О пепле и дыме

Его локти глухо впечатались в матрас. Пальцы судорожно вцепились в рот. Дыхание, поверхностное и рваное, скрежетало сквозь зубы, словно ему было мучительно его сдерживать. Её рука. Теплая ладонь легла на его лицо, большой палец медленно скользил по скуле, словно она могла снять напряжение одним этим прикосновением. Он не вздрогнул. Не шелохнулся. Просто позволил. — Что случилось? — прошептала она. Три слова. Едва уловимый шепот. Но они раскололи что-то в нём — слишком резко, слишком рано. Трещина, которую невозможно заклеить. Которая расползается. Он был на грани. Почти выплеснул ей всё. Всё. Что эта ночь, вероятно, последняя, когда им позволено быть так близко, Бог весть, как долго. Что завтра он растворится в холодных, стерильных стенах резиденции, которая никогда не позволяла ему жаждать чего-то столь нежного, как она — никогда не давала ему выбора. Что ей предстоит встретить последствия неизбежной расплаты за то, как далеко они зашли. Одной. Его не будет рядом, чтобы унять её страх. Когда до неё начнет доходить. Когда она будет в нём нуждаться. И самое страшное — то, что выворачивало ему душу — это то, что он всё ещё желал её больше, чем поступить правильно. Больше, чем сказать правду. Грудь пронзила боль. Глубокая, до костей, живущая в нём, как второе, чужое сердце. Пальцы впились в рот. «Скажи ей», — прошептал внутренний голос. «Просто скажи. Пока не зашёл слишком далеко. Тебе это не нужно. Ты можешь подождать. Будет время лучше. Время чище.» Но другой голос отвечал, громче. Холоднее. «Ты ждал достаточно долго. Просто возьми это. Она здесь. Она хочет тебя. Пусть сейчас будет хорошо. Испортишь всё завтра.» Противоречие терзало его. Зазубренная вспышка всё или ничего. Саске не знал полумер. Ему не дано было такое равновесие. Тогда он посмотрел на неё. Её пальцы на его лице, теперь прямо под глазом, где кожа тонкая и нежная. Её большой палец медленно провел по его скуле, словно пытаясь успокоить его. Словно она чувствовала, как что-то в нём рушится, и пыталась удержать это одним лишь прикосновением. Её лицо было так близко. Волосы рассыпались по плечам и наполовину прилипли к щеке. Глаза открыты, зеленые и полуприкрытые, наблюдающие за ним, словно он был чем-то, что она еще не совсем понимала — но не боялась. Её брови нахмурились. Едва заметно. Недостаточно, чтобы нарушить эту мягкость. И её рот — Её рот был тихим. Розовым. Безмолвным. Она выглядела… беззащитно. Она выглядела, как само доверие. И всё, о чем он мог думать, это как она будет выглядеть с откинутой головой, приоткрытыми губами, глазами полузакрытыми по другой причине. Как её горло будет изгибаться, когда она проглотит стон. Как её дыхание сорвется, если он поцелует её чуть ниже челюсти, где её пульс уже стучал всё быстрее. Он слышал это. Чувствовал это на себе. Это ударило его так сильно, что он чуть не отшатнулся, наполовину стыдясь этой навязчивой мысли. Но он остался на месте. Потому что она всё ещё смотрела на него, словно это было то, что они могли иметь. Словно он ещё не разрушил эту возможность, вожделея слишком многого с самого начала. «Всё неправильно», — хотел он сказать. Это двигалось в его сознании, как факт, а не как чувство. Тихо. Ровно. Неоспоримо. Неправильно. Но не в моральном смысле. Не так, чтобы это могло остановить его. Неправильно, как слишком натянутая струна, гудящая от напряжения. Неправильно, как стоять на краю пропасти и знать, что ты всё равно сорвёшься — потому что сам этого хочешь. Его дыхание вырвалось медленно. Тяжело. И затем он поднялся во весь рост с намерением. Одним движением, быстро и плавно, словно это не стоило ему ничего — хотя на самом деле отнимало всё. Боль, клокочущую в голове. Крик, запертый за рёбрами. Инстинкт остаться там, смотреть на неё снизу вверх, просто позволить ей прикасаться к нему и не делать того, что он собрался сделать. Её рука упала. Её глаза — нет. Они следили за ним, пока он двигался, ресницы слегка приподнялись, рот приоткрылся, замешательство медленно расцветало на её лице. Лунный свет очерчивал линию его челюсти, отбрасывая длинные тени вниз по его шее, поперек бледной кожи. Она моргнула. Он приблизился и позволил одному колену прижаться к краю матраса. Затем другому. Его вес слегка продавил кровать, колени уперлись прямо за её бедрами. И она оттолкнулась на локтях. Волосы упали назад, и её глаза приковались к его — широко распахнутые, немного испуганные, но не напуганные. Никогда не напуганные. — Что-то случилось? — спросила она тихим голосом. Его собственное дыхание вышло тяжело и резко через нос. Он отвернулся от нее — лишь слегка, вниз, в сторону, куда угодно, лишь бы не смотреть в эти глаза. Затем тихо и окончательно произнес: — Никаких вопросов, Сакура. Это не было холодом. Это была сломленность. Он двинулся вперед, прежде чем она успела снова заговорить, и на том же дыхании — прежде чем она успела вдохнуть — его рука поймала её челюсть и властно запрокинула её лицо. И затем — Он поцеловал её. Словно собирался похоронить в этом поцелуе всё. Словно, если он поцелует её достаточно медленно, достаточно глубоко, он сможет забыть о том, что будет дальше. Его рот нашел её рот в одном устойчивом, непоколебимом скольжении — без колебаний, без спешки. Просто тяжесть. Просто полное, ноющее прижатие его губ к её губам, медленное протягивание дыхания между ними, жар, который усиливался, когда она открылась ему навстречу. Она ахнула. Этот звук. Этот звук. Он ударил его прямо в грудь. И затем он двинулся дальше. Надавил вперед — не грубо, но уверенно — склоняясь, пока у неё не осталось выбора, кроме как рухнуть обратно на матрас. Её локти подогнулись под тяжестью, мягкая податливость её тела встретила полный, устойчивый вес его тела. Её ноги шевельнулись под ним, бедра инстинктивно раздвинулись, жар между ними обострился до чего-то невыносимого. Его рука скользнула вниз — медленно, намеренно — с её челюсти на плечо, на локоть, затем ниже, пальцы прочертили внутреннюю сторону её предплечья, пока не обхватили её запястье. Он прижал его к матрасу. Удержал там. И затем поцеловал её снова. Глубже на этот раз. Больше рта. Меньше контроля. Его тело опустилось на неё медленной, сокрушающей линией — бедра соприкоснулись, грудь задела её грудь, другая рука напряжена возле её головы, всё ещё слишком много сдерживания, всё ещё не готов отпустить. Но поцелуй говорил всё, что он не мог. Зубы. Язык. Горячий, влажный захват её нижней губы между его губами. Она выгнулась под ним, издавая при этом тихий звук, не совсем стон — потребность, лишенную слов. Её свободная рука поднялась, нашла его плечо и скользнула в его волосы. Его рот отрывался от её губ лишь затем, чтобы опалить жаром кожу вдоль челюсти — и ниже, к шее. Он прильнул к ней под ухом, обжигая дыханием, язык скользнул, пробуя на вкус мягкую плоть, прежде чем втянуть в себя, оставляя влажный след. Несвязный стон сорвался с её губ. Ноги задвигались, бёдра подались навстречу, таз выгнулся в немом порыве. Он застонал ей в горло, низко и хрипло, и жар пронзил его плоть, почти болезненный в своей остроте. Затем поцеловал ниже, скользя по шее, к ключице. По правде говоря, он жаждал обладать ею. Не из жестокости — из нестерпимой, всепоглощающей нужды. Потому что только это ему и дозволено. Этот миг. Эта кожа. Этот трепетный звук в её горле. Всё остальное отнято. Всё остальное — в прошлом. Но это — это он мог взять. Он замер у её ключицы, задержав дыхание, губы заскользили по кости, словно не в силах оторваться. Её тело отозвалось дрожью, нетерпеливое, кожа горела там, где он касался. — Нам нужно быть тише, — прошептал