О пепле и дыме

Обито избегал его взгляда весь день. Это ускользало от внимания. Сперва. Он всё так же сыпал шутками, прислонялся к дверным косякам с небрежной грацией, будто был рождён для этого, бросал камешки в кострище привычным взмахом кисти. Но его глаза ни разу не встретились с глазами Саске. По-настоящему. Всякий раз, когда их взгляды почти соприкасались, происходил едва уловимый сдвиг — слишком тонкий для большинства, но не для него. Обито моргал чересчур медленно, почесывал подбородок, едва заметно наклонял голову, нарушая зрительный контакт. Саске уловил это, когда помогал Цунаде нести ведро воды из задней части дома, и поймал взгляд Обито сквозь полузакрытое окно. Тот опирался на перила веранды. Лицом к холмам. Застыл. Просто неподвижно. Неподвижность не сулила ничего хорошего. Особенно, когда дело касалось Обито. Небо наливалось багровыми синяками — мягкий аметист сменялся индиго, медленное погружение в ночь, когда холод вновь начал выползать из-под земли, просачиваясь сквозь деревья, словно лес возвращал себе дыхание. Снаружи воздух стал колким, цеплялся за лодыжки и проскальзывал под дверные щели. Но внутри было тепло. Во многом благодаря ей. Сакура сидела на полу, одна нога вытянута, другая согнута в колене, спиной прислонившись к стене, словно занимала здесь своё законное место. На ней снова была его рубашка — та тёмная, что валялась у подножия кровати этим утром. Она свободно ниспадала до бёдер, собиралась складками на локтях, воротник немного растянулся там, где она натянула его на влажные волосы. Но рубашка больше не казалась его. Особенно когда слегка обтягивала её рёбра. Подчёркивала изгиб плеча, обнажая нежный изгиб шеи в той полубеспечной, безмятежной манере, в которой она двигалась, когда думала, что никто не смотрит. Но он смотрел. Слишком жадно. Слишком долго. Достаточно долго, чтобы пересчитать капельки, всё ещё прятавшиеся за её ухом. Достаточно долго, чтобы забыть, что он собирался сказать. Казалось, она не возражала. Уже несколько дней. И его плечо — его плечо — все ещё слабо горело там, где она невесомо коснулась его губами сквозь ткань этим утром. Теперь это было что-то общее. Невысказанное. Несокрытое. То, что позволяло ей сидеть так близко и непринуждённо опираться на его бедро, когда она тянулась за ложкой. То, что позволяло его руке покоиться на её пояснице, когда они расходились, словно она всегда знала её форму. Словно не было причин отстраняться. Он не заметил, как мир вокруг него изменился. Цунаде хмыкнула, сидя за угловым столом и щурясь на исписанные листы. — Я сказала — если она собирается выжить в этом переполохе, — она должна питаться получше, чем этой жалкой пародией, которую вы двое называете едой, — отрезала она, а затем ткнула пальцем в миску Сакуры. — Доедай. И спать. Крепко. Я серьёзно. Сакура без пререканий подняла палочки, сдерживая улыбку. — Есть, мэм. Цунаде фыркнула. — Не надо мне твоего «мэм». Ты ещё недостаточно очаровательна, чтобы тебе это простили. Саске наблюдал за ней краем глаза. За тем, как едва порозовели её щёки от этих слов. Как она не ощетинилась. Не съёжилась. Ей не нужно было. Теперь в ней чувствовался вес. Сила в её осанке, даже когда она смягчалась. Он не знал, как она будет выглядеть, когда обретёт себя, но это ощущалось как начало. Она была укоренена. Присутствовала. И опаснее любого в этой комнате, включая его самого. Ему это нравилось. Он ненавидел, как сильно ему это нравилось. И она знала. Разумеется, знала. Во время ужина она не раз ловила его взгляд и не отводила глаз. Даже когда Цунаде обзывала её упрямой. Даже когда Обито острил насчёт медиков и гордости. Её палочки замирали в воздухе, уголки рта приподнимались в едва заметной усмешке. И её взгляд — медленный, намеренный — скользил обратно к нему. Они ничего не говорили. Никогда не говорили. И все же между ними установилось нечто в этой тишине. Что-то, не подлежащее обсуждению. Знание. Разрешение. Остальные продолжали говорить. Разговор то затихал, то разгорался вновь. Но Саске не слышал ничего. Только звук её дыхания, когда она смеялась. Только вес её бедра, непринуждённо прижатого к его под низким столом. Всё уже было решено. Не стало сюрпризом, когда он встретил её в гостевой комнате несколько минут спустя. Никаких оправданий. Никакой неловкости. Он просто вошел и закрыл за собой дверь, словно она всегда была его. Сакура стояла у окна, старая бумажная ширма была слегка