочесть между строк. Затем, медленно откинулась на спинку стула и потянулась за остатками кофе. Остывший до горечи, он все же был выпит до дна. — Мерзкая штука, — пробормотала она, словно пробуя слова на вкус. — Наблюдать, как они идут следом за нами, уверенные, что справятся лучше. Улыбка Обито не коснулась его глаз. — Возможно, так и будет. — Возможно, они просто будут истекать кровью громче. Он кивнул, принимая и этот исход как справедливый. Цунаде поставила кружку на стол. Тихий стук не разнесся по комнате, но ощутимо сдвинул воздух между ними, словно брошенный камень нарушил зеркальную гладь застоявшейся воды. Она откинулась на спинку стула, расслабленно, даже небрежно — в той обманчивой манере, что всегда предвещала атаку на яремную вену. Тяжелый взгляд нечитаемых глаз уперся в него. — А как насчет твоего бесстрашного патриарха? — вкрадчиво спросила она. Сухой изгиб губ, намек на усмешку. — Он уже в курсе этого хитроумного плана? Обито медленно моргнул лишь раз. — Ты имеешь в виду Фугаку? Она позволила вопросу повиснуть в воздухе, намеренно оскорбительно обесценивая имя. Легкий наклон головы, вопросительно приподнятая бровь. — Того самого. Самого Лорда Каменное Лицо. Или он по-прежнему слишком занят подсчетом призраков, чтобы заметить, как его драгоценный сын прорывает брешь в стенах, любовно возведенных вами вокруг себя? Обито не ответил сразу. Он просто сидел, упершись локтями в стол, неторопливо наблюдая, как остывает последний глоток кофе. Его лицо застыло — не холодное, не злое, но той пугающей неподвижностью, что предвещает блеск стали. Казалось, воздух вокруг них сгустился. Не ледяной порыв ветра, не звон колокольчиков, доносящийся снаружи, а скорее давящая плотность, пришедшая вместе с произнесенным именем, вес тени незримого гостя, которого никто не приглашал, но который всегда присутствовал здесь. Цунаде прищурилась, улавливая перемену в настроении. — За живое задела? Челюсть Обито едва заметно дернулась. — Фугаку не из тех, кто воспринимает вещи легко. Слова легли между ними словно куски железа, брошенные на стол. Вдох. И еще один. Наконец, Обито добавил тише: — Пару дней назад мы получили некоторую информацию. Об Орочимару. О его передвижениях. О его… намерениях. Он невесело пожал плечами, не отрывая взгляда от темной поверхности кофе. — Если это вообще можно так назвать. Ничего определенного. Фугаку погряз в этом с головой. Кривая усмешка тронула его губы, но это не имело ничего общего с радостью. — Что означает, у него не было ни времени, ни желания, чтобы разбираться с последствиями поступка Саске. Пока что. Но он разберется. И когда это произойдет… Пальцы Обито негромко постучали по кружке. — Будут последствия. Цунаде склонила голову, изучая его сквозь край кружки. — И когда ты должен отчитаться? Обито поднял взгляд, прямой и немигающий. — Скоро. Она промычала что-то неразборчивое у себя в горле. — Значит, мальчика ты везешь в Коноху. Слова, сорвавшиеся с губ, прозвучали острее, чем она предполагала. Рот Обито сжался в тонкую линию. Он не вздрогнул, но его молчание признавало больше, чем он хотел бы выдать. — Ты ведь понимаешь, он не пойдет тихо, — сказала Цунаде, не торжествуя, а скорее констатируя факт. — Он будет сопротивляться. — Именно поэтому мне нужно знать, — пробормотал Обито и, наконец, наклонился вперед, сцепив пальцы вокруг остывающей керамики. Его взгляд пригвоздил ее к месту, лишенный тепла, тверже стали. — Если мне придется тащить его обратно, ты позаботишься о девчонке? Цунаде поставила свою кружку на стол с нарочитым стуком. — Не надо вешать на меня лишнюю ношу. Я ни разу не говорила, что буду ее тренировать. Я согласилась снять печать, и точка. Голос Обито был тихим, но каждый звук отдавался эхом. — Сколько времени тебе понадобится? Цунаде выдохнула, и звук получился больше похожим на рык, чем на вздох. Ее большой палец несколько