он. И тише — почти надломленно: — Ты сможешь? Слова сорвались с губ еле слышно, словно произносить их причиняло боль. Он почувствовал, как она судорожно вздохнула под ним, живот напрягся. Затем её свободная рука медленно скользнула вниз, пальцы сжали его челюсть. Она приподняла его лицо, ровно настолько, чтобы он увидел её. Ровно настолько, чтобы лунный свет озарил её губы. И она произнесла — дыханием, почти неслышно, словно сокровенную молитву: — Если ты не замолчишь — я начну умолять. И улыбнулась. Не победно, не самодовольно. Лишь тень улыбки коснулась уголка её губ, мягкая, тёмная и уже слегка надломленная. И он — он рухнул. Не от крика, не от вздоха — от этого движения. Его рот вернулся к её губам с жаром — горячий, влажный, всё зубы и язык, всё, что он так долго сдерживал. Он целовал её, пока её ноги не обвили его талию. Пока её спина не выгнулась дугой над матрасом. Пока её молчание не превратилось в дрожь. Пока одежда не стала казаться тесной, тяжёлой. Ему нужна была она на нём, под ним, вокруг него — без единого слоя ткани. Он жаждал её обнажённой. Себя обнажённым. Чтобы между ними не осталось ничего, кроме жара, дыхания и кожи. Итак — Он скользнул ниже. Рот покинул её губы, оставив за собой полосу жара, грудь коснулась живота, бёдра прижались ближе, и тяжесть его тела глубже отпечаталась в матрасе. Руки двинулись вслед — медленно, слишком медленно — шаря в поисках края рубашки, задравшейся вверх. Он скомкал ткань в кулаках, сжимая её, словно это что-то значило. Словно принимать это решение было мучительно. Хлопок пополз вверх по талии. Мимо рёбер. Затем он слегка откинулся назад — бёдра оказались между её бёдер, одно колено служило опорой, пока он балансировал и его руки работали. Сакура потянулась, чтобы помочь, руки скрестились над головой, когда она сбросила рубашку до конца. На миг она застряла на локтях. Затем соскользнула на пол. Он думал, что сможет быть выше этого. Ошибался. Потому что затем — Она предстала перед ним обнажённой. Ровно настолько, чтобы перехватить дыхание. Лунный свет ласкал её кожу. Нежную и бледную на верхней части груди, собравшуюся в складки над ключицами, высвечивая слабый блеск пота. Грудь поднималась и опускалась слишком часто — рёбра напряглись, вся кожа на груди покраснела. Соски уже затвердели, порозовели, молили о его прикосновении. Но не это сломило его. А тихая манера, с которой её руки обхватили себя. Этот инстинктивный жест — вспышка скромности, запоздалая, чтобы остановить его от увиденного, но всё же присутствующая. Словно какая-то часть её не осознавала, насколько обнажённой она будет, пока рубашка не исчезла. Её руки замерли, и она дрожала. Он не замечал этой дрожи до сих пор. Всё её тело сотрясалось — от жара, желания, невыносимой тяжести быть увиденной. Она смотрела на него широко раскрытыми зелёными глазами, рот полуоткрыт, волосы рассыпались мягкими, небрежными волнами по плечам. И, Боже, она была — Она была всем. Всем, чего ему никогда не позволяли желать. Всем, за что он когда-либо ненавидел себя. Всем, что он собирался потерять. Он не мог вынести этой мысли. И снова наклонился — медленно, осторожно, словно пространство между ними теперь требовало почтения. Его рот коснулся её предплечий, там, где они плотно скрестились на груди, губы прижались один раз, затем снова, всё нежнее и нежнее. Тихое утешение. Он целовал изгибы костей и мышц с чем-то, похожим на извинение — тёплым, постоянным, намеренным — словно надеялся снять напряжение в ней одной лишь нежностью. Словно ему нужно было, чтобы она знала: ей не нужно прятаться. И медленно — дрожа, задыхаясь — её руки начали ослабевать. Затем он потянулся к её запястьям, направляя их. Он развёл её руки, ладонями тихими и тёплыми, и поднял их — вверх и через свои плечи. Её пальцы инстинктивно сомкнулись на затылке. Он подержал их там, набирая воздуха. И прошептал, низко: — Держи их так. Он поцеловал её снова — ниже на этот раз, рот нашёл линию шеи, место прямо под челюстью, где пульс бился слишком быстро. Он прижался губами, обжигая дыханием, медленно. Лизнул раз. Втянул в себя, заставив её ахнуть. Её бёдра двинулись навстречу его бёдрам. Её дыхание замерло. Его рука скользнула вверх — медленно, уверенно — по изгибу талии. По впадине между рёбер. Выше. И затем — Его ладонь нашла полноту её груди. Она ахнула — тихо, резко, застигнутая врасплох и чем-то, идущим из самой глубины души. Он замер. Не потому, что хотел остановиться. Потому что должен был прочувствовать это. Вес её груди в его руке. Жар. Нежность. То, как её тело подалось хоть чуть-чуть навстречу прикосновению, даже когда дыхание сбилось с ритма. Он помнил это — смутно. Ту ночь, до того, как всё рухнуло. То, как она таяла в нём тогда. Словно её тело уже знало. Он позволил большому пальцу медленно очертить нижнюю линию, прежде чем коснуться соска — один раз. Она вздрогнула. Звук вырвался из её горла — еле слышный всхлип. Его дыхание оборвалось. И затем — Его рот скользнул вниз и прижался к её груди одним долгим, уверенным движением. Не просто губы. Не просто язык. Всё. Он сомкнул губы вокруг соска, словно хотел почувствовать тепло — медленно, намеренно, язык скользил по вершине, пока его пальцы очерчивали её рёбра. И звук, который она издала — Боже, этот звук — не был громким, не был резким. Он был глубинным. Дыхание замерло у неё в горле, удавив всякую возможность движения. Она не знала, вырвется ли из неё хрип или крик. Он держал её крепко, пока его рот делал свою работу — медленное вытягивание, затем касание языком, затем снова, глубже. Переходя ко второй груди, он сначала прижался к ней губами — сомкнутыми и твердыми — и лишь потом открыл рот. Жар ударил от него с такой силой, что её тело содрогнулось. Теперь она дрожала вся — руки по-прежнему обвивали его плечи, притягивая ближе, вцепляясь в тяжесть его рта. Он впился сильнее. Её спина выгнулась дугой. Пальцы судорожно вцепились в его рубашку. Её рот приоткрылся, чтобы издать звук, который так и не сорвался с губ. А Саске — Саске оставался там, глаза закрыты, вкушая её, чувствуя, как всё её тело откликается на него в этот момент. Он не знал, что должен делать. По-настоящему не знал. Он слышал об этом — обрывки разговоров, когда его двоюродные братья думали, что он не слушает. Пьяный смех на клановых собраниях, что-то грубое, сказанное вполголоса между раундами спарринга, ленивая, острая самоуверенность старших парней, рассуждающих о девушках, которых они едва ли уважали. Они говорили так, словно это была мышечная память. Словно тело само всё знает, и разуму не нужно вмешиваться. Он никогда не спрашивал. Ему было всё равно. Но теперь — Теперь, когда его рот касался её кожи, когда её сердце билось в унисон с его языком, когда её дыхание стало прерывистым, словно пыталось угнаться за его — Теперь он понял. Не словами. Даже не мыслями. Просто чувством. Потому что его разум начал проясняться в ту секунду, как она подалась ему навстречу. И это была не дымка — это была кристальная ясность. Словно каждый острый угол внутри него был обточен, не оставив ничего, кроме жара, пульсации и движения. Она дрожала. Цеплялась за него. И он не мог мыслить трезво. Давление в его теле стало невыносимым. Его член был тверд — слишком тверд — и пульсировал под весом собственного тела, стиснутый тугой тканью, которая не позволяла ему двигаться так, как ему хотелось. Каждое смещение её бёдер отзывалось ударом наслаждения, таким резким, что он едва не застонал вслух. Это было больно, но не настолько, чтобы он захотел остановиться. Потому что это было другим. Ничего общего с тем, о чем они