приоткрыта, впуская ночной воздух. Она стояла к нему спиной, но не вздрогнула, услышав его — даже не обернулась через плечо. Просто стояла там, босая на татами, перенеся вес тела на одну ногу. Подол его рубашки касался её бедра. Он наблюдал за ней мгновение. За изгибом её спины. За напряжением в её руках. За тем, как слегка наклонена её голова, будто ждала, что он сделает первый шаг, — очертания веера его клана слабо виднелись между её лопатками. Не имело значения, что Обито что-то скрывает. Не имело значения, что воздух вокруг хижины казался каким-то странным — словно чакра, слишком долго пробывшая в чужих руках, или напряжённое затишье перед тем, как лопнет тетива. Всё это не имело значения. Не сейчас. Всё, что имело значение, это она. Босая. Неподвижная. Окутанная им. Саске медленно шагнул к ней, не заботясь о том, чтобы смягчить звук своих шагов. Она не обернулась. Не вздрогнула. Просто позволила своему весу слегка сместиться, словно была готова покориться. Его рука скользнула вокруг её талии — медленно, уверенно — пока его пальцы не проскользнули к округлости её живота и не раскинулись на нём. Немного собственнически. Его грудь плотно прижалась к её спине, его тепло обволакивало Сакуру, словно вторая кожа. Ткань рубашки натянулась на её рёбрах, где он охватил её, слегка притягивая к себе. Она издала вздох — едва слышный, но резкий — и откинулась на него, ровно настолько, чтобы наклонить шею, ровно настолько, чтобы открыть ему доступ. Он склонил голову. Поцеловал её в шею, чуть ниже уха. Её рука поднялась и накрыла его запястье, не отталкивая его, а просто удерживая. Скорее напоминая. — Ты смотришь на меня так с самого утра, — прошептала она. Её голос был низким. Обточенным временем. Усталым, но таящим в себе опасность. Словно каждая её мысль была заточена в сталь уверенности. Саске не ответил. Лишь опустил свои губы, припечатывая еще один поцелуй под её челюстью. Открытый, жаркий, полный намерения. Потом его рука скользнула вверх — пальцы коснулись края её горла, медленно, словно крадучись, потянулись вдоль линии кожи, будто он желал запомнить каждый изгиб, каждую трещинку. Он обхватил её подбородок, большим пальцем с обжигающей нежностью наклоняя её лицо к себе. Никакого насилия. Лишь захват, не позволяющий смотреть никуда, кроме как в его глаза. Снаружи скрипнула половица. Приглушенные бумажными стенами голоса поднимались и опадали в неясном разговоре. Обито, возможно. А затем Цунаде, её голос резал воздух короткими, отрывистыми фразами. Сакура замерла, дыхание оборвалось. Саске было всё равно. И когда он вновь склонился к ней, в его движениях не было ни тени спешки. Их губы застыли в дюйме друг от друга — чуть приоткрытые. Один общий вдох на двоих. Может быть, два. И затем он поцеловал её. Медленно. Как будто этот поцелуй принадлежал им двоим по праву рождения. Его губы коснулись её с тягучим давлением, нежно размыкаясь — ровно настолько, чтобы захватить её нижнюю губу между своими, слегка потянуть, отстраняясь, а затем возвращаясь, глубже. Его язык коснулся её — легко, намеренно, скорее лаская, чем целуя. Большой палец вычерчивал медленные круги на её скуле, а другая рука напряглась на её талии, пальцы сжались сквозь ткань, словно якорь, удерживая её здесь, заявляя о своих правах. Она издала тихий звук где-то глубоко в горле — едва слышное мычание, но оно вибрировало в воздухе между ними. Медленно повернулась в его объятиях, пока не оказалась лицом к лицу. Её грудь коснулась его, мягкая и теплая, и её пальцы судорожно сжались на его рубашке. Ладонь Саске легла на её затылок. Их губы слились, как будто сама судьба велела им быть вместе. Когда он отстранился, между ними оставалось лишь расстояние одного вдоха. Его рука всё еще держала её лицо. Глаза горели тьмой. Она не открывала своих. Вместо этого выпустила вздох, который почти сошёл за смешок — низкий, ошеломленный, вырвавшийся откуда-то из самой глубины её души. — Что ж, — пробормотала она, голос всё еще хрипел от поцелуя, — по крайней мере, если я и умру через несколько дней, мне было что вспомнить. Левая рука Саске сильнее сжала её талию. Он не двигался, не говорил, но что-то в воздухе изменилось — неуловимо. Словно потоки чакры переменили своё направление. Словно жар его тела, опаляющий её кожу, перестал быть просто теплом, а превратился в предостережение. — Не шути так. Его голос был тихим. Не жёстким. Но окончательным. И когда она открыла глаза — Боже. Эта зелень. Она ударила его, как цунами. Несправедливо. Ярко. Непоколебимо, в отличие от него самого. Комната казалась тесной, когда она смотрела на него так. Тише. Острее. Словно она видела его насквозь — и всё равно выбирала его. Она не отвела взгляда. И не улыбнулась снова. Просто позволила тишине плестись между ними тонкой нитью, которую ни один из них не решался оборвать. Тепло его руки всё еще горело на её лице. Её пальцы, все еще свернутые на его рубашке, жгли кожу. И всё это начинало покалывать тем странным образом, когда ты чувствуешь — просто чувствуешь — что вот-вот наступит конец. — Я серьезно, — сказал он, теперь мягче, словно жар сгорел, оставив лишь тяжесть. Она кивнула, едва заметно. Кончик её носа коснулся его. — Я знаю. Её большой палец рассеянно скользнул по краю пуговицы на его груди. Словно ей нужно было чем-то занять руки. Чем-то, что вернуло бы её в реальность. — Я не это имела в виду, — сказала она. — Насчет смерти. Я просто… — Она замолчала. Опустила взгляд. — …Немного нервничаю, наверное. Её голос дрогнул, словно это не должно было быть сказано вслух. Саске смотрел на неё. И на мгновение время замерло — тяжесть, знание, тень чего-то слишком огромного, чтобы выразить словами, повисли в воздухе. Его взгляд упал на её губы. Замер. Большой палец медленно, намеренно провел прямо под её губой, словно искал место, куда можно было бы спрятать это чувство, не произнося его вслух. Он ничего не сказал. Просто наклонился и снова поцеловал её. Но в этот раз — в поцелуе не было страсти. Только бегство. Тепло. Медлительность. Дыхание, сплетающееся с дыханием. Поцелуй, который дарят, когда тело отказывается находить объяснения. Когда губы двигаются, потому что слова слишком опасны. Когда ты подразумеваешь что-то, но не признаешь этого вслух. Его губы вновь уговорили её открыться, едва-едва. Он провел языком по внутренней стороне её рта, медленно и точно. Она подалась ему — но не полностью. Её тело напряглось, лишь слегка, и это напряжение манило его. Тепло опалило его позвоночник. Скользнуло вперед. Распространилось. Она снова открыла глаза — эти невозможные зеленые глаза — и посмотрела на него, словно уже проникла в его мысли, вытаскивая их одну за другой. Это сломило его. Не потому, что она видела его насквозь. А потому, что она не отвела взгляд, даже когда это сделала. Её ладонь прижалась к его груди, прямо над сердцем. Она не толкала. Просто оставила её там. Тепло к теплу. — Думаю, эта твоя версия, возможно, моя любимая, — прошептала она. Саске сглотнул, его челюсть дернулась. Его взгляд снова упал на её губы. Он не ответил сразу. Вместо этого наклонил голову и поцеловал её в шею. Открытым ртом. Горячо. Его губы медленно прошлись по её коже, прежде чем он заговорил: — Та, в которой я схожу с ума? Его голос прозвучал тише, чем он хотел. Ближе к признанию. Ближе к правде. Она слегка повернула голову, открывая ему больше своей шеи. Позволяя его дыханию скользить по коже, которая казалась слишком тонкой, чтобы выдержать это. — Нет, — прошептала она, её дыхание коснулось его лица. — Просто та, что ничего не скрывает. Это не должно было его сломить. Но сломило. Он едва слышно цокнул языком о её шею, словно этот звук мог скрыть то, как его тело отреагировало на её слова. Словно он мог удержать нить от обрыва. И затем он снова овладел её губами. Несмотря на тишину, несмотря на медлительность их движений, в воздухе не было спокойствия. Только потребность — обжигающая, свернувшаяся клубком, рвущаяся наружу. Саске отступал к стене, шаг за шагом, пока её спина не коснулась дерева и её руки не обвились вокруг его шеи. Её пальцы судорожно вцепились в его волосы в тот самый момент, когда его губы вновь нашли её горло — раскрытые, жадные — он дышал на неё, словно собирался утащить их обоих на самое дно. Потом его рука ускользнула под подол её рубашки — его рубашки — и поползла вверх по её боку, очерчивая рёбра, словно запоминая форму. Ткань приподнялась, обнажая кожу, которой его костяшки не могли перестать касаться. Её ноги слегка раздвинулись, ровно настолько, чтобы прижать его ближе. Он вписался туда, словно был рождён для этого. Она трепетно льнула к нему всем своим существом. Дыхание её прерывалось, когда его губы касались изгиба под её челюстью. Бедра подались навстречу его бедрам, едва заметно, медленно, но этот позыв было невозможно проигнорировать. Это сбивало с толку, это неотступное влечение её