О пепле и дыме

Пот остывал на ее коже, словно роса на утреннем цветке. Бедра, предательские создания, все еще дрожали, словно после пробежки на марафоне эмоций. Малейшее движение — и в них вспыхивала искра, растекаясь теплом и тягучей негой, которую простыням было не под силу впитать. В комнате витал густой аромат греха… и их двоих. Саске, словно ленивый кот, развалился на ней, дыша едва заметно, будто сон вот-вот поглотит его целиком. Голова его небрежно покоилась в ложбинке между ее грудей, словно случайно туда забредшая. Рука, все еще лежавшая на ее талии, казалась собственническим якорем, вялым и бездействующим. Пальцы едва заметно подергивались, будто он и позабыл, что они касаются ее. Но вот они ожили. Мягко, рассеянно, словно муха села на цветок. Край костяшки лениво задел ее сосок. Раз. И еще раз. Легкое, невесомое прикосновение — скорее дразнящее, чем трогающее. Прохлада этого касания вызвала мурашки, легкое напряжение пронзило ее кожу, и сосок затвердел, словно маленький бутон, стремящийся к солнцу. Она моргнула, устремив взгляд в потолок, словно ища там ответы. Ладно. Это что-то с чем-то. Это движение не было… сексуальным. В этом не было намерения, страстного посыла, дикого желания. Не ощущалось как начало чего-то большего. Скорее, напоминало то, как он прикасался к рукояти своего меча в задумчивости. Как потирал большим пальцем край ножен катаны, когда что-то его беспокоило. Медленно. Рассеянно. Неосознанно. Боже, это как чесать кота против шерсти — вроде приятно, а вроде и странно. Из ее горла вырвался тихий, непроизвольный звук — полувздох, полусмех. — Они чувствительные, — прошептала она, мягко и с весельем, словно раскрывая величайший секрет вселенной. Он не отреагировал. Даже не вздрогнул. Словно Сакура была не рядом, а где-то в параллельной вселенной. Лишь продолжал то же самое медленное скольжение, будто то была медитация для пальцев, а не ласка. Она повернула голову и принялась его изучать. Саске был тихим. До ужаса. Такой тишины, которая не умиротворяет, а настораживает. Затишье перед бурей, как говорил Какаши? И его лицо… боже, его лицо на первый взгляд казалось расслабленным. Но присмотревшись, она увидела: напряжение в челюсти, слабую морщинку между бровями, то, что его глаза не закрыты, а лишь опущены, расфокусированы. Словно Саске смотрел сквозь нее. Она проследила глазами контур его тела. Вниз по склону шеи. Ребро плеча. Длинную, бледную линию спины. Старые шрамы пересекали кожу — тонкие и бледные, словно карта давно забытых сражений. Большинство из них выцвело со временем. Но несколько более глубоких все еще хранили слабый рубиновый оттенок заживления. Один, прямо под лопаткой, слегка натягивался при каждом вдохе. Другой, ниже, длинный и чистый, проходил по пояснице словно подпись, поставленная рукой судьбы. Это должно было придать ему хрупкий вид. Но эффект был обратным. Мышцы под кожей напряжены, жилистые и целеустремленные. Каждая линия была отточена годами тренировок, словно он вкладывал в них смысл. Такое тело, в котором никогда не было места мягкости. Созданное из повторения, контроля, бесконечного напряжения сдерживания и одновременного движения вперед. И вот оно лежало рядом с ней. Расслабленное. Тихое. Одна нога лежала между ее, тяжелая и теплая, словно груз свинца. Другая — была слегка откинута наружу, непроизвольно отброшена к краю матраса. И с этим положением — она увидела его всего. Резкий изгиб его талии, прогиб позвоночника. Изгиб под ним. Крепкий. Чистый. Просто его естественная форма — первобытная и незащищенная в тишине, и не пытающаяся чем-то казаться. Не позирующая. Не осознающая. Словно он забыл, что кто-то на него смотрит. Это было просто тем, на чем остановился ее взгляд. Еще одна часть того, что ей теперь позволялось видеть. Что ей позволялось иметь. О, да! Ее рука двинулась без раздумий, медленно скользя по его спине — вниз по рельефной линии мышц между лопатками, по пути одного выцветшего шрама, затем ниже, останавливаясь у основания его позвоночника. Тепло его тела слабо пульсировало под ее кончиками пальцев. Все еще теплое. Все еще живое. Все еще здесь. И это главное. Сакура всегда знала, что это будет он. Даже когда она была слишком юна, чтобы понять, что это значит — до того, как она узнала, каково на самом деле чувствовать желание, до того, как ее тело наполнилось болью и воспоминаниями — какая-то ее часть уже решила. Тихо. Неотвратимо. Словно это было записано где-то у нее в ДНК. Что это будет он. Что это должно быть так. Даром ясновидения тут и не пахло, просто знала и все! Но это — это было совсем не похоже на то, что она представляла себе раньше. Это не было про фейерверки, или признания, или