шутили. Ничего общего с тем, что он представлял, наедине со своими мыслями, пытаясь унять своё желание. Это было лучше. Хуже. И это было чертовски реально. Он отстранился, ровно настолько, чтобы вдохнуть. Ветер шевелился в окне, и где-то вдалеке зазвенел колокольчик ветра, нежный и тихий, словно боялся потревожить тишину. Его рот медленно покинул её кожу — оставив за собой след жара, приоткрытые губы коснулись её грудины в последний раз, прежде чем он выпрямился. Руки соскользнули с её рёбер, словно каждое движение стоило ему неимоверных усилий. Его дыхание было рваным. Слишком громким в тишине. Он сел на пятки между её бёдер, грудь тяжело поднималась и опускалась, пот начал блестеть на висках. Он собирался сделать всё правильно. С заботой, с той нежностью, которая никогда не давалась ему естественно — с тем, что он видел лишь издалека, никогда не думал, что ему будет позволено дарить. Но это было в нём теперь. Поднималось к горлу, сдавливало грудь. Желание сделать это хорошо. Для неё. Для них обоих. Даже если всё остальное было сломано. И затем — Его руки потянулись к краю его рубашки, неумолимо. Сакура наблюдала, ошеломленная, как его пальцы нашли край ткани и потянули её вверх, словно он просто задыхался в ней. Рубашка поползла вверх по его животу — обнажая кожу, которую она видела лишь мельком: на тренировках, или во время летних миссий, когда он поднимал её, чтобы вытереть пот с лица. Но это было другое. Это было намеренно. Ткань на мгновение задержалась над его рёбрами, а затем он стянул её одним плавным движением — через голову и вниз по рукам. Отбросил её в сторону, не глядя. И, Боже. Саске всегда был красив. В этом было проклятие, не так ли? Даже когда он был холоден, тих и к нему невозможно было приблизиться, это лицо сводило с ума. Но сейчас перед ней был не тот парень, к которому она привыкла тянуться. Это было нечто совершенно иное. Грудь обнажена, кожа бледная и туго натянута на поджарой мускулатуре, шрамы выделяются, словно боевая раскраска после их миссий, пот собирается в ложбинке его ключицы. Его волосы были растрепаны — взъерошены её руками, падали на лицо, и его челюсть сжата так крепко, словно он устал сдерживаться. Его штаны сидели низко на бёдрах, слабая линия мышц живота слегка изгибалась, когда он дышал, напряженная от сдерживания. Она не осознавала, что пялится, пока он не посмотрел на неё в ответ. Посмотрел в упор. Голова наклонена, ресницы опущены, жар в глазах такой тёмный, что это почти пугало её. Никакого стыда в них. Только предупреждение. Но он не говорил. И не нужно было. Изгиб её маленьких грудей поднимался и опускался слишком быстро, выдавая её волнение. Её соски всё еще были твердыми, заострёнными от его прикосновений. Её кожа светилась в тусклом свете — мягкая, покрасневшая, нежная, что вызывало острую боль в нём. И её глаза. Боже, её глаза. Зелёные, открытые и смотрящие прямо на него. Следящие за ним, словно она хотела, чтобы её сломали. Словно она знала, что он собирается это сделать. Он вдохнул через нос. Медленно. Дрожа. Затем его рука потянулась к ремню, словно он уже смирился со своим решением. Он не торопился. Не хотел этого делать. Кожа прошептала под его пальцами, тихий щелчок пряжки прозвучал громко в тишине комнаты. Он высвободил его одним плавным движением, движение выверенное, отработанное, намеренное. Затем его пальцы нашли пуговицу на штанах — расстегнули её со щелчком. Всё ещё наблюдая за ней. Всё ещё глядя на неё, словно она единственное, что имеет значение во всём мире. А она и была. Она была всем теперь. Каждым вдохом. Каждой мыслью. Её ноги всё еще были слегка раздвинуты под ним, одно колено согнуто сильнее, словно приглашая его обратно. Её губы распухли от его поцелуев. Он просто хотел запомнить это. Неважно, что будет потом. Что отнимут. Он хотел, чтобы этот момент запечатлелся в его памяти. Его молния скользнула вниз медленно, лишь потому, что его руки не могли двигаться быстрее. Не могли. Давление в его боксерах было невыносимым. Каждый вдох усиливал его. Каждый её взгляд делал это хуже. Он стиснул челюсть. Закрыл глаза. Соберись. Но затем она двинулась. Сместилась ровно настолько, чтобы её ноги раскрылись шире. Её колени согнулись, бёдра открыты теперь в тихом, безмолвном приглашении. Он воспринял это как приказ. Дыхание застряло комом в горле, задушенное в безмолвной агонии. Словно она гадала, что первым вырвется наружу — придушенный всхлип или истошный крик. Он держал её крепко, его рот работал с методичной медлительностью — тягучее втягивание, мимолетное касание языком, затем вновь, глубже, в самое нутро. Перейдя ко второй груди, он сначала прижался к ней губами — сомкнутыми, твердыми, словно пробуя на вкус, — и лишь потом приоткрыл рот. Жар опалил её, словно хлыст, заставив вздрогнуть. Теперь она трепетала, как осенний лист на ветру, руки обвивали его плечи, притягивая ближе, отчаянно цепляясь за вес его рта на своей плоти. Он пил сильнее, глубже. Её спина выгнулась дугой. Пальцы впились в ткань его рубашки, сминая её в безмолвной мольбе. Рот приоткрылся в беззвучном крике — звук так и не сорвался с губ. И Саске… Саске оставался здесь, глаза закрыты, пьянея от её вкуса, чувствуя, как всё её тело откликается ему в этот миг. Он не знал, что должен делать. Не по-настоящему. Лишь обрывки чужих разговоров — украдкой услышанные перешептывания двоюродных братьев, уверенных, что он не слушает. Пьяный хохот на клановых собраниях, что-то грубое, брошенное мимоходом между раундами спарринга, ленивая, острая самоуверенность старших парней, говорящих о девушках, которых они едва удостаивали уважением. Они говорили, будто это… мышечная память. Будто тело само всё знает, а разуму и не нужно. Он никогда не спрашивал. Ему было всё равно. Но сейчас… Сейчас, когда её кожа жгла под его губами, когда её сердце билось в унисон с его языком, когда её дыхание сбилось в лихорадочной попытке угнаться за его, — сейчас он понял. Не словами. Даже не мыслью. Лишь ощущением. Потому что его разум начал очищаться в ту секунду, когда она изогнулась навстречу ему. И это не было мутной дымкой похоти — это была кристальная ясность. Словно каждый острый осколок внутри него был соскоблен начисто, оставив лишь жар, пульс и движение. Она дрожала. Цеплялась за него. И он не мог думать сквозь это. Давление в его теле стало невыносимым. Член напрягся до предела — пульсировал под весом его собственного тела, скованный тесной тканью, не позволявшей ему двигаться так, как он отчаянно желал. Каждое смещение её бедер отзывалось уколом наслаждения, таким резким, что он едва не застонал в голос. Это было больно, но не настолько, чтобы он захотел остановиться. Потому что это было другое. Не похоже ни на что из того, над чем потешались другие. Не похоже ни на что из того, что он представлял себе, один в тишине своих мыслей, отчаянно пытаясь унять свою неутолимую жажду к ней. Это было лучше. Хуже. И до чертиков реально. Он отстранился, ровно настолько, чтобы глотнуть воздуха. Ветер шевельнулся за окном, и где-то вдалеке зазвенел колокольчик ветра, нежный и тихий, словно боялся нарушить святость момента. Его рот медленно покинул её кожу, оставляя за собой след жара, приоткрытые губы коснулись её грудины в последний раз, прежде чем он выпрямился. Руки соскользнули с её рёбер, словно каждое движение стоило ему неимоверных усилий. Его дыхание стало прерывистым, слишком громким в наступившей тишине. Он сел на пятки между её бедер, грудь тяжело вздымалась, капли пота уже блестели на его висках. Он собирался сделать это правильно. С заботой, с той нежностью, которая никогда не давалась