тела. Она казалась полуобнаженной в его руках, но всё ещё недостаточно близкой. Она прошептала его имя — лишь однажды — и в этом звуке сквозила капитуляция. Он был на грани срыва. Почти… Как вдруг — Стук. Два коротких удара. Ни с чем не сравнимый звук костяшек пальцев о дерево. — Саске. Голос Обито. Не громкий. Не требующий немедленного ответа. Но близкий. Слишком близкий. Сакура застыла. Саске тоже, но лишь на мгновение. Его челюсть напряглась. Его дыхание жгло ключицу. И рука, всё ещё скользившая под её рубашкой, крепче прижалась к её талии, словно его тело отказывалось осознавать вторжение. Словно оно противилось расставанию. Ещё один стук. На этот раз настойчивее. — У нас работа, — произнёс Обито. — Пошли. Саске не ответил. Он лишь склонил голову и одарил её последним поцелуем — медленным, глубоким, в то место, где шея переходит в плечо. Прощание, которое он отказывался признавать. Когда он отстранился, её рука непроизвольно потянулась к нему. Пальцы скользнули сквозь пряди его волос, откидывая их со лба, словно она стремилась запечатлеть его лицо в памяти. Большой палец задержался на виске. Она слегка прикусила губу, будто не собиралась произносить это вслух, но добавила, тихо, но без нежности: — Если ты вернёшься не точно таким, я подам жалобу. Его взгляд тяжело опустился на неё. Обжигающий. Непроницаемый. Но он не уступил. Лишь шумно выдохнул сквозь нос и пробормотал: — Просто дай мне узнать, какого дьявола ему нужно. Затем, наконец, отступил. Но его руки не отпускали её кожу до последней секунды. И когда дверь за ним закрылась, щёлкнув замком, он почувствовал, как воздух снова наполнил его лёгкие. — Не сейчас, — сказал Обито. Саске не стал расспрашивать. Не обернулся. Просто последовал за Обито вглубь леса, его пальцы всё ещё сгибались, будто пытаясь воссоздать её очертания. Холод обрушился на него после жара комнаты — пронзительный, обжигающий шею и горло. Он не вздрогнул. Позволил холоду сковать его. Обито молчал. Шёл впереди, засунув руки в карманы, как всегда, его дыхание было видно в лунном свете. Небо было стальным, низким и тяжёлым, отбрасывая бледный свет, в котором всё казалось выцветшим, кроме крови, всё ещё алевшей на губах Саске. Они не произнесли ни слова, пока хижина не скрылась из виду. — Южная линия снова свободна, — пробормотал Обито, перешагивая через полусгнившее бревно. — Может, кабаны. Или городские мальчишки, пытающиеся пробраться на хребет. — Ты мог проверить это сам. Голос Обито не изменился. — Да. — Тогда какого чёрта я здесь делаю? Это заставило его остановиться. Обито замер возле ствола, поросшего мхом, его пальцы коснулись тонкой нити печати-ловушки, скрытой в кустах. Он присел, словно никуда не спешил. Словно ждал этого момента весь день. — Просто скажи, что ты хочешь сказать, — произнёс Саске тише. Обито не стал отрицать. Лишь бросил взгляд через плечо, быстрый, острый. — Цунаде выдвинула условия. Сердце Саске замерло. — Какие условия? Обито встал. Отряхнул руки. Посмотрел на него прямо. — Она не станет этого делать в твоём присутствии. Саске моргнул. Раз. Затем снова. — Ты шутишь. Обито не сдвинулся с места. — Она не верит, что ты сможешь сдержаться. Слова прозвучали слишком чётко. Слишком отрепетировано. Словно он повторял их в голове весь день, пытаясь найти версию, которая причинила бы меньше боли. Не получилось. Челюсть Саске сжалась. — Значит, она думает, что я потеряю контроль? Обито промолчал. Ему не нужно было отвечать. Лес вокруг них всё ещё слабо пах чакрой Саске — жжёным озоном и чем-то более резким, металлическим, словно молния, слишком долго сжатая в кулаке. Деревья, возможно, снова стояли прямо, земля больше не была опалена, но воздух помнил. Даже под исцеляющим прикосновением Цунаде в ветвях чувствовалось напряжение, тишина между птичьими песнями, словно сами леса не совсем простили его. Словно они ждали, не сломается ли он снова. Плечи Саске напряглись, чакра расцвела прямо под кожей, вырываясь наружу, словно ища, во что можно ударить. — Ты сказал ей, что я буду проблемой. — Нет, — отрезал Обито. — Она решила это сама. — И ты согласился. — Я не стал спорить. Это сработало. Голос Саске опустился до чего-то более тёмного. — Ты собираешься заставить меня уйти. — Я собираюсь забрать тебя, — поправил Обито. — Есть разница. Он произнёс это спокойно. Слишком спокойно. Но это была угроза. Саске шагнул вперёд, глаза сузились. — Если ты думаешь… — Я знаю, — перебил