раз провел по ободку кружки, прежде чем она вновь водрузила ее на стол с нарочитой тяжестью. — Я могла бы сделать это и сегодня. Но девчонка работает на одних инстинктах — бак пуст. Если ты действительно хочешь, чтобы она выжила, начинать нужно не с дзюцу. Начни с тела. Нормальная еда. Полноценный отдых. Пока ты пытаешься завести полуголодный двигатель на одних искрах. Недовольная гримаса промелькнула на лице Обито. Почти не заметная, но достаточная, чтобы Цунаде уловила ее. — Мм. А что насчет мальчика? Он нахмурился. — Что с ним не так? — Мне нужно знать, на какой стороне клинка он стоит, — отчеканила она каждое слово, словно высекая их из камня. — Если я сниму эту печать, он либо станет тем якорем, что удержит ее на месте, либо уберется к чертям подальше, прежде чем своими выходками превратит мои руки в топливо для костра. Я не позволю его юношескому гневу погубить плоды моих усилий. Тишина, последовавшая за этими словами, не расползлась, а свернулась тугой пружиной. Напряженная. Тяжелая. Даже отдаленный звон колокольчиков затих, словно воздух, затаив дыхание, знал, что лучше не двигаться. Челюсть Обито судорожно сжалась. — …Не имеет значения, что думаю я. У него не будет выбора. Ее глаза сузились, превратившись в узкие щелочки. — Ты сможешь удерживать его, если он выйдет из-под контроля? Челюсть Обито еще раз дернулась, но слова так и не сорвались с губ. На мгновение его взгляд вновь упал на кружку в его руке, словно осадок мог содержать ответ. Но нет. Тишина растянулась, пропитанная той честностью, которую он не хотел признавать вслух. И когда он, наконец, заговорил, его голос был едва слышен. — Только не сделав хуже. Вот она. Уродливая правда, выложенная на стол, горькая, как кофе, допитый до дна. Уголок рта Цунаде дрогнул — не улыбка, но и не презрение. — Конечно. Вашему роду всегда удается сделать все… до чертиков сложным. В ее голосе сквозила острота, несущая годы презрения, упакованные в одно-единственное слово. Сложно. Не сильно. Не благородно. Не трагично. Просто грязно. Всегда грязно. Воздух на кухне сгустился вокруг него, давя на окна, на дверные косяки, и даже на тишину снаружи. Обито не возразил. Он не встал со стула. Затем Цунаде наклонила голову и прищурилась. — Тогда я не буду этого делать в его присутствии. Ответ Обито прозвучал слишком быстро, словно он мечтал как можно скорее отделаться от этого. — Что ты имеешь в виду? Страх зашевелился в его голосе. Он переменился в кресле, плечи напряглись, словно сам воздух стал непомерно тяжелым. — Уверяю тебя, это не будет красиво, Обито. Уголок его рта нервно дернулся, и впервые за это утро на его лице проступила тень потери контроля. — Но ты ведь можешь сделать это, не убив ее? Можешь? Цунаде не моргнула. — Никаких гарантий. Последовавшая за этим тишина затянулась. Настолько, что рука Обито сжалась вокруг кружки до побелевших костяшек, дерево стула застонало под его весом. Он смотрел вниз, челюсть судорожно сжата, но в его глазах читалась правда — слишком яркая, слишком хорошо осознающая, что потащит за собой труп. Не только для Сакуры. Для Саске. Для Конохи. Для всех, кто будет вынужден наблюдать последствия. — Чёрт, — прошептал он, скорее констатируя факт, нежели бранясь. Слово сорвалось с губ, болезненное и кровоточащее, словно содрали старую рану. Он помедлил. Затем произнес, с не свойственной ему человечностью: — Просто скажи, что она выживет. Цунаде осталась невозмутима, взгляд её был тверд. — Если в ней есть хотя бы половина той упрямой воли, которую она демонстрирует, она выживет. Её слова прозвучали, как тихий вздох в затхлой комнате. Обито едва заметно выдохнул, плечи его чуть расслабились. Недостаточно, чтобы позволить себе передышку, но достаточно, чтобы продолжать действовать. Он видел Цунаде за работой. Знал, на что способны её руки. Если кто и мог вырезать эту печать и сохранить ей