ему естественно, — тем, что он видел лишь издалека, никогда не смея и мечтать, что ему будет позволено дарить. Но это было в нем сейчас. Ползло по горлу, сдавливало грудь. Неистовое желание сделать это правильно. Для неё. Для них обоих. Даже если всё остальное уже сломано, разрушено до основания. И затем… Его руки потянулись к краю его рубашки, неумолимо. Сакура наблюдала, ошеломлённая, как его пальцы находят край ткани и толкают её вверх, словно он просто задыхался в ней. Рубашка скользнула вверх по его животу, обнажая кожу, которую она видела лишь мельком раньше: на тренировках или во время летних миссий, когда он поднимал её, чтобы вытереть пот с лица. Но это было другое. Это было намеренно. Ткань задержалась на краткое мгновение над его рёбрами, а затем он сорвал её одним плавным движением — через голову и вниз по рукам. Отбросил её в сторону, не глядя. И, Боже… Саске всегда был красив. В этом было проклятие, не так ли? Даже когда он был холоден, тих и к нему невозможно было приблизиться, это лицо сводило людей с ума. Но этот… это был не тот парень, к которому она привыкла тянуться. Это было нечто совершенно иное. Обнажённая грудь, бледная кожа, туго натянутая над сухими мышцами, шрамы выступают, как боевая раскраска, знаки отличия с их миссий, пот собирается в ложбинке ключицы. Его волосы растрепаны — взъерошены её руками, падают на лицо, — и его челюсть сжата до боли, словно он устал сдерживаться. Его штаны сидят низко на бёдрах, слабая линия мышц живота слегка изгибается, когда он дышит, напряжённая от невыносимого сдерживания. Она не осознавала, что пялится, пока он не посмотрел на неё в ответ. Посмотрел пристально. Голова наклонена, ресницы полуприкрыты, жар в глазах такой тёмный, что почти пугает. Ни капли стыда в них. Лишь предостережение. Но он не говорил. И не нужно было. Изгиб её маленьких грудей поднимался и опускался слишком быстро, выдавая её нервозность. Её соски всё ещё твёрдые, заострённые от его губ. Её кожа светилась в полумраке — мягкая, покрасневшая, уязвимая, словно просила о милости. И её глаза… Боже, её глаза. Зелёные, распахнутые и смотрящие прямо на него. Наблюдающие за ним, словно она жаждала, чтобы её сломали. Словно она знала, что он собирается это сделать. Он вдохнул через нос. Медленно. Дрожа. Затем его рука потянулась к ремню, словно он уже смирился со своей неизбежной участью. Он не торопился. Не хотел торопиться. Кожа прошептала под его пальцами, тихий щелчок пряжки прозвучал оглушительно в тишине комнаты. Он вытянул ремень одним плавным движением, движение было отточенным, намеренным. Затем его пальцы нашли пуговицу на штанах — отстегнули её со щелчком. Всё ещё наблюдая за ней. Всё ещё глядя на неё, словно она была единственной вещью в мире, которая имела хоть какое-то значение. А она и была. Она была всем теперь. Каждым вздохом. Каждой мыслью. Её ноги всё ещё слегка раздвинуты под ним, одно колено согнуто выше, словно приглашая его обратно. Её губы распухли от его поцелуев. Он просто хотел запомнить это. Неважно, что будет потом. Что отнимут. Он хотел, чтобы этот момент впечатался в его память навсегда. Его молния скользнула вниз медленно, просто потому, что его руки не могли двигаться быстрее. Просто не могли. Давление в его боксерах стало невыносимым. Каждый вдох давил на него. Каждый взгляд на неё делал только хуже. Он стиснул челюсть. Закрыл глаза. Соберись. Но затем она двинулась. Сместилась ровно настолько, чтобы её ноги распахнулись шире. Её колени согнулись, бёдра открыты теперь в тихом, безмолвном приглашении. Он почувствовал это как приказ. Когда его глаза вновь обрели свет, он увидел её, смотрящую на него: щеки алели, губы трепетали в полуоткрытом безмолвии. И взгляд, которым она одарила его — медленный, голодный, с дрожью, играющей на самых краях, — разоружил его до последнего рубежа. Он рывком стянул штаны, сбрасывая их прочь, словно сбрасывая оковы: одна нога, затем другая, небрежно и быстро, пока они не оказались забыты в беспорядке на полу. Его плоть напряглась, требуя свободы из-под ткани боксеров, и он прижал к ней ладонь, неосознанно, безо всякой грации или стыда. Просто тихая, отчаянная попытка унять нарастающую боль. Купить себе еще хоть секунду мнимого контроля. Но тщетно. Он жаждал её. Не как прежде. Не в далеких мечтах и фантазиях. Здесь и сейчас. Живую, теплую, извивающуюся, с руками, запутавшимися в его волосах, и губами, обжигающими его кожу. Стонущую. Трепещущую. Манящую его в глубину, в себя, пока они оба не потеряют себя, не растворятся друг в друге. Он позволил своему весу обрушиться на неё. Обнаженная кожа к обнаженной коже — его грудь скользит по её, жар её грудей мягко плавится на его твердой линии. Каждый поверхностный вздох заставлял их тела сливаться и разъединяться в едва уловимом танце, кожа цеплялась, прилипала, оставляя за собой лишь шепот трения. Его бедра зависли между её, не врезаясь, но дразня близостью. Достаточно близко, чтобы ощутить, как её тепло переливается в него, испепеляя последние осколки сдержанности. Его рука поднялась, медленно, убирая прядь влажных волос с её щеки. Он посмотрел на неё тогда — пристально, неотрывно. Глаза темнее, чем сама ночь, но не от одного желания, а от боли, скрытой за ним. Что-то тихое, тяжелое давило на него. — Это не должно было случиться здесь, — пробормотал он, его большой палец скользнул по её виску. — Это должно было произойти где-то лучше. Она не вздрогнула. Просто моргнула, глядя на него широко раскрытыми глазами, губы приоткрыты в немом вопросе. А затем, медленно, словно робкий луч солнца, пробилась улыбка. Маленькая. Горько-сладкая. Её пальцы свернулись на его затылке, ногти едва касались кожи. — Ты из-за этого дуешься? — прошептала она. И тогда что-то в нём надломилось — ровно настолько, чтобы снова её поцеловать. Медленнее на этот раз. Жарче. Язык. Зубы. Без всякого ритма, без правила. Просто чтобы отогнать мысли. Она ахнула ему в рот, словно забыла, как дышать. Его рука скользнула вниз, и вдруг её пальцы уже метались на его поясе, отчаянно сражаясь с одеждой. Неуклюжие движения выдавали нервозность. Пальцы путались, промахивались, снова обретали цель. Кожа к коже, дыхание к дыханию. Они двигались, словно не могли сделать всё правильно, но не хотели останавливаться — стягивая ткань, срывая её неровными рывками, в то время как их рты отчаянно сопротивлялись разлуке. Её шорты исчезли первыми. Его боксеры — за ними. Она помогла. Он помог. Было ли это осознанно? Не имело значения. Не было ни времени, ни места для сомнений. И затем… Между ними не осталось ничего, кроме жара. Её ноги обвились вокруг его талии. Его бёдра опустились низко. Слишком низко. Соприкосновение её кожи с его кожей вырвало у него стон, прежде чем он успел осознать — его рот всё еще был прижат к её, влажный и медленный, языки танцевали в поцелуе, который не искал наслаждения, не дразнил, а просто задерживался. Просто скользил. Просто надавливал глубже, дыхание застряло между ними, слишком горячее, чтобы удержать его. Его рука скользнула вниз по гладкой коже её бедра, мимо сгиба колена, затем внутрь. Он нашел её там, нежную и податливую, и потянул — лишь слегка, чтобы раздвинуть её под собой, лишь слегка, чтобы почувствовать её жар. Затем его пальцы двинулись внутрь. И там… Этот жар. Эта невозможная, обволакивающая теплота, уже ждущая, словно её тело приняло решение раньше, чем её разум успел осознать. Словно желая этого даже больше, чем он сам. — Черт, Сакура, — выдохнул он, едва слышный звук, едва мысль, словно это исходило из глубин его существа. Она ахнула. Резкий, беспомощный звук, который