Обито, резче, чем прежде. — Я прекрасно знаю, как это выглядит, когда ты считаешь, что любовь означает защиту кого-то путём разрушения всего вокруг. Дыхание покинуло Саске одним коротким спазмом. — И я знаю, — продолжал Обито, сжимая челюсть, — ты умнее этого. Ветер закружился между ними. Холодный. Тихий. Наблюдающий. — Ты думаешь, что знаешь меня. — Нет, — возразил Обито. — Я думаю, я единственный, кто понимает, через какой ад тебе приходится проходить. Наступила пауза. Затем голос Саске сорвался — не став от этого громче, но опустившись на октаву. Надломленный. — Ты собираешься забрать меня, когда она нуждается… — Да. — …после всего, что между нами… — Да. — И ты говоришь мне об этом, как об одолжении?! Чакра Обито гудела, как натянутая тетива, едва сдерживая ярость. Зрачок его глаза сузился до опасной щели. — Я говорю тебе, и тебе еще повезло, что я не вышвыриваю тебя отсюда сию же секунду. Ты думаешь, кто-нибудь другой счел бы нужным предупредить тебя? Цунаде хотела избавиться от тебя с того самого дня, как ты переступил порог. Я покупал тебе время, — слова его были как лед. Саске смотрел на него, словно видел впервые. — Тебя волнует комфорт Цунаде? Голос Обито сорвался, низкий рык, словно вырвавшийся из самой глубины его существа. — Меня волнует, что она единственная, кто может ей помочь. И ты не должен стать причиной, по которой ей не дадут этого сделать. Тишина обрушилась между ними, тяжелая и давящая. Саске замер. Перестал дышать. Стоял, словно изваяние, плечи напряжены, кулаки сжаты до побелевших костяшек, каждая клетка его тела застыла в ожидании, будто и деревья вокруг затаили дыхание. Затем, ровно, как лезвие катаны, и холодно: — Ты только тронь меня, — прошипел он, — и я клянусь… Чакра Обито изменилась. Стала чистой, ледяной, готовой к бою. — Не заканчивай эту фразу, сопляк. Взгляд Саске стал острее, как у хищника. — Я не блефую. Лицо Обито оставалось непроницаемым, но тон изменился, огрубел, не оставляя места для шуток. — У тебя нет выбора. Просто сделай, черт возьми, то, что тебе говорят, хоть раз в жизни. Прояви благоразумие. Я верну тебя, как только все закончится. — Ты просишь меня оставить её здесь. — Она с Цунаде, Саске. Она в самых надежных руках, и я буду присматривать за всем этим временем. Челюсть Саске свело от напряжения, словно он грыз камень. — Надежные руки? — прошипел он, сквозь зубы. — Пока её разрывают на части? Пока она истекает кровью на полу, где меня нет рядом?! Глаз Обито сузился, но голос оставался ровным и спокойным. — Ты хочешь, чтобы она выжила? Тогда дай этой женщине возможность работать. Не заставляй меня… — Его чакра пульсировала, теперь тягучая и густая, словно воздух вокруг должен был вот-вот заискриться. — Не заставляй меня применить силу. Пальцы Саске дрогнули. На мгновение он был на грани — готов высвободить свою ярость, чтобы она сожгла самого Обито, деревья, небо… Но слова Обито прозвучали эхом в его голове, острее, чем он мог признать: дай этой женщине возможность работать. Логика давила на край его безумия. Он ненавидел эту логику. Ненавидел то, что она была правдой. Он глубоко вдохнул, беря себя в руки, усмиряя бурю. Кулаки его разжались лишь слегка. — Когда? Обито не дрогнул. — Завтра. Голова Саске резко вскинулась, глаза метали молнии. — Нет. — Это не тебе решать, — отрезал Обито, в его голосе звенела сталь. — Ты сам сказал, что делаешь это ради неё, верно? В тот день, на поляне, перед тем, как уйти. Ты сказал, что она это заслужила. Что ты делаешь это для неё. Слова приземлились, как сюрикен, пущенный со смертельной точностью. В груди Саске полыхнуло огнем. Ярость клокотала в горле, уродливая и гнетущая своим бессилием. Ему хотелось что-то сломать. Закричать. Разорвать Обито на куски за то, что тот вернул ему его же собственные слова. Потому что он действительно это сказал. Потому что это была чистейшая правда. Потому что это и сейчас оставалось правдой. И именно это делало ситуацию столь невыносимой. Он стоял посреди холодного леса, плечи напряжены, дыхание прерывистое, каждая мышца тела кричала о действии. Но кровь его не желала остывать, разум не находил покоя. И единственное, что заглушало ярость, — тошнотворный груз осознания правоты Обито. — При этом желая, чтобы он оказался не прав, сильнее, чем когда-либо желал чего-либо в своей жизни. — Я не уйду, — голос Саске был ровным, но таящаяся за ним сила колебала воздух. Обито провел рукой по волосам, жест, в