О пепле и дыме

Сакура дышала ровно и тихо, ресницы оставались неподвижны, рука безвольно лежала раскрытой ладонью у его ключицы. Ее нога, спутанная простынями, являла миру лишь едва уловимый серый полумесяц бедра, подсвеченный первыми лучами рассвета. Осторожно, словно касаясь бабочки, Саске пошевелился. Медленно, с точностью, обычно присущей броску куная или нажатию на болевую точку, он вывел ее руку обратно на матрас, высвобождая свою собственную из-под ее веса. Она не сопротивлялась. Не издала ни звука. Просто погрузилась в мягкость кровати, словно доверяла ей — и ему — удержать ее от падения. Она не почувствовала перемены в воздухе. Но он почувствовал. И его поразила сама суть этой близости. Тишина, густая и обволакивающая. Неподвижность, подобная затишью перед бурей. И то, как ничто в этот самый момент ничего от него не требовало. То, как ее доверие оставалось незыблемым, даже когда она спала. Словно это было непреложной истиной. Словно это не было чем-то, что он мог потерять. Он не думал, что способен на это. Ни дарить его. Ни хранить. Не до этого самого момента. Осторожно, стараясь не потревожить ее покой, он встал. Ее дыхание на мгновение прервалось, но она не проснулась. Ее рука скользнула туда, где только что было его теплое тело, пальцы слегка сжались, будто в поисках утерянного тепла. Саске потянулся к краю простыни. Никакой мысли. Лишь движение — тихое, рефлексивное, как дыхание. Инстинкт, отточенный чем-то более глубоким, чем годы изнурительных тренировок. Он подтянул край простыни и медленно, с предельной осторожностью, укрыл ею обнаженный склон ее спины, нежный изгиб талии, кожу, все еще влажную от пота и скользкую от их общего наслаждения. Он не торопился. Едва касаясь ее тела тканью, чтобы воздух не успел остудить то тепло, которое он так отчаянно хотел сохранить. Его рука замерла прямо над ней — едва заметно — нависла над ложбинкой между ее лопатками, пальцы подрагивали под тяжестью неприкосновения. От осознания, что он может. От осознания, что он не должен. Боль пронзила его, острая и глубокая, проникающая до самых костей. Ему хотелось провести пальцами по ее спине. Поцеловать ее чуть ниже шеи, в мягкий изгиб. Похоронить себя в этом теплом, безмолвном убежище, которое они построили между собой, и больше никогда не двигаться. Но он не сделал этого. Он опустил руку и отступил. Нашел свои штаны у изножья кровати, небрежно скомканные на полу в темноте ночи. Натянул их, и его пальцы машинально нашли ремень. Привычный жест. Безотчетный. Он продел его в петли — металл пряжки коснулся кожи. Его движения были точными, выверенными до автоматизма. Так же, как он одевался перед миссиями, перед спаррингами, перед всем, что требовало от него предельной концентрации. Щелчок пряжки эхом отозвался в тишине комнаты. И затем — Звук с другой стороны дома. Голос. Низкий. Знакомый до боли. Мужской. Приглушенный расстоянием, но все равно безошибочно узнаваемый. Обито. Рука Саске замерла на пряжке. Ему ответил другой голос — хриплый, сухой, острый, как сталь, скрежещущая по мокрому камню. Цунаде. Он обернулся, инстинкты вспыхнули мгновенно. Голоса приближались — сквозь тонкую стену прихожей, вниз по узкому коридору хижины. Затем раздались шаги. Медленные. Тяжелые. Скрип веса тела по старым половицам, неровным и расшатанным. Вдалеке скрипнула дверь, и в комнату ворвался порыв свежего воздуха, слабо колыхнув рисовую перегородку в углу. И хижина затаила дыхание. Давление изменилось. И он понял — Это его шанс. Его тело оставалось неподвижным лишь мгновение, но внутри него уже все пришло в движение. Расчет пришел холодный и чистый, как сюрикен, вращающийся к своей предопределенной цели. Вот оно. Момент, который он планировал всю ночь. Тишина, наступления которой он ждал, пришла раньше, чем он мог предполагать. Его глаза сузились, сфокусировались. Взгляд стал холодным, отстраненным, тем самым, который он носил перед убийством. Перед выполнением миссии. Прежде чем совершить что-то, что, как он знал, уже нельзя