пронзил пространство между ними, словно брошенная искра. Её бедра приподнялись. Её дыхание перехватило. И он знал… Она уже потеряла контроль. Он не собирался касаться её так — пока нет. Не по-настоящему. Но его пальцы скользнули вперед бездумно, почти слепо. Его дыхание оборвалось — и в тот же миг его рот накрыл её губы, медленно и влажно. И затем… Он погрузил средний палец. Едва. Лишь настолько, чтобы почувствовать, как эта влажная теплота сжимается вокруг него. Всё её тело содрогнулось. Резкий вдох вырвался из неё, словно воздух был вытянут из её легких — словно она не ожидала, что это будет так. Её рот оторвался от его, губы приоткрыты от изумления, и её голова слегка откинулась. И он смотрел на неё. Смотрел, как закрывались её глаза. Смотрел, как дрожали её ресницы. Смотрел, как её рот оставался приоткрытым, словно она пыталась произнести слово, но не находила его. Её грудь тяжело вздымалась против его груди. Её живот напрягся под ним. Мышцы на её бёдрах затрепетали. Он не двигался. Не мог. Просто смотрел, губы приоткрыты, жар бушевал в его венах, его плоть пульсировала так сильно, что это почти причиняло боль. Не было ничего в мире, кроме ощущения её — влажной, тесной и пульсирующей вокруг его пальца, затягивающей его глубже, как гравитация. И затем — потому что инстинкт двигался быстрее мысли — он согнул палец внутри неё и начал двигаться, медленно сначала, намеренно. Устойчивое скольжение, затем отступление, затем снова внутрь — глубже на этот раз. Её бёдра дрогнули от этого движения. Его запястье сгибалось вместе с ним, танцуя в её ритме, прежде чем она сама смогла его найти. Её ногти впились в его руку от ощущения. Сильно. Резкая, сладкая боль расцвела вдоль его бицепса, где она вцепилась в него — её рука соскользнула с его плеча, сжимая мышцу, словно ей нужна была опора, словно иначе она распадется на части. Он почувствовал это, прежде чем услышал — резкий вдох, дрожащее начало звука, который она не могла сдержать. Стон, который вот-вот должен был вырваться. Его рот вернулся к её — сокрушающий, мягкий, тяжелый — в то время как его рука на мгновение замерла. — Сакура, — пробормотал он в её губы, голос хриплый, слишком тихий, чтобы быть чем-то иным, кроме предупреждения. — Слишком громко. Но она не кивнула. Она не моргнула. Она просто смотрела на него широко открытыми глазами. Губы влажные. Дыхание застряло где-то глубоко и отчаянно в её груди. Её пальцы сжимали его руку так сильно, что могли оставить синяки. И её глаза… Боже, её глаза выглядели почти испуганными. Не им. Тем, как сильно она не могла остановиться. Тем, как близко она была. Его челюсть напряглась. Боль в его груди вспыхнула так сильно, что чуть не лишила его дыхания. Затем, медленно, он продвинул свой палец еще глубже. Лишь на долю миллиметра. Лишь настолько, чтобы почувствовать, как она снова сжимается вокруг него — горячая, обволакивающая и трепещущая. Её бедра дернулись. Её дыхание сломалось. И он поцеловал её еще сильнее, поглощая её стон. Одна рука всё еще металась между её бедер, работая медленными, поверхностными движениями. Другая уперлась возле её головы, пальцы растопырены на матрасе, чтобы удержать его, пока он нависал над ней — достаточно близко, чтобы украсть каждый звук с её губ, поймать его в свой рот, прежде чем этот звук достигнет комнаты. — Позволь мне подарить тебе это, — пробормотал он. Еще один толчок. Глубже теперь. — Но будь тише. Просто пока… Он оборвал фразу. Не смог закончить её. Она кивнула тогда. Не потому, что могла. Потому что хотела попытаться. Или заплакать, она не знала. Её руки снова нашли его волосы, последняя отчаянная попытка удержаться. Её бёдра распахнулись под ним шире, дрожа. Её рот открылся под его, словно она предлагала ему всё то, что не могла выразить словами. Он целовал её так — глубоко, жадно, яростно — пока её звуки все равно не прорвались наружу. Она пыталась. Боже, как она пыталась. Но её ноги дрожали, всё её тело содрогалось под медленным, изматывающим ритмом его пальцев внутри неё. Напряжение нарастало слишком быстро. Жар. Скользкое, трепещущее притяжение её тела вокруг него каждый раз, когда он сгибал руку правильно — каждый раз, когда его ладонь касалась её центра и посылала разряд удовольствия прямо через её позвоночник. Боль в её животе быстро росла, сжимаясь туже, острее, горячее. Она вот-вот должна была сломаться. Он чувствовал это. Всё это. Каждое дрожание. Каждое биение пульса. Каждый прерывистый вздох, словно это было его собственное дыхание. Она почти не издавала звука, но её тело кричало — сжимаясь плотнее вокруг него, выгибаясь, чтобы встретить его пальцы, содрогаясь при каждом толчке. Он похоронил лицо в её шее. Позволил её дыханию наполнить его уши. Позволил своему рту оставлять жар на её коже, бормоча что-то несвязное сквозь этот жар — тихие, сломленные звуки против её пульса, полусформированные слова, потерянные между вздохами и стонами. Не язык. Просто нужда. Просто звук того, как он рушится вместе с ней. И затем… Она ахнула. Слишком громко. Слишком резко. Самый край. — Тс-с… — Он не думал — рванулся. Рука скользнула с матраса и нахлынула на её рот. Пальцы — частоколом, ладонь — твердью, большой палец — якорем под подбородком. Не грубо. Не жестоко. Неотвратимо. Единственно верно. И её глаза вспыхнули. Распахнулись. Затуманены жаром. Полные шока, желания и беспомощной, молящей нужды. Она не отстранилась. Не вздрогнула. Ринулась навстречу. Стон прилип к его ладони — приглушенный, сломленный, жаждущий. Панацея. Единственный способ дышать. И тело последовало за волей. Оно расцвело под ним трепетом, мышцы судорожно сжались, дыхание оборвалось. Бедра свело вокруг его руки. Таз метнулся вверх, вжимаясь в ладонь. Имя едва просочилось сквозь мягкий плен его руки, но он услышал его. В дрожи челюсти. В исступленном, измученном поцелуе выдыхаемого воздуха по его пальцам. В полной, безоговорочной капитуляции. Рука осталась на её рту. Непоколебимая, теплая, основательная. Другая творила колдовство — медленные, выверенные движения, играющие на самой грани перенасыщения. Позволяя бедрам гнаться вскачь за ускользающим ритмом, даже когда она скулила в его ладонь, тело всё еще отчаянно пульсировало вокруг его пальцев — влажное, тесное и чертовски совершенное. Он молчал. Даже не дышал. Просто смотрел. На неё. Такую. Глаза плотно сомкнуты. Кожа алеет. Пряди волос прилипли к лицу. Пальцы судорожно вцепились в его запястье, словно боялись, что он остановится. Словно остановка равносильна смерти. Губы полуоткрыты, и под ладонью он чувствовал трепет каждого прерванного вздоха. Она была чертовски пленительна. Возможно, поэтому его рука двигалась с такой осторожностью. Поэтому он вытащил пальцы медленно, как будто это имело значение. Как будто она — сокровенное. Бедра судорожно дернулись. Дыхание снова споткнулось. Он убрал руку с её рта последней — медленно, бережно, не сводя с неё глаз. Брови сведены, не от перенапряжения, а от чего-то более глухого. Словно они шагнули за некую черту, за которой нет возврата. И где-то под эйфорией — под жаром, всё еще обжигающим его кожу — уже зрела вина. Тихая. Тяжелая. Хватка на его запястье ослабла вместе с движением, пальцы соскользнули, не желая его отпускать. Тело пробила дрожь — ноги потеряли силу, грудь вздымалась слишком часто. Тишина снова опустилась. Глаза раскрылись, ресницы склеены потом. Она выглядела потрясенной. Разгоряченной. Опустошенной до дна. А затем — — …Боже, — прошептала она. Не слово — выдох. Дрожащий, благоговейный и ошеломленный. Словно её разум еще не поспел за её телом. И затем — не думая, не желая — Она