жизнь, то это была она. Но Цунаде не спешила вселять надежду. — Возможно, она больше никогда не сможет использовать чакру, — произнесла она ровным голосом. — Возможно, никогда. Обито не ответил сразу. Лишь кончики его пальцев легонько постучали по краю кружки, едва слышно, как робкая мысль, которую он не решался озвучить. Затем он резко выдохнул сквозь нос. — Я займусь им, — наконец произнес он. В его голосе не было уверенности, лишь тягостное осознание долга, который он должен исполнить, но всей душой ненавидит. Его взгляд был прикован к текстуре стола. — У меня хватит чакры, чтобы вернуть его. Возможно, завтра. Выслеживание истощило меня сильнее, чем я предполагал. Он не стал вдаваться в подробности. В этом не было необходимости. В напряженной линии его плеч, в пробивающейся седине на висках, в усталости, что осела на нем, словно пыль, — во всем этом читалось больше, чем в словах. Цунаде не стала настаивать. Лишь спросила: — А потом? — Я вернусь за Харуно, — ответил Обито. — Убежусь, что нас никто не прервет. Цунаде изучала его, оценивая теперь не из сомнения, а из суровой реальности. — Справедливо. Он едва заметно кивнул. Не в знак согласия, а в знак принятия. Как делают люди, когда земля уходит из-под ног, и остается лишь осознать неминуемое падение. Затем Цунаде слегка наклонилась вперед, опираясь локтями о стол. Голос ее звучал небрежно, но слова несли в себе тяжесть. — И как ты собираешься его убедить? Обито поднял глаза. В его взгляде не читалось ничего. — Я не собираюсь его убеждать. И внезапно, груз ответственности переместился. Он произнес это без злобы, без яда. Лишь неизбежность — звук человека, хладнокровно принимающего необходимое решение. Для Саске выбора не было, и Обито не собирался ему его предоставлять. Но решение должно быть принято. Цунаде не стала уточнять, что он имеет в виду. Она поняла. Она просто откинулась на спинку стула и взяла свою пустую кружку. — Тогда удачи, — сказала она. Но в её голосе не было ни надежды, ни участия. В её голосе слышалось лишь знание того, что ему понадобится нечто большее, чем просто удача. Солнце палило нещадно, когда Цунаде наконец решилась выйти наружу. Ветер был слабым, хрупким, несущим горький запах гари. Жар обволакивал все вокруг, но сильнее всего солнце обжигало там, где встречалось с руинами: почерневшие бревна, расколотый камень, зловещие очертания обугленных останков. На этом фоне она и стояла. Темная ткань её кимоно колыхалась от легкого дуновения ветра, едва уловимо отражая свет. Пряди ее волос, еще влажные на концах, медленно поднимались, когда ветер проносился мимо. Но она не двигалась. В этом не было нужды. Позади послышались шаги — размеренные, легкие. Обито подошел и встал за ее спиной, устремив взгляд на то же самое опустошение. Молчание нависло над ними, густое и тягучее. Пепел, словно мертвое дыхание, скользил по земле. Обожженное дерево покосилось набок, его скелетообразные ветви скрючились и оплавились. Ветер чуть усилился, делая тишину еще более звенящей. — Могло быть и хуже, — наконец произнес Обито. Цунаде наклонила голову. — Это то, как мы это называем? Он промолчал. Они стояли в этом — в обломках, в памяти о том, что сотворил Саске. Но она не ненавидела его. По крайней мере, не совсем. Цунаде не верила в бессмысленнную трату эмоций на то, чему нельзя помочь. Но где-то глубоко в её груди, под старыми переломами и свежим цинизмом, она нашла место, чтобы отдать должное — тому темному, разрушительному, что вырвалось наружу из-за его горя. Это не было безрассудством. Нет, отнюдь. Это было благоговейно. И от этого становилось только хуже. Она сошла с веранды. Обито остался стоять позади, наблюдая за ней. В ее движениях не было ни грамма церемонности. Только тихая уверенность, когда она ступала по потрескавшейся земле, пробираясь сквозь тлеющие корни и полуразрушенный камень. Достигнув центра