тот вид сказочной страсти, который она искала в грезах, когда ей было тринадцать и она еще не знала его веса. Это не было про священный трепет и волнение от того, что тебя наконец-то хотят, или про боль от прикосновений. Это даже не было про любовь, не в том мягком, романтичном смысле, каким она думала, что это будет. Это было что-то другое. Более глубокое. Более грубое. Будто кто-то выключил яркий свет и зажег свечу. Это было тихо. Затаив дыхание. Неопрятно. Это было его тело на ее, внутри ее, над ее, вместе с ее — трясущиеся руки и сдержанные звуки, и та близость, от которой все после казалось слишком громким. Не было идеального ритма, отрепетированной элегантности. Только инстинкт. Только столкнувшиеся рты. Трущаяся кожа. Он задыхался в ее шею, словно ему было больно чувствовать так много сразу. И почему-то именно это делало это прекрасным. Это не ощущалось, как важная историческая веха. Это ощущалось как капитуляция. Как будто они оба бежали слишком далеко, слишком долго, и наконец, просто от отчаяния, рухнули в единственное оставшееся место, которое имело хоть какой-то чертов смысл. Это была не та версия, за которую она раньше цеплялась. Это было лучше. Потому что это было настоящим. И это был он. Не какая-то фантазия. Не какая-то идея о Саске. А настоящий мальчик — мужчина — который чувствовал слишком много, говорил слишком мало, и все же оказался запутанным вокруг нее, словно она была чем-то, за что стоило держаться. Она знала, что это всегда был он. Но она не знала, что это будет ощущаться так. И теперь, когда это произошло — Она не могла представить, что захочет этого с кем-то еще. Никогда. Его костяшки пальцев все еще скользили по ней, как в замедленном кино, словно он не понимал, что делает. Затем — что-то сдвинулось. Движение прекратилось. Его рука замерла на ней, словно пораженная электрическим током. Все, приплыли. Она почувствовала изменение до того, как он что-либо предпринял, словно паук почуял добычу. Как будто он принял решение. Тихо. Внезапно. И все перевернулось с ног на голову. Его голова опустилась, и его рот коснулся ее кожи. — Саске, — выдохнула она — низко, полусмеясь, почти вопросительно. — Ты серьезно?.. Но он не ответил. Даже не поднял глаз. Он просто опустил голову и поймал ее сосок ртом — медленно, открыто, намеренно. Тепло его губ обхватило ее, язык скользнул раз, затем снова, мягкий скрежет зубов был скорее намеком, чем укусом, нежным комплиментом, а не угрозой. Ее дыхание тяжело застряло в горле, словно там застряла целая стая бабочек. Он ничего не сказал. Не посмотрел на нее. Он просто двигался. Одна из его рук скользнула вниз, его вес сместился вместе с ней, и ее ноги раздвинулись без раздумий. И на короткое время боль перестала иметь значение. Выключили звук, как по волшебству. Потому что он снова был внутри нее — — и на этот раз Это было легче. Медленнее. Теплее. Простое решение, и его вес скользнул глубоко, плавно, неумолимо. Ее дыхание вырвалось мягким, ошеломленным звуком, когда он двинулся. Она закрыла глаза и крепко обняла его, улыбаясь в его шею. Сдалась. Его рука сжала ее бедро. Та же, что и в первый раз, чуть ниже изгиба, пальцы надавливали, словно он подглядел у нее в голове, как она снова откроется для него. Она так и сделала. Мгновенно. Все еще ноющая, все еще сжатая — но достаточно влажная теперь, чтобы он мог двигаться без извинений. И он двинулся. ✨ Перевод Движения — длинные, тягучие, как патока! Бедра его вели танец, отбросив всякую робость. Больше не танцует на цыпочках — заявляет права! Грудь волной омывала ее при каждом движении, челюсть рисовала узоры на ключице, а волосы липли к горлу, словно в жарких объятиях. Мысли? Забудьте! Дыхание? Лишь намек! Остались одни чувства, чистые, как горный ручей. Сдвиг веса — вот музыка! Шорох простыней! А тихий стон, сорвавшийся с его губ, когда она сжалась вокруг него… ох, кажется, не совсем по своей воле? Но кто сейчас об этом думает! Руки скользнули по его спине, вылавливая капли пота между лопатками. Ладонь прильнула к старому шраму и… бессознательно начала выводить узоры. Темп? Никаких изменений! Лишь уверенность хищника. Никакой дикой спешки. Просто уверенность, от которой мурашки бегут табуном! И тело, словно дрессированный зверь, подстроилось, боль вспыхнула фейерверком, а затем утихла, сменившись чем-то низким, густым, вулканическим! Рот его метался по ее губам — голодный, задыхающийся, непримиримый! И она… отпустила вожжи! Позволила случиться всему, что только может случиться! Движение бедер! Живот к животу — искра, буря, безумие! И то, как сбивалось его дыхание, когда она что-то бормотала в бреду, потеряв связь с реальностью. Он молчал, как