будет отменить. Голоса снаружи теперь стихли — один острый от веселья, другой низкий и раздраженный, оба сливались в еле слышный шепот расстояния. Он услышал, как сдвинулся гравий под ногами. Это давало ему несколько минут, от силы. Он не мог знать, как долго их не будет. Он повернулся беззвучно. И двинулся. Его ноги касались пола, словно больше не подчинялись законам гравитации. Каждая доска под ним была уже заучена наизусть. Ни скрипов. Ни задержки дыхания дольше необходимого. Не быстро. Не громко. Просто был здесь, а затем исчез. Он даже не задел стены. Но прежде чем выйти за дверь — Он оглянулся. Сакура, утонувшая в простынях. Свет уже коснулся ее — тонкие полоски очерчивали ее обнаженное плечо, мягкий изгиб талии, длинную линию бедра под одеялом. Она выглядела так, словно ее только что касались. Как будто воспоминание о нем все еще оседало на ее коже. Но ее лицо было безмятежным, спокойным. Она выглядела — Прекрасной. Слово пришло без усилия. Без веса. Просто как констатация факта. И что-то в его груди успокоилось — низкое и окончательное. Словно ответ на вопрос, которого он даже не осознавал, что задавал. Он задержал этот миг. Ровно столько, сколько было необходимо. Затем он отвернулся и исчез в тени. В коридоре царила тишина. Тонкий свет проникал сквозь щели в бумажных дверях бледными полосами. Пыль висела в воздухе, словно туман в лучах прожекторов. Все пахло старым деревом и сном. Он достиг покоев Цунаде, коснулся кончиками пальцев шершавого края дверной рамы и боком ладони плавно отодвинул дверь. Звук — едва уловимое касание. Но звук. Он замер, позволяя тишине вновь сомкнуться вокруг. И шагнул внутрь. Комната встретила его прохладой, ускользающей от дневного света. В воздухе висела густая завеса из ароматов сушеных трав и меловых порошков, горьковато-мускусный запах старых лекарств въелся в саму ткань стен. Камфора. Дым жженого шалфея. Едва ощутимая кислинка чернил на пергаменте. На прикроватной тумбочке — две чашки. Одна — безупречно чистая. Другая — нет. И рядом — бутылка саке, на дне которой плескалась лишь малая толика напитка. Саске отвел взгляд. Его внимание мгновенно приковал письменный стол. Аскетичный. Древний. Отполированный до зеркального блеска у краев годами, проведенными в трудах, годами власти и давления. Посреди стола покоилась стопка свитков, большая часть которых была скреплена веревками или сургучными печатями. По одному краю пергамент рассыпался скручивающимися пачками, исписанными торопливым, неразборчивым почерком. По поверхности были хаотично разбросаны инструменты. Пара печатей, пронзенных медицинской иглой. Сложенные очки. Три чакро-скальпеля. И перо, из которого чернила предательски сочились в колпачок. Пальцы Саске на мгновение застыли над этим хаосом. Затем пришли в движение. Быстро. Точно. В безмолвии шиноби. Он просеивал бумаги с неумолимой скоростью. Его взгляд скользил слева направо, сверху вниз, листая открытые записи, касаясь лишь уголков. Большая часть касалась анатомии. Клинические исследования. Теории регенерации мышц. Он знал, что ищет, и это не было вынесено на передовицы. Ему было нужно — Техники печатей. Фуиндзюцу. Системы подавления чакры. Логика чакры, связанная с кланом Сенджу. Он открыл ящик стола. Незапертый. Внутри: бинты. Тупые скальпели. Папка с полевыми отчетами — написанными тем же резким почерком, некоторые помечены красными штампами с номерами миссий. Он вытащил папку, пролистал ее, но не обнаружил ничего полезного. Следующий ящик был глубже. Он приоткрыл его костяшкой пальца. Снова свитки. Одни перевязаны красной нитью, другие деформированы от беспощадного времени. Журнал, заполненный кодами миссий и полустертыми именами. А под ними — Тонкая черная книга с тиснеными золотом словами: «Яды, паралитики и применение Фуиндзюцу». Чернила были смазаны. Книга явно была зачитана до дыр. Он осторожно открыл ее. И просканировал — быстро, привычно — пока его взгляд не зацепился за имя Сакуры. Пальцы непроизвольно сжались. Страница за страницей — карты потока