котором читались и разочарование, и недоверие. Его глаза сузились, стали похожи на щели, острые в сумраке. — Ты вообще слушал, что я сейчас говорил? — Я поговорю с ней, — огрызнулся Саске. — С Цунаде. Впервые за весь вечер на лице Обито мелькнула тень подобия улыбки. Злой усмешки человека, стоящего на краю пропасти и с интересом наблюдающего, как далеко кто-то другой готов спрыгнуть. — Давай. Попробуй. Посмотрим, как это улучшит твои шансы, — Он подошел ближе, его дыхание вырывалось белым облачком в морозном воздухе. — Может, после этого она возьмет Сакуру в ученицы. Разрешит вам жить вместе под её крылом, в безопасности, аккуратно упакованными и перевязанными бантиками. Слова упали, как искры в сухую траву. Плечи Саске дернулись, чакра слабо вспыхнула в уголках его глаз. — Ты жалок, — сказал он тихо, но смертельно. — Наконец-то! — Голос Обито резанул, как сталь. — Хоть теперь-то ты слышишь себя? Слышишь ту чушь, что несешь? — Он ткнул пальцем в грудь Саске, не касаясь, просто указывая прямо сквозь него. — Ты думаешь, что все дело в тебе. В том, чего хочешь ты. Но это не так. Речь идет о том, чтобы дать ей шанс пережить это, не задыхаясь от твоего присутствия. Тишина, последовавшая за этими словами, была столь плотной, что казалось, сам лес затаил дыхание. Ветви скрипели под напором ледяного ветра. Где-то высоко в кронах птица встрепенулась, её крылья тяжело захлопали в ночи. Саске не двигался. Не моргал. Но его чакра обволакивала его сейчас, острая, тяжелая, опасная, словно лес сам втянул его дыхание. — Я не могу её оставить, Обито, — это все, что он ему сказал. Все, что он готов был сказать. Взгляд Обито смягчился — лишь на мгновение. Он выдохнул, проводя пальцами по подбородку. — С ней все будет в порядке. Цунаде не зря заслужила свою репутацию. Дай ей работать. Дай ей два дня, и я сам лично притащу тебя обратно, с чаем и, черт возьми, булочками. А после этого можешь хоть развязать клановую войну из-за неё. Мне плевать. Слова скользнули по нему, как кислота. Это никогда не касалось только Фугаку. Никогда только Цунаде. Никогда только ее родителей. Это были они все. Клан. Деревня. Совет. Даже Обито. На каждом шагу кто-то ждал, чтобы захлопнуть дверь. Все и вся давило на них, словно сам мир был создан, чтобы держать их порознь. Всегда что-то мешало. Всегда находился кто-то против. И все же мысль о том, чтобы отвернуться сейчас, уйти, пока она была так далеко от дома, резала глубже, чем все это вместе взятое. Он скорее снова сожжет лес, чем сделает это. Но он не стал произносить эти слова вслух. Он просто стоял там, с напряженными плечами, устремив взгляд на Обито, словно слова уже были вырезаны у него на костях. Глаза Обито снова стали жесткими. — Просто будь благоразумным, Саске. Тебе хватило безрассудства привести её сюда. Теперь ты ничего не можешь сделать. Ты чертов шиноби, Саске — начни вести себя как таковой. Его дыхание стало прерывистым, неровным, слова резали острее лезвия. Саске провел пальцами по глазам, надавливая на переносицу, словно хотел выдавить огонь из головы. Затем посмотрел прямо в глаза Обито. — Если с ней что-нибудь случится… — Ничего не случится, — оборвал его Обито, его тон был ровным и окончательным. — Если кто и может это сделать, то это Цунаде. И не забывай, — его голос понизился, стал холоднее, — не я отправился бродить по свету в поисках чертовых неприятностей с самого начала. Слова врезались, как шрапнель. Дыхание Саске прервалось в его груди, став резким и уродливым. Потому что он знал. Потому что это была истина, с горьким привкусом осознания. Если бы не он, не втянул ее в эту игру теней, если бы в тот злополучный день он промолчал, не произнес рокового «Мы должны…», она бы никогда не пустилась в столь опасное плавание. Никогда не потребовала бы большего от судьбы, никогда не оказалась бы в одиночестве, с жизнью, висящей на тонкой нити в чужих руках. Но он совершил это. Поддался иллюзии, что его поступок возымеет значение. Решил, что дарует ей шанс — преимущество, которого, как ему казалось, она заслуживает. Теперь же его душу давил лишь неподъемный груз вины. Искаженное. Уродливое бремя. Его эгоистичное желание и разъедающее чувство вины сплелись воедино, и он уже не различал, что именно душит его сильнее. На мимолетное мгновение его посетила надежда — просто сказать ей, что они должны бежать. Бросить этот лес, этот хаос, и бежать без оглядки, пока мир не останется лишь