партизан на задании. Он просто трахал ее так, словно постигал дзен. Словно начинал понимать, что такое желать. Обладать. Оставаться. И он не сдавался. Он навис над ней, внутри нее, медленно, ощутимо, как будто ваял шедевр. Ритм дрогнул лишь однажды, когда она выгнулась навстречу, и стон сорвался с его губ, впечатался ей в кожу, словно разрывая его на части — низкий, хриплый, невыносимый. Но затем он снова нашёл его. Снова нашёл её. Снова. Она кончила однажды, словно очнулась от гипноза, ноги обвили талию, ногти оставили следы на его спине, дыхание застряло между его именем и тишиной. Он продолжал. Не ради разрядки — это слишком банально! Не из нужды — это слишком приземленно! Просто чтобы чувствовать. Быть рядом. Они двигались так долго, что, казалось, прошли миллионы лет. Отдышка, поцелуи в тишине и — снова в бой! Иногда медленно. Иногда… с песней! Спина выгибалась. Пальцы скользили. Матрас пищал под его коленом, когда он менял угол атаки. Она снова ахнула, как от удара током. Он выровнялся. Провел рукой по животу, а затем… ниже. И она чуть не разрыдалась ему в шею, когда он коснулся её там — неуклюже, но с такой сосредоточенностью, словно зубрил наизусть карту сокровищ! Часы тянулись вечностью. Сплетенные тела. Сбившееся дыхание. Ее смех, как звон колокольчиков. Кожа горела, как будто ее окунули в лаву. Не всегда идеально, конечно. Однажды он вошёл слишком глубоко, и она вздрогнула, как от укола. Он замер. Она поцеловала его в щеку и притянула обратно, как магнит. После этого он замедлился. Рот прижался к её челюсти, рука снова нырнула под бедро, голос растворился в ночи. Звуки стали приглушенными, размеренными. Кожа, дыхание и медленное течение времени. В конце концов, они перевернулись на бок — не то отдохнуть, не то слиться в единое целое. Его рука сжала её бедро. Лоб прижался к его лбу. Ноги перепутались, а жар остался гореть между ними, словно спрятанный костер. И все же — он двигался. Небольшие покачивания бедер. Длинные, глубокие потягивания. Уже даже не толчки… просто вдавливался, словно забыл, как пользоваться тормозами. И она не собиралась их искать! Не когда это ощущалось так… правильно. Не когда мир затих, и время остановилось, и он держал её так, словно она — единственный якорь, не дающий ему сорваться в пучину. Они молчали. Зачем слова, когда вселенная говорит сама за себя? Они просто… были. Пока небо за окном не начало меняться. Пока её ноги не затряслись. Пока её губы не огрубели от поцелуев до состояния пельмешек. Пока утро не проскользнуло робким лучом по половицам, а они даже не заметили, как их накрыло цунами чувств. Когда она, наконец, смогла разобрать мир, они уже наполовину растворились друг в друге. Болело все — той приятной, ноющей болью, которая намекала, что завтра придется ходить как пингвин. Бедра дрожали, как у испуганного кролика. Шея пылала, как закатное небо. Пот остывал между грудями, а что-то скользкое все еще грело между ног, как воспоминание о лучшей ночи в жизни. Губы распухли, как переспелые ягоды. Запястья ныли там, где их держали в плену страсти. Кожа гудела каждой клеточкой! Но боже, как же ей было… хорошо! Саске не шелохнулся. Грудь мерно поднималась под ее щекой, руки покоились на ее спине, одна рука рисовала круги на талии. Его тело, казалось, протестовало против попыток отпустить её. Её нога покоилась на его бедре. Остальная часть тела была расплатана на нём, прижавшись всем, чем только можно. Грудь к груди, живот к животу, кожа к коже. И затем… Она почувствовала, как его пальцы сдвинулись. Едва заметно. Едва уловимое сжатие там, где они покоились на её позвоночнике, словно подстраиваясь для лучшего захвата. Затем костяшки пальцев потянулись вверх по ее ребрам, касаясь ее легким, нерешительным, словно он чего то боялся. Его рука легла между лопатками. Затем снова двинулась. Вверх. Сквозь кончики ее волос, медленно и неуверенно, позволяя прядям скользить между пальцами, как шелку. Это ощущение заставило ее живот сжаться от нежности — слишком мягкое, слишком интимное, слишком… неожиданно. Не похоть. Не нужда. Просто нечто более медленное, глубокое, странное. Словно он пытался запомнить ее всеми органами чувств. Его рука замерла, утонув в спутанных розовых прядях у основания ее шеи, и большой палец начал выводить маленькие круги по ее голове. Ее глаза закрылись, прежде чем она это осознала. Дыхание сбилось. Он никогда не прикасался к ней так раньше. Не когда она была влюбленной девочкой, а он — мальчиком с неприступной крепостью вместо сердца. Не когда они были товарищами по команде, не когда они были почти чем-то. Не когда они впервые поцеловались. Даже не прошлой ночью. Нет, не так. Не так, словно она — его. — …Саске? Он не ответил сразу. Его большой палец замер. Дыхание изменилось — один из тех плавных вдохов, который говорит о том, что все шестеренки, наконец, встали на свои места. Что он принял какое-то важное решение. Затем она почувствовала, как его рот коснулся ее виска. Мягкое прижатие губ. Пауза. — Хм. Она моргнула, слова медленно доплывали до сознания, как кораблики в тумане. Голова была забита сном и…им. Всем произошедшим. Но он просто сказал, тихо и ровно: — Тебе стоит поспать. — Да, — пробормотала она, уже почти проваливаясь в сон. — А ты? Его рука все еще была в ее волосах. — Пока нет, — сказал он. Пауза. Затем мягче: — Мне нужно кое-что сделать. Я буду здесь, когда ты проснешься. Ее брови превратились в вопросительные знаки, готовые к бою. Он звучал… как будто проглотил граммофон, сломанный надеждой. Ритм его был прежним — тягучим, как патока, размеренным, словно он демонстрировал буддийское спокойствие назло всему миру — но она чувствовала это. Электрический разряд под маской хладнокровия. Как его тело под ней предательски напряжено, словно он играл в «не буди спящую красавицу» и «не лги мне в лицо» одновременно. — Ты что-то скрываешь, — констатировала она, не обвиняя, а скорее ставя диагноз. Вздох. Не стон раненой души. Не фальшивое отрицание, достойное Шекспира. Просто… воздух, покинувший легкие. — Скоро скажу. Честное пионерское! Она приподнялась, как цветок, тянущийся к солнцу — или, скорее, как любопытная кошка, учуявшая мышь. Свет был похож на вора-карманника, просачиваясь в комнату по углам. Он красил знакомое лицо в оттенки холодной стали и наивного рассвета, словно природа не могла решить, какой сегодня день — похоронный марш или джазовая импровизация. Его волосы напоминали гнездо, сделанное ураганом. На подбородке красовался «автограф» ее губ — багряный след от недавних страстей. А глаза… Боже, его глаза были глубже, темнее, чем Марианская впадина — словно надвигающаяся буря, выбирающая, какой город стереть с лица земли первым. — Мы не будем играть в молчанку, — прошептала она. — Просто… выплюни уже! Что там бурлит в этой кипящей голове? Их взгляды встретились. Наконец-то! Его тяжесть обрушилась, как рояль, падающий с десятого этажа — остро, бескомпромиссно, словно вселенная затаила дыхание, чтобы подслушать их драму. — Чепуха. Полная ерунда. Не бери в голову! Слова упали между ними, тихие, как крадущийся кот, и чистые, как первый снег. Но не ледяные. Они исходили не от отстраненности, а от заботы — той маниакальной, гиперопекающей заботы, которая пытается обнять мир, пока не задушит его в объятиях. Она сглотнула, ощущая, как ком подступает к горлу. Боль в груди вернулась — не та нежная тоска, что щекочет нервы, а старая, как мир, боль. Та, что шепчет: «Сейчас у тебя отнимут все, что ты с таким трудом сумела удержать». Ее голос прозвучал тише, чем она хотела: — Ты будешь здесь? Секунда застыла, как муха в янтаре. Его рука скользнула с ее волос к щеке. Большой палец провел по линии ее челюсти, словно вычерчивая на карте сокровищ, а затем остановился на подбородке. — Да, — сказал он, тихо, как первый луч солнца, пробивающийся сквозь туман. — Буду. И она поверила. Всем сердцем, каждой клеточкой. Не потому, что это было легко, как кататься на роликах. Не потому, что это было гарантировано, как восход солнца. А потому, что это звучало… как самая настоящая, кристально чистая, безумная правда. И в этот момент — в этой постели, утопая в его коже, в тепле его тела, эхо чего-то священного — она позволила себе поверить, что этого достаточно. Ее голова снова упала на его грудь. Его рука вернулась к ее волосам, погладив нежно, словно приручая дикого зверя. Медленнее. Она заснула так. Запутанная, как клубок ниток. Все еще касаясь. Все еще ноя. Все еще его. Ее дыхание замедлилось, словно жизнь ставила пластинку на репите. Одна рука обнимала его — теперь вялая, словно марионетка, у которой порвались нитки. Костяшки покоились чуть выше его ребер. Ее губы были приоткрыты, теплое движение ее дыхания призрачно скользило по его ключице в ровном, умиротворяющем ритме. Медленнее. Мягче. Глубже. Она уснула. Кажется, навсегда. Он мог определить этот момент точно. Не из-за чего-то, что она сделала — а из-за того, что она перестала делать. Больше не было напряжения в ее плечах, словно она готовилась к прыжку. Больше не было едва заметного смещения ее ног против его, словно ей хотелось сбежать. Больше не было тихой, безмолвной слежки, ожидания, что он оступится. Она просто… отпустила вожжи. Доверилась ему, как тонущий — спасательному кругу, веря, что он будет рядом, чтобы держать ее на плаву. Он уставился в потолок, ее вес был теплым и реальным на его груди. Его