засмеялась. Лишь однажды. Тихо. Едва слышно. Словно удивленная этим звуком. Словно не веря в реальность происходящего. Улыбка расцвела на её лице — широкая, изумленная, беспомощная. Она прикусила её, словно не имела права так улыбаться, словно улыбка эта была слишком безбрежной для её рта, слишком всеобъемлющей для этой комнаты. Это ранило его, словно кинжалом. Потому что она была счастлива. А он — Он нет. Его грудь сдавило тисками. Пекло. Легкие отказывались раскрыться, и горло саднило от сдерживаемого крика. Вес её улыбки обрушился на его руины, как волна о разбитую скалу. Она не знала. Не знала, насколько ложно это место. Насколько опасно это время. Как этого не должно было случиться здесь, в этой тихой, украденной постели, пока люди спят в соседней комнате, пока скрипит пол под каждым вздохом и дверь не заперта, так далеко от дома. Всё должно было быть иначе. Она заслуживала большего, он знал это. Только не этой печали, рвущейся наружу из-под кожи. Не этой тихой, удушающей боли, маскирующейся под дыхание, дрожащие конечности, пальцев, скользящих там, где им не место — словно каждое прикосновение лишь замена тому, что он не мог сказать. Только не так. Он не ответил улыбкой. Не мог. Вместо этого смотрел на неё сверху вниз. И это обнажило — его желание. Его боль. Мучительная складка между бровями. Сжатая линия рта. Конфликт, кипящий под кожей, как статика, как крик, застрявший в горле. Он выглядел, как человек, которого разрывают надвое. И затем — без слов — он наклонился и прижался ртом к её лбу. Не нежно. Не сладко. Извинение, которое невозможно произнести. Он задержался на мгновение дольше, чем следовало, дыхание его запуталось в её волосах, словно что-то в нём всё еще хотело остановиться. Но тело его не просило об этом. И её — тоже. Поэтому он отстранился. Двинулся — медленно, уверенно, словно каждый дюйм давался с неимоверным усилием, но он был готов платить эту цену. Бёдра опустились ниже, встав между её. Вес перенесся на локти, когда он снова навис, дыхание поверхностное, грудь стиснута, глаза впились в неё. Он собирался сделать это в любом случае. Потому что должен. Потому что не мог противиться этому. И всё же — он не надавил. Не до конца. Лишь приблизился. Едва достаточно, чтобы она почувствовала его суть — твердую, горячую и дрожащую от остатков контроля — напротив того места, которого касались пальцы. Места, которое, он знал, всё еще было тепло. Он смотрел на неё, и что-то в его взгляде дрогнуло. Тень сомнения. Миг колебания на краю. Он жаждал этого. Боже, как он жаждал. Улыбка её поблекла, как только она заметила эту перемену. Ресницы дрогнули и приподнялись. Она смотрела широко раскрытыми глазами, ясными и всё еще немного сияющими. Румянец не сошел с её щек. Рот приоткрылся, словно она хотела что-то сказать, но промолчала. А затем — Она кивнула. Легкий. Молчаливый. Несомненный. Этого должно было хватить. Но не хватило. Он сомневался. И она это видела. Не потому, что он что-то сказал. Не потому, что пошевелился. Но потому, что она кожей чувствовала — тяжесть в его плечах, лихорадку затаённого взгляда, сдавленность дыхания, застрявшего в горле комком. Поэтому она подняла руки. Обе руки, медленно и бережно, словно крылья, обхватили его лицо, и от этой нежности его нутро сжалось. Кончики её пальцев скользнули под глаза, будто пытаясь стереть непроявленное. Тень, быть может. Боль, чью природу она еще не постигла, но сердцем уже ощутила. Легко и невесомо её пальцы запутались в волосах за ушами. И она улыбнулась. Не широко. Не безумно. Просто… уверенно. Тихо, нежно и обезоруживающе. — Это всегда был ты, — прошептала она, словно не признавалась, а делилась правдой, известной ей испокон веков. — Ты ведь это знаешь? Его челюсть судорожно дернулась. Вспышка напряжения. Дыхание сорвалось, слишком резко, как загнанный зверь. Он не сумел сдержать эту реакцию. И её взгляд смягчился еще больше — глубже, пронзительнее, словно перед ним открылась бездна ее души. Её большие пальцы невесомо, словно перышко, коснулись кожи под его глазами, и она наклонилась так, что её дыхание опалило его щеку. — Думаю, я любила тебя дольше, чем ты можешь себе представить, — прошептала она, словно и это не признание, а истина, что зрела в её груди, терпеливо и неизменно, до самого этого момента. — Мне всё равно, где мы, есть только ты и я. И это… Это сломило его. Потому что он никогда не слышал этих слов. Ни от кого. Ни в родительском доме, ни в родовом поместье, ни в семье, где чувства хоронили под спудом долга и молчания, вместо слов. Любовь там подразумевалась. Скрывалась. Проявлялась в жестах, столь мимолетных, что их можно было и не заметить. Её никогда не произносили вслух. Но здесь — сейчас — она произнесла это. И это разрушило его мир. Миг растянулся, натянулся — хрупкий и обжигающий — будто вот-вот лопнет. Её слова пульсировали в его груди, как раскалённая лава. И она не знала. Она не знала, что он уходит. Что она будет нуждаться в нём совсем скоро. Что он молчал об этом, и что это — вот это — единственное, что он забирал с собой. Он должен был остановиться. Должен был сказать ей. Но не стал. Он просто смотрел на неё. Смотрел в бездонный омут доверия в её глазах и выбрал худшее из возможного. Он выбрал молчание. А затем он поцеловал её. Без предупреждения. Без вдоха. Просто жар — весь рот и голод, открытый и отчаянный, его язык скользил по её, словно ему нужно было это, чтобы выжить. Словно если он остановится, вина поглотит его целиком. Его вес обрушился на неё. Локти упёрлись по обе стороны от её тела. Матрас прогнулся под её бёдрами. Её ноги податливо открылись, впуская его. Её руки судорожно вцепились в его плечи. Её тело изогнулось, затаив дыхание, словно боясь нарушить тишину. Она пыталась не издать ни звука, и, Боже, это делало только хуже. Его бёдра опустились ровно настолько, чтобы снова почувствовать её — влажную и податливую под ним, её кожа пылала, трепещала, бёдра дрожали там, где соприкасались с его. Он наклонился вперед, его член прижался к ней — И замер. Дрожа. Не от нервов. От нестерпимого желания. От того, как его тело готово было расплавиться от одного лишь прикосновения к ней. — Дыши, — прошептала она. Это сломило его. Это успокоило его. Он вдохнул, резко и прерывисто, затем опустил взгляд. В последний раз. Её глаза были открыты. Её руки нежно обвивали его шею. Её губы полуоткрыты. Она выглядела так, словно принадлежала этому моменту. Ему. Поэтому он вошёл внутрь. Медленно. Невыносимо медленно. И мир сузился до этих ощущений. Первый толчок. Растяжение. Жар её тела, такой плотный вокруг него, что лишил дыхания. Она ахнула. Тихо. Но резко. Её брови дрогнули. Её ногти впились в его руки. Он замер. Переводя дух. Давая ей привыкнуть. Его рука запуталась в её волосах. Её зеленые глаза распахнулись, глядя на него — влажные, открытые и внимательные. Она еле заметно кивнула. И он двинулся. Нежные, скользящие движения, достаточно медленные, что это почти причиняло боль, словно он пытался запечатлеть каждый звук, что она издавала. Каждый изгиб её тела тянул его глубже. — Сакура, — пробормотал он, лоб прижался к её, его голос сорван и приглушен. Она простонала. Одна нога обвила его теснее. Её бёдра подались вверх — приглашающие, страждущие — и он скользнул глубже. Её стенки сжались вокруг него теснее. Пульс жара. Он прикусил стон, челюсть свело. Его тело сотрясалось от дрожи. Она похоронила лицо в его шее. И всё еще, они молчали. Не могли иначе. Дом утопал в тишине. Ночь слишком хрупка. Но это не имело значения. Их тела говорили жаром и движением. Её бёдра поднимались, чтобы встретить его