далеким воспоминанием. Пусть даже ценой ее чакры. Она ей никогда не понадобится, пока он рядом. Он понесет их обоих на своих плечах. Он должен был сделать это. Но мысль увяла, едва успев расцвести. Ведь это было бы проявлением чистого эгоизма. Мелкодушием. Это принизило бы ее, сделало бы тенью былого величия — и она никогда бы не простила ему подобного. Он запер бы ее в своей клетке, безжалостно обрезав крылья, прежде чем у нее появился бы шанс взлететь на ту высоту, которой она заслуживала. Сомнения тугим узлом скрутились в его груди, и единственными оставшимися словами стал обжигающий яд. — …К черту Цунаде. Фраза прозвучала ровно, безжизненно. С горечью поражения, а не с вызовом. Словно чтобы ее произнести, приходилось проталкивать слова сквозь стиснутые зубы, чтобы не дать им рассыпаться в прах. Уголок рта Обито дернулся в подобии усмешки, в которой не было ни намека на сочувствие. — Добро пожаловать в клуб. Эта женщина — самый упрямый ублюдок, с которым кому-либо из нас приходилось иметь дело. Она закалена в боях. Порыв холодного ветра пронесся сквозь ветви, обжигая кожу. Саске не ответил. Плечи остались напряжены, кулаки сжаты до побелевших костяшек, но тишина вокруг него изменилась — в ней больше не клокотала ярость, теперь это была ярость, загнанная вглубь. Свернувшаяся кольцом змея, готовая к прыжку. Обито нарочито выдержал паузу, затем небрежно расправил рукав, стряхивая несуществующую пыль, словно это было единственное, что заслуживало его внимания. — Просто собери свои вещи. Фугаку будет в зале совета весь завтрашний день. Советую опередить его. Может, это даст тебе немного пространства дома, прежде чем придется взглянуть ему в глаза. Слова вонзились в него, словно осколки льда. В висках Саске неистово запульсировала кровь, словно сам лес сдавил его череп невидимым кольцом. Он вновь прижал руку к этому месту, два пальца коснулись переносицы, силясь унять боль. Но она лишь усиливалась, расползаясь обжигающим жаром за глазами. Зал совета. Пронизывающий взгляд отца. Ворота резиденции, захлопывающиеся за ним, словно печать. Он отчаянно пытался не думать ни об одном из этих образов — не сейчас, не так. Он отсутствовал меньше месяца, но ему казалось, что прошла целая вечность. Вечность, за которую он почти успел забыть звук шагов в этих каменных коридорах. Вечность, за которую он позволил себе ощутить на своих плечах другое бремя. Теперь Обито настойчиво напоминал ему, что все это ждет. Что это всегда ждало. Саске закрыл глаза, стиснул челюсть, прерывисто выдохнул. — Черт, — пробормотал он, почти беззвучно. Не Обито. Не Цунаде. Проклинал неотвратимость, уже вгрызающуюся в края его души. Снова возникла пауза. Затем, сдавленно: — Итачи дома? Обито фыркнул, чуть сместив вес тела, словно вопрос его нисколько не удивил. — Нет. Он уже несколько дней на миссии. Вернется на следующей неделе — плюс-минус. Эти слова тяжким грузом легли в желудке Саске. — Отлично. Он не думал о доме уже несколько дней. Может, и дольше. По-настоящему не думал. Ему было легко притвориться, что его не существует, пока его разум был занят совершенно другими мыслями — словно Коноха замерла в его отсутствие, словно резиденция Учиха перестала дышать без него, чтобы заполнить ее пространство. Он не позволял себе представлять фонари вдоль южной стены. Узкую тропинку за кухней его матери. То, как входные ворота щелкают, закрываясь на ночь. Было странно осознавать, как все это стало далеким и чужим. Как голос Сакуры оставил достаточно места в его голове, чтобы прежнее бремя ощущалось чем-то неестественным. Саске долго молчал, давая всему утихнуть. Лес замер в безмолвии. Пальцы по-прежнему покоились на переносице, головная боль с каждой секундой проникала все глубже — за глазницы, стекая вниз по челюстному шарниру. Она пульсировала в унисон с мыслью, эхом отзывающейся в его голове. С той, которую он еще не осмелился произнести вслух. С той, что делала все только хуже. Когда он наконец нарушил тишину, его голос был тих, почти пуст. — Как, черт возьми, я вообще должен ей это сказать? Это не был вопрос. Скорее признание собственного бессилия, облаченное в слова. Словно произнесение этого вслух могло хоть немного замедлить тошнотворный переворот в его животе. Обито не предложил утешения. Лишь вновь сменил позу, словно речь шла о формальностях. — Это твоя проблема, парень, — сухо констатировал он.