пальцы застыли в ее волосах — легкие, размеренные, словно он мог убедить ее тело не просыпаться сейчас. Словно он мог честно заработать еще одну жалкую минуту, прежде чем мир снова рухнет в тартарары. А он рухнет. В этом он был уверен, как в собственной смерти. Он не знал когда, не знал, с какой стороны прилетит, но это всегда происходило. Сейчас на них было слишком много глаз, как на паре влюбленных попугаев в зоопарке. Слишком много движущихся частей, как в часовом механизме, который вот-вот сломается. Слишком много людей на пути, как на минном поле. Обито, блин. Как же он его достал! Саске медленно выдохнул, как йог, пытающийся достичь нирваны. Нет смысла говорить с ним. Больше нет. Его дядя не был самым упертым самураем в клане, но он все еще был Учиха. Привязанный к тем же инстинктам, как собака к кости. Той же осторожности, как черепаха — к панцирю. И, несмотря на его ум, на его чертовское обаяние, на его редкую, как комету Галлея, мягкость — Обито все еще был просто еще одним винтиком в этой проклятой машине. Еще один самозваный гений, который думает, что знает, что лучше. Который думает, что ожидание — это то же самое, что защита. Саске чувствовал, как утекают секунды сквозь пальцы, как песок. Скоро Обито постучит в дверь — вероятно, с этой раздражающей полуулыбкой, которая говорит: «Жизнь — боль, но я держусь», заявляя, что пришло время сматывать удочки. Что так будет лучше для нее. Что его нужно держать на коротком поводке, как бешеного пса. Но он не собирался носить ошейник. Ни у Обито. Ни у Цунаде. Ни у кого, слышите? Ни у кого! Его глаза опустились на макушку ее головы, ее розовые волосы рассыпались по его груди, словно метка, которую он не хотел смывать ни за какие сокровища мира. Ее тело все еще было прижато к нему — такое теплое, как летний вечер, такое мягкое, как облако. Аромат ее кожи все еще щекотал его горло, словно невидимые бабочки. И подо всем этим — эта печать. Эта чертова печать! Да будь она проклята! Он чувствовал ее сейчас, под слоями кожи и чакры, как что-то давящее изнутри, как жернов на шее. Не реагирующее, как бомба замедленного действия. Не активное. Просто там. Ждущее. Как ловушка, которую кто-то коварный оставил в ней. Как оковы, замаскированные под доспехи. Его челюсть сжалась, как тиски. Он знал, что она не хочет, чтобы он влезал. Она хотела встретиться с этим лицом к лицу, как истинный воин. Хотела бороться за себя, словно гладиатор на арене. Хотела сама заслужить право на свободу. Но что, если Цунаде скажет «нет»? Это было его самым большим страхом на данный момент — что, если он станет давить слишком сильно, она полностью закроет перед ним все двери. Скажет «нет» тренировке ее. «Нет» помощи ей. И если она скажет «нет»… если она откажется даже пытаться — Тогда что, черт возьми? Тогда Сакура застрянет в этом болоте. С печатью, которая ей не принадлежит, как обручальное кольцо, которое тебе не дарили. С силой, до которой она не может дотянуться, как до звезд. С цепями, о которых она даже не просила, как принцесса в башне. И все потому, что единственный человек, который мог ей помочь, решил, что она не стоит риска? Нет. Нет! Да пошли они все! Нет. Он не позволит ей застрять в этой клетке. Саске снова выдохнул — да так, словно готовился к подводному плаванию. Медленно, контролируемо. Его пальцы перестали двигаться в ее волосах. Он даже не заметил эту мелочь. Он посмотрел в сторону окна, где только-только начинал пробиваться свет — бледный, серовато-синий вдоль подоконника, слабые тени ветвей деревьев мягко скользили по бумажной ширме, словно привидения. Был другой путь. Всегда есть другой путь. Для тех, кто ищет. Если бы только Цунаде углубилась в тайны печатей! Если бы она действительно проследила каждую нить чакры, поняла их сплетения, проникла в суть слоев… Значит, должны быть следы! Записи, документы, медицинские трактаты, свитки, чертежи — да что угодно, черт возьми! Что-то, что откроет ему путь. И если оно существует, он вырвет это из объятий тьмы! Плевать, заперто ли это в сейфах, окутано печатями, зашифровано древними кодами. Он взломает, расшифрует, запомнит, словно губка, и уничтожит, если потребуется! Все ради нее. А если Цунаде откажет Сакуре в обучении? Если отмахнется, заявив, что с нее хватит? Тогда отлично! У клана Учиха в пыльных архивах и забытых свитках хранилось больше знаний о контроле чакры Сенджу, чем во всех библиотеках мира! Столетия украденных секретов, сокрытых медицинских доктрин, запертых в красных лакированных шкатулках, ждали своего часа. Информация, которая никогда не должна была увидеть свет. Но он доберется туда! Он прорвется туда! Он лично взломает каждую дверь, преодолеет каждый