поляны, где огонь бушевал с особой яростью, где земля раскололась бледным кольцом обнаженной почвы и обожженных прожилок, она остановилась. И медленно опустилась на колени. Без грации, без колебаний — просто с тяжестью. Земля не ответила ей сразу. Она ждала. Цунаде прижала ладонь к земле. Кожа к пеплу. Пепел к костяшкам. Ветер закружился вокруг нее, создавая невидимый вихрь. Ее чакра не пульсировала, она просачивалась в землю. Давление опустилось вниз, плотное и живое. Не светящееся, не показное, а ощутимое. Такая чакра, что заставляла животных замирать, насекомых — умолкать. Такая чакра, что заставила даже невозмутимого и непроницаемого Обито слегка прищурить глаза. Потому что он чувствовал это. Момент, когда земля вспомнила, какой она должна быть. Из ее руки тепло излилось в израненный ландшафт. Оно распространялось не вспышками, а корнями, нитями, медленными прожилками, проникающими глубоко в потрескавшуюся грязь. Воздух дрогнул. Пепел поднялся, не яростно, но с какой-то скрытой целью. Подхваченный медленной, восходящей спиралью, словно дым от благовоний, словно что-то священное, стремящееся вернуться на небеса. Цунаде не шевелилась. Ее глаза были закрыты. Одна рука по-прежнему прижата к земле, другая свободно лежала на колене. Она казалась воплощением древней силы, женщиной, чья кровь проливалась лишь ради самой земли. Обито тихо выдохнул. И ветер усилился, втягиваясь внутрь, направленный и сконцентрированный. Пепел закружился вокруг нее расширяющимися кругами, поднимаясь в небо и сгорая дотла от жара ее чакры. И под ее ладонью, едва заметно, грязь потемнела. Сначала это изменение было почти неуловимым, просто смещение коричневого, поглощающего серый. Затем из земли стали пробиваться самые маленькие побеги — тонкие зеленые спирали, словно шепот надежды. Мох. Корни. Вдох. Пульс. Жизнь. Не взрыв красок. Не чудо, но решение. Земля, отважившаяся на второе рождение. Цунаде распахнула веки. Золотистый отблеск солнца играл в глубине ее зрачков, расширенных и жадных до света. Воздух вокруг истончался, дрожал от невидимой, но ощутимой мощи контроля. Ни тени улыбки. Ни единого слова. Лишь непоколебимое равновесие — поток жизненной силы, направленный туда, где мир уже поставил крест. И лес отозвался. Обито сделал медленный шаг вперед. Не дрогнув лицом, он опустил руки, до этого скрещенные на груди, позволив им свободно повиснуть вдоль тела. — Не думал, что доведется увидеть это снова, — проронил он. Цунаде не удостоила его взглядом. — И не увидишь, — отрезала она. Воздух трепетал, пронизанный гулом, что резонировал скорее с кожей, чем с барабанными перепонками. Чакра — не дикая, не насильственная, но плотная, густая, как нечто допотопное, не поддающееся названию и слишком священное для слов. Она разливалась по поляне, как жар от древнего очага, как отголосок памяти, как предвестник бури в каплях первого дождя. Цунаде стояла недвижно, продолжая питать землю, плененная в этом медленном, неумолимом даре чакры, шепчущем: Ты не мертва, пока я не скажу обратное. Обито смолчал. Слова были излишни. За их спинами что-то нарушило тишину. Скрипнула древесина. Распахнулась дверь. Неспешно. Без колебаний. Лишь достаточно медленно, чтобы казалось, будто вселенная перестраивает свой ход под этот ритм. Первой вышла Сакура. Босые ступни неслышно ступали по земле. Сонная истома еще не покинула её. Одна рука судорожно сжимала край кимоно, другая, словно ища опору, ухватилась за косяк двери, словно она не была уверена, реален ли еще мир, в котором она проснулась. Волосы, собранные в небрежный полупучок, еще хранили следы спутанных сном прядей. Нежный изгиб шеи сладко манил, отмеченный запахом рубашки Саске. В ее взгляде сквозила беззащитность: широко распахнутые глаза, чуть приоткрытые губы, что-то сырое и невинное цеплялось за края усталости. Она подняла взгляд. И увидела. Пепел, взмывающий