— Уверен, ты справишься. Горло Саске сдавило судорожной хваткой. Он не ответил. Не мог. Он уже представлял себе ее лицо в тот момент, когда он произнесет эти слова. То, как дрогнет уголок ее губ. Как она погрузится в молчание. Не в печаль, не в гнев. Просто… окаменеет. Словно она всегда этого ждала. Словно она всегда подсознательно готовила место для наихудшего сценария. И именно это терзало его больше всего. Она не станет умолять. Не станет просить. Не станет давить на чувство вины. Вероятнее всего, она просто кивнет. И почему-то, это выпотрошит его сильнее любой яростной тирады. Обито взглянул на него в этот миг, просто… ровно. — Ты поступаешь правильно. Слова обрушились на него, словно удар наждачной бумаги — грубые, сухие, не предназначенные для обветренной кожи его души. Саске не ответил сразу. Боль за глазами вспыхнула с новой силой, заползая вниз по черепу. Это не ощущалось правильным решением. Это казалось предательством, совершенным чистыми руками. — Я еще не дал согласия, — огрызнулся он. Обито лишь пожал плечами, словно эта часть разговора уже осталась в прошлом. — Дашь. Кулаки Саске вновь сжались. — Я закончу с периметром, — сказал Обито, сходя с тропы в чащу леса. Его тон не изменился, не смягчился — но что-то в нем улеглось. — И я прослежу, чтобы с ней все было в порядке, когда ты исчезнешь, парень. Обещаю. Вот что было погребено под всей шелухой лжи и лицемерия. Саске не поблагодарил его. Не сдвинулся с места. Просто стоял в сгущающейся темноте слишком долго, дыша сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как холод заползает под рукава, словно заслуженное возмездие. Он смотрел туда, где Обито растворился между деревьев, сжимая кулаки, стиснув челюсть, чувствуя, что тело натянуто до предела, и еще немного, и что-то внутри него разорвется. Неважно, чего он хотел. Это никогда не имело значения. Никогда. В конце концов он повернулся и побрел обратно к хижине. Шел медленно. Безмолвно. Каждый шаг — тихое предательство. К тому времени, как он достиг двери, свет внутри комнаты приглушился, а тишина леса обволакивала стены, как звукоизоляция. Он толкнул дверь, стараясь не издать ни звука. В гостевой комнате царил полумрак. Неподвижность нарушала лишь полоска лунного света, тянущаяся по татами и цепляющаяся за край дверцы-ширмы, мягко разливаясь по полу. Сакура уже спала под одеялом — небрежно укрытая, одна нога лениво свисала с края, обнажая бледное бедро. Ее рука согнута под щекой, другая небрежно покоилась на животе. Розовые волосы дико рассыпались по подушке, мягким облаком света и тени, пряди ловили слабый синий отблеск ночи, словно загоревшийся шелк. Её рубашка — его рубашка — теперь небрежно соскользнула с плеча, обнажая хрупкую линию ключицы. Лицо повернуто к двери едва заметно, не для встречи взглядов, а лишь чтобы лунный свет заиграл в ресницах, коснулся щек, подсветил тихий изгиб губ. Полусонная. На самой грани. Прекрасная той мучительной красотой, какой обладают вещи, обреченные быть потерянными. Всё еще хранящая тепло его объятий. Всё еще плененная его запахом. И тишина — густая, вязкая, почти невыносимая — обрушилась на него, как только он переступил порог. Трепет пробежал по её телу, ресницы дрогнули в нерешительности. — Ты вернулся? — прошептала она, словно боялась разрушить хрупкое видение. Он промолчал. Лишь опустился на колени у края кровати, локти на матрасе, пальцы, сплетенные в отчаянной молитве перед губами. Тело горело, словно его разрывало на части от сдерживаемых чувств. Ярость, любовь, ужас — клубок, готовый взорваться. Она потянулась к нему во сне. Как всегда. Слепо и инстинктивно. Её пальцы скользнули по его лицу. Нежные, робкие. Тыльная сторона руки коснулась щеки, затем ладонь развернулась, обхватывая его челюсть с сонным, нежным усилием. Большой палец едва коснулся уголка его губ, медленно и осторожно, словно чуя неладное в сгустившейся тишине и пытаясь разгладить её одним прикосновением. Спустя мгновение прозвучал её голос. Тихий. Расплывчатый, словно эхо сновидения. — Что случилось? Не резко. Без тени подозрения. Лишь нежность, едва обретшая форму. Словно её сердце заговорило прежде, чем осознание проснулось в голове. И он… Боже. Он был готов сломаться прямо здесь и сейчас. Потому что завтра ему придется отпустить. Завтра он должен вернуться туда, где ему никогда не позволялось желать. Но сегодня… этой ночью… Он собирался совершить самый эгоистичный поступок в своей жизни. И у него не хватит сил раскаяться в этом.