барьер, прочитает каждое слово! Соберет осколки воедино, пока они не превратятся в нечто новое, пока он не сможет вложить это в ее руки и триумфально провозгласить: Вот! Возьми это! Стань больше, чем она когда-либо была! Будь лучше! Сакуре плевать на одобрение Цунаде! Ей не нужно чье-то разрешение, чтобы быть сильной. Она уже сильна! Он просто покажет это всему миру! И если она возненавидит его за это, если узнает правду и с криком оттолкнет его за самовольную помощь… Тогда прекрасно! Он выдержит и это. Переживет ее гнев. Главное, она будет свободна! Его рука скользнула ниже, по ее позвоночнику. Она не шелохнулась. Лишь тихо вздохнула во сне, подавшись к нему так, что ее бедро снова прижалось к его бедру. Она доверяла ему. Боже, она безумно доверяла ему! Она доверяла ему настолько, что заснула в его объятиях, кожа к коже, уязвимая, мягкая и такая зависимая от него, словно знала, что он будет рядом. И она права. Он будет! Он будет сражаться за каждую секунду, за каждый дюйм, за каждое решение! Ради нее! Никаких поводков! Никакого ожидания! Никаких указаний от старой сварливой бабки, которая никогда не желала им успеха! Если у Цунаде хватило чакры, чтобы наложить эту печать на спину Сакуры, то у него хватит, чтобы снять ее! Ему просто нужно научиться! Он изучит ее! Каждый узел, каждый символ, каждую ловушку, каждую точку связывания! Он использует свой Шаринган, если потребуется! Погрузится в ее воспоминания, составит карту изнутри! Разберет дизайн слой за слоем, пока не сможет обезвредить ее, не причинив вреда! А потом найдет Орочимару и отправит его в ад, прежде чем тот снова откроет свой поганый рот! И в конце концов… Он сделает это сам! Не потому, что сомневается в ее силах. А потому, что ему нужно знать, что он способен на это! Его больше никогда не используют. И ее тоже! За окном небо расцветало красками — серый уступал место нежному золоту, такому свету, который не нужно выпрашивать! Утро больше не кралось на цыпочках! Оно заявляло о себе! Его рука замерла на изгибе ее поясницы. Сакура дышала ровно и спокойно. А Саске смотрел в потолок, грудь сдавило от принятого решения. Он со всем разберется. Он всегда разбирался. Он сожжет карту и построит дорогу своими руками, если понадобится! В другом конце хижины Цунаде проснулась с маниакальной мыслью о жареной рыбе! Что, честно говоря, было довольно удручающим. Ни саке, ни похмелья, ни привычной ноющей боли после ночи, проведенной рядом с тем, с кем ей не стоило спать, тем более пускать его в свою постель! Ей грезилась хрустящая корочка, тающая во рту! Соевый соус, пропитывающий горячий рис! Медленно вытекающий желток, растекающийся золотом и богатством по ее языку! Она не ела нормальной еды уже… недели? Месяцы?! Она моргнула, глядя в потолок, и скривилась. — Черт возьми, — пробормотала она в пустоту. — Хочу завтрак! Рядом что-то зашуршало. — Ты это сейчас вслух сказала? — раздался сухой, приглушенный и до раздражения веселый голос Обито. Она не обернулась. Просто села и потянулась за своим кимоно, игнорируя тот факт, что была совершенно голой, и он, вероятно, наслаждался видом. — Это для Сакуры, — отрезала она, накидывая кимоно на плечи. Обито фыркнул в подушку. — Конечно. — Ей нужно что-то настоящее. Что-то, что не из консервной банки и не отдает стыдом. — Ты намекаешь на ремонт этой лачуги? Она наконец повернулась и бросила на него невозмутимый взгляд. — Я имею в виду настоящую еду, придурок! Обито даже не вздрогнул. Просто демонстративно повалился на спину, закинув руку на глаза, словно он здесь хозяин! Простыня сползла с его бедер, обнажив твердую линию живота, ленивое напряжение мышц по бокам. Утренний свет ласкал его кожу, тепло на фоне теней. Он был голый, расслабленный и довольный — потому что, конечно, он был таким! — Тогда сделай и мне что-нибудь, — пробормотал он. — Мечтай, — фыркнула она, завязывая пояс. — Я иду в город. Это привлекло его внимание. Он опустил руку и приподнял бровь. — Сейчас? — Скоро. — Ты же ненавидишь толпы народа. — Я больше ненавижу то, что валяется в моей кладовке. — Ты собираешься появиться на рынке до восьми утра, выглядя так? Цунаде провела рукой по волосам, закручивая их в небрежный пучок. — А что, разве я похожа на женщину с определенной целью? Он уставился на нее. Она не стала объяснять. Вместо этого методично и бесшумно принялась собираться. Взяла чистое белье. Свой кошелек. Пересчитала монеты. Достала соль. Свой старый список продуктов, до сих пор скомканный в боковом кармане. Она запнулась, разгладив его большим пальцем. Обито медленно поднялся, локти на коленях, волосы — воронье гнездо, а редкие серебряные нити у висков поблескивали, словно пойманные лунным