ввысь спиралями. Зелень, возвращающая себе утраченные позиции. Свет, сгущающийся в воздухе, словно что-то святое и почти забытое. Цунаде, неподвижная в центре всего этого, ее рука, прижатая к земле, словно печать. Сакура молчала. Не двигалась. Лишь шагнула чуть дальше, навстречу солнцу, теплу, туда, где чакра все еще бурлила, словно дыхание, пойманное между двумя ударами сердца. Вслед за ней появился Саске. Медленнее. Выше. Скрытый в тени. Подбородок еще хранил мягкость сна, но глаза… Алые. Не полностью. Просто… открытые. Шаринган, пробужденный не угрозой, а близостью — чистым напором чакры Цунаде, поющей сквозь землю как второй пульс. Он ничего не сказал, лишь скользнул взглядом по полю: по Цунаде, по вздымающемуся пеплу, по возвращающемуся мху, по робкому дыханию зелени, обвивающему обугленные корни. Он остановился позади Сакуры, достаточно близко, чтобы она чувствовала его тепло за спиной. Слов не требовалось. Пальцы Сакуры судорожно сжали ткань кимоно. Легкий ветер подхватил несколько прядей волос, невесомо коснувшись ее шеи. Она не отмахнулась. Она смотрела на игру света на плечах Цунаде, на то, как земля переставала походить на руины, становясь воплощением возрождения, на то, как старая женщина стояла не как статуя, но как стихия, решающая, когда буря отступит. Саске не смотрел на нее. Но его пальцы дернулись у бедра. Лишь раз. Словно в нем встрепенулось что-то, что дремало годами. Что-то древнее, благоговейное. Чакра в воздухе снова сгустилась, лишь на краткий миг. Достаточно, чтобы сжать легкие, напомнить им, что они шиноби, что это сила, которую большинство никогда не увидит, и лишь единицы смогут постичь. Горло Сакуры судорожно сжалось. — Она исцеляет это, — прошептала она. И Саске, тихо отозвавшись у нее за спиной, промолвил лишь: — Да. Потому что иного объяснения не существовало. Не было иного имени для того, что происходило у них на глазах. Просто Цунаде. Одна ладонь на земле. И мир, внимающий её воле. Затем Сакура повернула голову — медленно, словно любое резкое движение могло разрушить хрупкость момента. Она посмотрела на него. И на мгновение позабыла, ради чего они здесь. Саске стоял прямо за ней, озаренный солнцем, которое выхватывало края его волос, подчеркивая линию челюсти, заставляя алый цвет в его глазах гореть, как стекло над раскалёнными углями. Но в его взгляде не было ни жара, ни угрозы. Он казался уставшим. И юным. И прекрасным. Если бы не малиновое мерцание Шарингана, всё еще обрамляющее его взгляд, он мог бы сойти за человека, все еще блуждающего в лабиринтах сна. Его волосы растрепались, ворот расстегнут, губы сжаты в тонкую линию. Он больше не смотрел на Цунаде — всё его внимание было сосредоточено на ней. На взгляде, от которого щемило в груди. Она не думала. Не должна была. — Я хочу научиться делать это, — прошептала она. Ее голос был тих, но тверд. Просто благоговейный. Он окинул ее взглядом сверху вниз, чакра в воздухе странно подсвечивала его ресницы, алые глаза медленно гасли, словно нехотя. И тут его рука поднялась. Грубые, мозолистые пальцы сомкнулись вокруг ее бедра. Тепло. Крепко. Ровно настолько, чтобы заземлить ее, сказать: Я услышал тебя, не произнеся ни слова. — Если ты этого хочешь, ты это возьмешь, — произнес он. Не обещание. Не утешение. Просто факт, оброненный так, словно он всегда ждал, чтобы быть произнесенным. И, Господи, что-то было в этом. В том, как он это сказал — сталь, закаленная под дыханием. Взгляд, пронзающий насквозь. Этого было достаточно, чтобы вызвать у нее улыбку — невольную и тихую, но непоколебимо настоящую. Она повернулась обратно к полю, к невозможному, исцеляющему себя чуду: мох, пробивающийся сквозь раздробленный камень, пепел, распускающийся в воздухе, словно дым, научившийся грации. Она просто смотрела, взгляд устремлен вперед, дыхание ровное. Но каждый нерв в ее теле был запутан вокруг