снова, медленнее на этот раз, глубже. Её дыхание пресеклось на его шее, теплое и дрожащее. Его рука скользнула по её боку, по изгибу её бедра, пальцы сжались ровно настолько, чтобы удержать её там — чтобы напомнить ей, что он не отпустит. Она укусила его, мягко и отчаянно, за плечо. Нуждалась в чём-то твердом. В чём-то настоящем, за что можно ухватиться. Ритм нарастал — медленный, нежный и честный. Не тот темп, что создан для простого соития. А тот, что должен остановить время. Что должен удержать. Но они не могли. Не по-настоящему. Она уже ускользала от него. Каждый толчок — это эгоистичное обещание, которое он не сможет сдержать. Каждый поцелуй — отсрочка неизбежного. Но всё же — она цеплялась за него. И он отдал ей всё, что мог. Её дыхание вновь пресеклось. Её ноги открылись шире. Её грудь касалась его с каждым покачиванием бёдер. Её ногти царапали его волосы, вдоль затылка. Это было слишком. Слишком много жара. Слишком много доверия. Слишком много её. Она ахнула со всхлипом. Её бёдра дрожали. Её рот открылся у его челюсти, словно ей нужно было что-то сказать, но она не могла. Вместо этого он поцеловал её. Поглотил этот звук. Поглотил дрожь. Боль. То, как её тело вновь начинало ломаться под ним. Он чувствовал, как она близка к грани. И всё же — он не был готов отпустить её. Его лоб прижался к её. Его пальцы сжали её бедро, словно он мог упасть без этого. Его дыхание сорвалось вновь. — Я не хочу уходить, — прошептал он. Едва слышный звук. Просто тень признания на её скуле. Её рот нашел его губы с животной жадностью — безоглядно, в едином порыве. Она целовала яростно, исступлённо, словно мир замер в небытие, а его слова так и не достигли её слуха. Или, может, достигли, но утонули в бушующем море желаний. Её ногти, словно коготки дикой кошки, оставили на спине багровые полосы, медленно и мучительно, и каждый штрих отдавался огненным разрядом по нервным окончаниям позвоночника. Он судорожно вдохнул, но воздух застрял комом в горле, пленённый тугим узлом вожделения, что пульсировал внизу живота. Всё тело горело в огне страсти. Она подалась навстречу, бёдра выгнулись в неудержимом порыве, таз податливо наклонился — и сознание померкло, дыхание перехватило. Её руки — вездесущие, жадные — скользили по спине, оставляя царапины вдоль позвоночного столба, затем судорожно сжимались у основания шеи, словно пытаясь приковать его здесь навечно. И, Боги, он бы остался, если бы тело выдержало этот неистовый жар. Но пламя разгоралось всё сильнее. Дрожь пронзила его, рождая хаотичный ритм, бёдра спотыкались о её, вторя каждому её задыхающемуся стону. Её податливые стенки сжимались вокруг него, влажные и пульсирующие, и мир сузился до этого мига — зрение застилала пелена. Его рот с жадностью впился в её горло. Он попытался сдержать рвущийся наружу крик, впиваясь зубами в её плечо, пальцы судорожно сжали бедро, когда тело скрутило в тугом узле — толкаясь глубже раз, другой, пока не достиг предела, утопая в каждой последней волне изнеможения. Она ахнула, ноги обвили его в лихорадочной дрожи, и он выдохнул проклятие — тихое, надломленное — в её кожу. Он кончил яростно, глубоко внутри, каждая мышца напряглась до предела, пока он удерживал её в объятиях, грудь к груди, лоб уткнулся в ключицу. Дыхание застряло в горле, челюсти свело, пока он переживал этот катарсис, тщетно пытаясь остаться безмолвным. Каждый нерв в его теле был пронизан ею. Тем, как она дышала под ним. Тем, как она свернулась клубочком, словно чувствовала каждое его движение. Словно жаждала этого. И когда всё стихло — когда последняя волна жара прокатилась по телу, медленная и тяжёлая — он остался. Всё еще внутри. Всё еще тяжело дыша. Всё еще сжимая её в объятиях, словно мир за пределами этой комнаты ещё не начал рушиться. Он не двигался долго. Не говорил. Не дышал ровно. Просто лежал, грудь тяжело вздымалась, лицо утонуло в её коже, его тело всё еще сомкнуто вокруг её, словно некая сила вот-вот оторвёт её, если он отпустит. Комната пульсировала зноем — густым, влажным, пропитанным тем, что они сделали. Пот липкой плёнкой покрывал его спину, медленно стекал по виску. Воздух застыл неподвижной массой. Всё погрузилось в тишину — звенящую, давящую тишину, полную невысказанных слов. И она. Под ним. Всё еще тёплая. Всё еще податливая. Всё еще его, каким-то чудом. Её пальцы бережно перебирали его волосы на затылке, медленно, уверенно, словно время остановилось. Она коснулась губами его макушки — мягко и продолжительно — и этот жест оказался горше всего. Горше стонов. Жара. Того, как она умоляла его всего несколько минут назад. Потому что это была нежность. И он не мог принять нежность сейчас. Не сейчас, когда он всё еще был обнажён. Всё еще дрожал. Разум отказывался мыслить. Только статика и ощущения. Её руки. Её дыхание. Далёкий звук капающей где-то снаружи воды. Едва слышный шёпот одеяла, скомканного у их ног. Он с трудом сглотнул. Попытался моргнуть, чтобы вернуться в реальность. Руки казались неподъёмными. В груди саднило. И всё же он оставался прижатым к ней, словно его тело больше не доверяло гравитации. Наконец, медленно, он приподнял голову. Лишь настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. И увидел, как по её щекам скользят тихие слёзы. Её глаза покраснели. Дыхание всё еще прерывалось, словно грудь забыла, как дышать ровно. Желудок скрутило в тугой узел. — Я что-то… — Голос сорвался. — Я сделал тебе больно? Она моргнула, и влажные ресницы дрогнули. Затем она засмеялась — искренне засмеялась — и это был самый прекрасный звук, который он когда-либо слышал. Надломленный, задыхающийся, тихий, но настоящий. — Нет, — прошептала она, голос густой и нежный, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Нет, глупый. Ты не сделал мне больно. Он уставился на неё, не совсем убеждённый. Его рука по-прежнему покоилась на её шее, не зная, стоит ли двигаться. Рот приоткрылся, но слова не шли. Она протянула руку и коснулась его лица. Затем снова рассмеялась, захлёбываясь от восторга. — Я правда люблю тебя, знаешь? Его грудь раскололась. Вдребезги. Потому что она говорила это искренне. Говорила, словно это была самая простая истина на свете. Он закрыл глаза и позволил своему лбу снова упасть на её. И на этот раз он не пытался сдержать дрожь, охватившую его руку, когда он сомкнул её вокруг её плеча. — Ты дрожишь, — прошептала она, большим пальцем легонько касаясь его скулы. Он не ответил. Не знал, что сказать. Он просто дышал, медленно и неровно, словно его тело всё еще не могло прийти в себя после пережитого. Она коснулась его губ своими. Всего один раз. Нежно. Как бальзам. Как обещание. Затем она отстранилась, лишь немного, чтобы заглянуть ему в глаза. — Тебе было хорошо? — спросила она. Так просто. Так легко. Словно они не были всё еще запутаны в единое целое. Словно он не был всё еще погребён внутри неё, обнажённый, измученный и переполненный чувствами, которым он не знал названия. Он уставился на неё, ошеломлённый. Не вопросом — ею. Тем, как она могла оставаться такой тёплой. Нежной. Дразнящей. После всего этого. После всего. Боги, она заставляла всё казаться таким простым. — Ты невероятна, — пробормотал он, голос охрипший от пережитого. Её лицо озарила та самая обезоруживающая улыбка. Настоящая. Та, которую она дарила ему, когда забывала о защите. Та, которая отзывалась болью в самой глубине груди, заставляя тосковать о вечности, проведённой рядом. И на мгновение — всего на секунду — он почти улыбнулся в ответ. — Ты только что улыбнулся мне? — спросила она, прищурившись от восторга. — Что? — Он моргнул. — Да, ты точно это сделал. — Она