лучом. — Ты и правда уходишь? — Да. — Ради Харуно? — Я же сказала. — Или потому, что ты хочешь перестать есть, будто тебя похоронили три года назад и забыли уведомить твой желудок?! Она обернулась с такой резкостью, что чуть не свернула себе шею. — Мне можно хотеть, чтоб еда обжигала рот, понятно?! Обито просто смотрел. Молча. Неподвижно. Все тот же непроницаемый взгляд, который он дарил перед заданиями — молчание перед взрывом, прежде чем выпалить то, что уже не возьмешь обратно. — Тебе не обязательно мне врать, — прозвучал его голос, словно тихий гром. И ее пронзило. На миг она замерла, как муха в янтаре. Потому что правда была в том, что она не помнила, когда делила постель не только с одиночеством… Черт, она с трудом могла вспомнить, когда в последний раз делила ее с кем-то настоящим. С кем-то, кто оставался. Мимолетные связи, вспышки страсти — далекое эхо прошлых лет, до того, как горечь реальности пронзила ее насквозь — не в счет. Лица, стертые из памяти, имена, которые она не соизволила запомнить. То, чем занимаешься, когда отчаянно не хочешь чувствовать себя одной, но сама мысль о том, чтобы кто-то тебя узнал, кажется невыносимой. Обито был другим. Не лучше. Не хуже. Просто — не таким. Они кружили друг вокруг друга десятилетиями. Иногда — смех, иногда — ярость. И было время — боги, больше десяти лет назад — когда он не был случайным гостем. Когда она позволяла ему вторгаться в ее личное пространство, в святая святых — в свою постель. Тогда он был юн, едва перешагнув двадцатилетний рубеж, с острыми углами и неуемной энергией. Она — старше, жестче, уже наполовину пропитана цинизмом и достаточно пьяна от жизни, чтобы позволить ему попытать удачу. Это горело жарко, глупо, немного безумно — просто потому что можно было. А когда это закончилось, ей было плевать, чтобы по этому скучать. Но сейчас… сейчас она едва помнила, когда просыпалась рядом с телом, о расставании с которым не молилась с первыми лучами солнца. И Обито тоже перестал быть тем юным сорвиголовой, которого она помнила. Острый, беспокойный парень превратился в кого-то более… уравновешенного. Серебро прокралось в его волосы, а в глазах появилась тяжесть, которую она тогда не распознала. Он больше не был новичком в этой игре. Тогда он смотрел на нее так, словно чего-то жаждал — словно преследовал доказательство, гнался за огнем, гнался за ней. Ждал, что она подарит ему ответ, который она никогда не собиралась давать. Теперь — нет. Теперь он ничего не просил. Не давил. Не ждал, когда она дрогнет. Словно окончательно потерял надежду, что она станет кем-то другим, а не ею самой. Правда в том, что она понятия не имела, что чувствовать по поводу того, что Обито снова делит с ней постель. И почему-то, она это не ненавидела. С ним было весело, хотя эта мысль никогда не сорвется с ее губ. Он был хорош в постели. А она слишком долго проварилась в собственном одиночестве. И она позволила ему так на нее смотреть. Позволила увидеть трещину в ее броне. Она разорвала тишину первой, чуть туже затянув узел на своем поясе. — Забираешь мальчишку сегодня? Обито подался вперед, излишне резко. На этот раз он не ответил сразу. Просто потер лицо рукой, пальцы утонули в волосах. — Да, — сказал он наконец. — В планах. Но в голосе не чувствовалось нетерпения. Скорее… казалось, он тянет время. Каждая минута, каждая секунда за пределами этой двери — время, с которым он не готов расстаться. Цунаде уловила это. Конечно, она уловила. И нахмурилась, резко, как будто ее ужалили. — Только не говори мне, что ты тянешь время из-за этого. Рот Обито дернулся — полуулыбка, полутень чего-то еще. Он не подтвердил и не опроверг. Позволил тишине повиснуть между ними, словно туго натянутой струне. Цунаде фыркнула и отвернулась, собирая волосы в небрежный пучок. — Вы, Учихи. Всегда позволяете малейшей искре убедить вас, что это значит нечто большее. Он не поддался на подначку. Не огрызнулся. Просто сидел, словно знал: объяснять ей бесполезно. Она отмахнулась от него, словно от назойливой мухи. — Неважно. Это твои тараканы. Но хмурое выражение не покинуло ее лица. Потому что она не верила в любовь. Больше нет. Когда похоронила слишком много людей, которых когда-то любила. Когда похоронила любовь всей своей жизни, который не удосужился даже состариться, прежде чем уйти. И все же… она позволила ему тянуть время. Не вытолкала за дверь. Потому что, возможно, просто возможно, она тоже понимала, что значит хотеть еще несколько минут. Она затянула пучок туже, пальцы работали быстро и резко. — Вернешься потом? Обито склонил голову набок, будто обдумывая вопрос. — Да. По крайней мере, пока все не закончится и… и она не будет достаточно