него. Саске держал её за бедро. Рука лежала неподвижно, твердо, с деланной, почти оскорбительной небрежностью. А Сакура… Её сердце все еще спотыкалось, пропуская удары — отголоски прошлой ночи, привкус этого утра, смелость вопроса, заданного Цунаде без единого дрогнувшего взгляда. Сакура не могла отделаться от этого ощущения. Не от чакры, вибрирующей в воздухе. Не от веса чуда, сотворенного Цунаде. От его руки. От того, как она покоилась на ней, словно там ей и место. От жгучего соприкосновения кожи с его ладонью сквозь тонкую ткань. От предчувствия, пронзающего её до костей, — нового. Они никогда не спали так, не дышали так, не горели так, но все равно стояли на грани пламени, боясь обжечься. Она не могла выкинуть из головы мысль о том, как близко они были. Его грудь — напротив её груди. Её рука — под его рубашкой. Саке, оставивший после себя сухой привкус на языке. И мучительная тишина между ними, казавшаяся то невыносимой, то блаженной, то и тем, и другим одновременно. Пальцы Сакуры шевельнулись — едва заметно, но с несгибаемым желанием. Она опустила руку, переплетая мизинец с краем его ладони. Провела подушечкой пальца по внутренней стороне его большого пальца. Не случайно. Он не отстранился. Но Сакура почувствовала, как нарушился ритм его дыхания. Мимолетная заминка, словно его легкие замерли на секунду, решая, как реагировать. Она легко коснулась тыльной стороны его руки — почти невесомо. Её кончики пальцев помнили каждую косточку, но сейчас это прикосновение ощущалось иначе. Как прикосновение к чему-то священному и обреченному. Её голос был тихим, почти неслышным. — Мы ведь ничего не делали прошлой ночью… да? Пауза. Затем: — Нет. В его голосе не было уверенности. Она не отрывала взгляда от горизонта — от зелени, пробивающейся сквозь пепел, от пара, поднимающегося от земли, от силы Цунаде, молчаливо преображающей мир. Но её рука не двигалась. Она чувствовала себя каждой клеточкой тела — трепет в бёдрах, пульс в животе, напряжение за рёбрами, не отпускающее с прошлой ночи. — Я всё еще хочу, — выдохнула она. И боги, она не хотела говорить это так — но слова сорвались с губ именно так. Тихо. С надрывом. Честно. Саске не ответил, не вслух. Но воздух вокруг них изменился. Сгустился. Словно чакра исказила ветер. Словно гравитация вспомнила о них. Она чувствовала, как напряглись его пальцы на её бедре — словно он хотел притянуть её к себе, но не знал, что произойдет, если он это сделает. Он снова вдохнул. Неглубоко. Так дышат, когда во рту застряло что-то острое, и пытаются не истечь кровью. Его рука осталась на её бедре. Её — на его. Никто не двигался. Но пространство между ними пульсировало напряжением. Словно стоять слишком близко к фитилю, который еще не зажгли, но который жаждет огня. И все же они смотрели, как работает Цунаде. Смотрели, как зелень вырывается из руин. Смотрели, как пепел поднимается ввысь, словно дым из уст чего-то божественного. Стремясь к преображению, как и они сами. Кожа Сакуры горела от этой мысли. От этой тянущей боли, заставляющей её пальцы дрожать от желания. Не действия. Разрешения. Освобождения. Она чувствовала его тепло сквозь тонкую ткань кимоно. Чувствовала, как его большой палец едва заметно скользит по её талии. Чувствовала эхо той кровати, все еще зацепившееся за её мышцы, словно её тело не осознало, что они так ничего и не закончили. Словно её завели во сне и тишине, и теперь вся её грудь гудела от статического электричества. И где-то глубоко внутри — под пеленой воспоминаний, благоговения и боли — Сакура понимала: Они не смогут продержаться долго на этой грани. Не так. Не кожа к коже, дыхание к дыханию, притворяясь, что не знают, что творят. Обязательно что-то сломается — что-то святое, что-то их личное, что-то, что уже никогда не будет прежним. И, боги… Она не знала, хотела ли она этого. Или ей отчаянно нужно, чтобы это произошло.