протянула руку и ткнула его в щёку. — Вот здесь. Оно дёрнулось. — Нет, не улыбался. — Он попытался отвернуться. Но её рука поймала его подбородок, поворачивая его лицо обратно к ней. — Улыбнулся, — повторила она, сияя от счастья, и это чувство переполнило его. — Совсем чуть-чуть. Вот так. — Она скорчила уморительную гримасу, копируя едва заметное движение его губ. — Это было очень горячо, кстати. Супер сексуально. Десять из десяти. Он выдохнул смех — тихий, сдавленный, в основном от неверия. И внезапно почувствовал себя немного лучше от того, как легко ей удавалось создавать ощущение комфорта. От того, как много света она излучала, даже сейчас. Даже зная, что эта ночь — последняя искра, его рука едва ощутимо сомкнулась на её руке. Она улыбалась, вопреки всему. Лучилась. Розовые пряди — сияющий нимб на подушке. На щеках играл румянец, а глаза, влажные от невыплаканных слез, казались зеркалами души, в которых радость танцевала с погибелью. И он не мог сказать ей. Не сейчас. Не видя в её глазах эту бездонную надежду. Вместо слов он позволил себе опуститься головой на её грудь. Тихий груз сдавшегося, он прижался щекой к её сердцу, закрывая глаза. Её рука взметнулась навстречу — словно ждала этого прикосновения — и пальцы заблудились в его волосах, перебирая их медленно, уверенно. Нежно. Успокаивающе. Будто она знала каждый его потаенный страх, каждую невысказанную просьбу. Другая её рука вычерчивала невесомые узоры на его обнаженной спине, касаясь так робко, что его пробирала дрожь. А её нога скользнула под его, прижимаясь теплым шелком кожи к коже, пока они вновь не слились воедино, как едва слышное эхо былого тепла — приглушенное, умиротворенное, истерзанное, настоящее. Она держала его так, словно это было единственное место, где он мог быть в безопасности. И, Боги, он молил, чтобы рассвет не наступил никогда. Тишина обволакивала их. Только её дыхание. Только его. Только колдовство её пальцев, порхающих в его волосах, словно сонная колыбельная, медленная и завораживающая, и плавные взлеты и падения её груди под его щекой. Его рука обвила её талию, стиснув крепче, будто гравитация подвластна его воле. И затем — едва слышно, словно боясь разрушить хрупкое волшебство момента — она прошептала. — Знаешь, — пробормотала она, большим пальцем очерчивая нежные круги за его ухом, — мы могли бы поспать подольше завтра. Просто немного. В её голосе по-прежнему звучала мягкость — сонная нежность и легкий шепот, — но в нем появился оттенок чего-то большего. Чего-то трепетно надеющегося. Саске не шелохнулся. Не мог. Его щека по-прежнему покоилась на её сердце, её пальцы продолжали свой танец, успокаивая её так же сильно, как и его. — И, может быть, — продолжила она, запинаясь на полувздохе, — я могла бы приготовить нам что-нибудь. На завтрак. Если ты захочешь. Он медленно моргнул, дыхание сперло в груди. Не от самого предложения — от её голоса. Полного робкой надежды. Будто это имело значение. Затем она тихо рассмеялась, и звук этот был мягким и нежным над его макушкой, словно она боялась разбудить их обоих. — Думаю, всё это разбудило мой аппетит, — сказала она, большой палец всё так же лениво ласкал кожу за его ухом. — Это… нормально? Его словно оглушили. Не сам вопрос — за эти годы он слышал от неё вещи и постраннее, — а легкость в её тоне. То, как она произнесла слово «аппетит», словно оно значило гораздо больше, чем просто голод. Словно её тело по-прежнему пылало внутренним огнем, оставалось открытым, согретым теплом их близости. И словно она надеялась, что, может быть, чудом, говорить об этом вслух — допустимо. Он не ответил сразу. Потому что, чёрт побери, что он должен был сказать? Потому что этот мир — тихие признания в слишком теплой постели, желание еды после любви, сонный смех и ровное биение её сердца под его щекой — был не для него. Это была та жизнь, которую он не был уверен, что ему когда-либо позволят сохранить. А она уже видела её, словно она была настоящей. Он тяжело сглотнул. — Да. Она почувствовала перемену в нем — конечно, почувствовала. Она всегда чувствовала. Её пальцы замедлились, затем соскользнули ниже, разглаживая кончики его волос, прежде чем нежно скользнуть по затылку. — Знаешь, — сказала она тише, — я всё время стараюсь не нервничать, но это приближается слишком быстро. Леди Цунаде ведет себя так… театрально. Думаю, она пытается меня запугать. Она постоянно говорит, что будет больно. Что я буду кричать. — Пауза. — Она говорит это, словно хочет, чтобы я боялась. Или, может быть, словно хочет знать, запаникую ли я первой. Что-то острое сжалось в его груди, причиняя боль. Но Сакура только медленно выдохнула. Не сердито. Не испуганно. Просто задумчиво. — Я не думаю, что она делает это со злым умыслом, — пробормотала она. — Думаю, это… её способ оценить, насколько сильно я этого хочу. Насколько я серьезна. Она всегда так поступала, с тех пор как я попросила её стать моим учителем. Прессинг. Давление. Ждет, чтобы увидеть, сдамся ли я. Прошло еще мгновение. Она заправила выбившуюся прядь ему за ухо. — Я не сдамся. В её голосе не было ни капли сомнения. И, Боги — Боги — он верил ей. Даже сейчас, с раскрасневшейся кожей, обнаженным телом, сердцем, всё еще трепещущим от пережитого, она звучала непоколебимо. Увереннее, чем когда-либо прежде. Взрослее. И впервые с тех пор, как они были детьми, он понял, что она больше не гонится за ним. Она выбирала это. Выбирала стоять в огне и оставаться рядом. И он не знал, сломает ли это его окончательно или заставит целовать её до тех пор, пока они оба не потеряют дар речи. — Я знаю, что будет больно, — добавила она. — И я знаю, что это будет опасно. Но мы снова справимся со всем вместе, правда? Его пальцы крепче сжали изгиб её талии, едва заметно — ровно настолько, чтобы почувствовать её, теплую и живую под его ладонью. Но он не ответил. Он не мог. Потому что её голос звучал слишком нежно. Слишком уверенно. Слишком надеющеся. Словно она не понимала, что земля уже уходит из-под их ног. Словно она не чувствовала отлив, уносящий его в бушующее море. Словно она всё еще верила в их нерушимую связь — достаточно сильно, чтобы строить планы на завтрак, говорить о боли как о цене, которую они заплатят вместе, сказать «мы справимся» и вкладывать священный смысл в каждое слово. А он всю ночь твердил себе, что должен уйти. Убеждал себя, что это единственный выход. Что так будет правильнее. Лучше для неё. Что, уйдя до того, как она узнает правду, он защитит её. Что если он закопает это достаточно глубоко, ничего не скажет, просто посмотрит вперед и исчезнет в тот миг, как солнце пробьется сквозь листву, ей никогда не придется нести бремя знания. Она переживет это. Она достаточно сильна. Он вернется, когда она сможет его простить, как всегда прощала. Она будет в порядке. Это просто отсрочка. Он пытался смириться с этим. Но сейчас — Когда её кожа прижата к его коже, такая теплая, такая живая, когда её сердце бьется под его щекой, когда её пальцы удобно устроились в его волосах, словно это их законное место, — сейчас все его планы казались бессмысленными. Ему стало совершенно наплевать на затею Обито. Он не оставит её. Не так. Не одну. Не после всего, что между ними было. Не тогда, когда она держит его в объятиях, словно точно знает, что он принадлежит ей, и что это что-то значит. И поэтому он замер — только на этот миг. Но под всем этим что-то острое и свирепое зародилось в его груди. Потому что что бы они ни задумали, какие бы приказы они ни решили отдать, какой бы контроль они ни рассчитывали заполучить — Они не отнимут её у него. Не сейчас. Никогда. Без боя.