стабильна, чтобы вернуться. Я обещал Саске. Ее губы скривились в гримасе, слова сорвались словно лезвие бритвы. — Размяк. Его ответ прозвучал легко, почти лениво. — Или ты, вместо того, чтобы играть в отшельницу-бродяжку, могла бы сама заняться этим. Прикидывайся, что не скучаешь по Конохе, сколько влезет. Цунаде издала тихий, резкий смешок. — Скучать по этой дыре? Скорее воды выпью из болота. Усмешка Обито мелькнула и исчезла, как мираж. — Забавно — выглядит так, будто ты умираешь от жажды. Она фыркнула, презрительно, и отвернулась, но пальцы задержались на долю секунды дольше на узле ее пояса. Воздух изменился — стал гуще, тяжелее. Тяжелый от грядущего, словно предгрозовое затишье. Обито откинулся на руки, изогнув губы в подобии улыбки. — А ты? Она не повернулась. — А что я? — Что ты собираешься делать? Ее смех был коротким, горьким, будто она не могла поверить, что он спросил. — То же, что и всегда. Собрать вещи, испариться. Орочимару знает, где я — не могу вечно тут сидеть, играя в гостеприимную хозяйку. Она произнесла это обыденно, будто речь шла о банальном вторнике. Обито изучал ее, линию ее спины, выпрямленную, тугой узел волос. — Как мне тебя найти? Она бросила на него взгляд через плечо — колючий, как крапива, рот искривлен в гримасе, далекой от улыбки. — Никак. На мгновение повисла тишина. Он задержал ее взгляд дольше, чем ей хотелось, достаточно долго, чтобы в груди похолодело, прежде чем она, наконец, отвела глаза. Они молчаливо подразумевали, что таилось в тишине — то, что не нужно было произносить вслух, потому что каждый знал свои реплики. Концовка, вокруг которой они кружили не раз, в разные годы, в разных постелях, но всегда по одному сценарию. Прощание, которое не нуждалось в словах, потому что оно было выучено наизусть. Обито шумно выдохнул и кивнул. Один раз. — Ладно. Он поднялся на ноги медленно, намеренно, разминая плечи и потянулся за рубашкой. Она повернулась в тот же миг, двигаясь к двери, кимоно шелестело о пол, изображая бурную деятельность. — Не делай такое кислое лицо, — сухо бросила она через плечо. — Это не идет твоим морщинам. Обито фыркнул, надевая рубашку на голову. Она замерла в дверях, рука на косяке, и на долю секунды ее тон смягчился — едва заметно. — С тобой было меньше хлопот, когда тебе было двадцать. Это была ложь. Оба это знали. Но для нее это было самым близким признанием того, что она не возражала против этих хлопот сейчас. Обито неподвижно стоял посреди комнаты, рубашка едва прикрывала его плечи, а воздух все еще был пропитан ее запахом. Травы цеплялись друг за друга — лекарства, втертые в дерево, горькие корни в банках, сушеные лепестки, хрустящие в углах. Знакомый. Слишком знакомый. Он вдохнул его, как наркоман, хотя давно перестал быть тем, кто по этому скучает. Эта боль в его груди больше не была острой, режущей скорбью прошлых лет. Просто полая тяжесть, сглаженная временем. Он пожертвовал слишком многим, чтобы чувствовать уколы свежей потери. Привычка превратила утрату в рутину. Но тишина, черт бы ее побрал, всегда напоминала о том, что еще можно потерять. И его мысли невольно скользнули к мальчику в соседней комнате. К Саске. Все еще юн. Все еще наивен. Все еще несет в себе опасную иллюзию, что его воля может изменить этот мир, если приложить достаточно усилий. Обито когда-то верил в то же самое — тогда, когда думал, что страстное желание чего-то достаточно, чтобы это сохранить. До могил и компромиссов. Парень не представляет, насколько длинна дорога разочарований. Сколько порезов понадобится, чтобы он перестал истекать кровью. Как много еще ему предстоит потерять, прежде чем он осознает то, что Обито уже понял: ты не победишь этот мир. Ты просто учишься в нем выживать. Рубашка с глухим шелестом натянулась до конца, упрямо зацепившись за плечо. В груди опять дернуло предательской искрой, но он отмахнулся — пустяки! Всего лишь старая привычка, эхо молодости. Ведь ему-то уже не двадцать, увы и ах! А вот Саске… Саске все еще дьявольски молод. А в другой комнате — тишина. Обманчивая тишина. Саске не спал, его мозг работал как отлаженный механизм швейцарских часов, перемалывая шестеренки планов. Никаких мыслей о выживании, никаких томных ожиданий. Только хладнокровное, филигранное планирование. Он плел сеть стратегий, готовый сжечь дотла все, что осмелится встать на его пути. Эдакий цифровой Наполеон, только без дурацкой треуголки. Обито пока ничего не подозревал, блаженно пребывая в неведении. Не чувствовал даже легкого дуновения грядущей бури. Но искра уже вспыхнула! Маленькая, но дьявольски яркая. И когда она разгорится в адское пламя — мама дорогая, никто из них не будет готов! Вечеринка обещает быть жаркой!