чакры. Заметки о сохранении энергии. Прогресс. Затем — Строка, выведенная багровыми чернилами. Он проследил за ней взглядом, один раз, затем снова, жесткие штрихи словно пронзали страницу. Сначала он не уловил смысла — лишь слова, лишь записи, искусно выведенные рукой медика. Но по мере того, как смысл доходил до сознания, воздух в груди стал разреженным. В висках запульсировала боль. Он продолжал читать. Предложения не становились яснее. Они становились тяжелее. Каждая пометка несла груз, утягивая его мысли в пучину, заставляя представить то, что произойдет, когда печать будет сорвана. Язык был клиническим, отстраненным, но жестокость, скрытая под ним, была очевидна. Его челюсть напряглась. Он почти физически ощущал давление за глазами, пульсирующую боль, мешающую продолжать. Желудок скрутило болезненным спазмом. Тем не менее, он не отводил взгляд. Он позволял каждому слову резать. Позволял ему осесть внутри, как лезвие, проглоченное целиком. Потому что, если это то, что должны сделать с ней — он должен знать все. Его пульс судорожно дрогнул. Затем опустился глубже, к самому нижнему ящику. Он потянул его на себя. Заперто. Разумеется. Челюсть едва заметно скривилась. Он мгновенно присел, пальцы уже скользили за пояс, где в узком шве были спрятаны инструменты — три тонких отмычки и натяжной ключ, завернутые в черную нить. Гражданские замки. Ничего, связанного с чакрой. Лишь металл. Механика. Он вставил ключ первым. Затянул угол. Тело замерло. Взгляд снова заострился. Он двигал отмычку медленно, размеренно — нащупывая сопротивление, считая штифты в уме. Один. Два. Щелчок. Третий застрял. Четвертый двигался легко. Пятый — зацепился. Он повернул. Давление. Напряжение. Щелчок. Замок поддался. Он бесшумно открыл ящик. Ни звука. Внутри — Свитки. Связанные в пучки. Некоторые туго завернуты в алую ткань. Один с сургучной печатью. Другой — с прикрепленным к концу прессованным листом-талисманом. И там — на самом дне, вложенный плашмя в черный портфель, пыль, словно стремящаяся прилипнуть к коже: Протокол Запечатывания: Уровень III — Внутренние Структуры Подавления (Методология Сенджу) Он вытащил его. Открыл. Диаграммы. Слои каналов чакры, туго скрученные в узлы вдоль позвоночника. Аннотации, выведенные красным. Аварийные печати для снятия. Медицинские пороги. Он читал жадно. Шаринган вспыхнул — впечатывая каждую строку в память. Его глаза скользили, как сканеры — слева направо, затем вниз. Восстанавливая. Изучая. Строя всю архитектуру печати в своем сознании. Каждое слабое место. Каждую нить. Каждый возможный способ разобрать ее на части. Дыхание его не изменилось, но руки сжались вокруг бумаги. Снаружи один раз пропела птица. Затем еще раз. Внезапно — шаги. Отдаленные, но приближающиеся. Он не шелохнулся. Он повернулся, захлопывая ящик — стремительно, словно вор, тянущий его на себя одним рывком, — и тут его взгляд зацепился. В самой глубине, полузасыпанный хаотичной кипой чакро-графиков, темнел корешок книги. Выцветший призрак былого. И на нем, едва различимое в полумраке, выгравированное имя: «Учиха». Пальцы Саске замерли над деревом. Воздух вокруг словно истончился, стал хрупким. Медленно, с осторожностью змеи, он потянулся и извлек сокровище. Книга оказалась тяжелее, чем ожидалось. Плотная, как надгробная плита. Холодная от многолетнего заточения у задней стенки ящика. Кожа обложки тихо вздохнула в его руках. Ни названия, ни классификационных знаков. Лишь древний, размашистый кандзи, горящий клеймом на корешке. 瞳の遺構 «Останки Глаза». Он открыл ее. Первая страница была испещрена незнакомым почерком. Уклон вправо, стремительность, но при этом — кристальная чистота линий. Штрихи старые, выверенные, педантичные. Словно военный отчет, замаскированный под научный трактат. «Составлено по просьбе Леди Цунаде, для сравнительного анализа деградации чакры Сенджу и Учиха в условиях стресса». Саске моргнул, словно очнулся от забытья. Перевернул страницу. И мир под ногами дрогнул. «Скорость разрушения мангекё: подтвержденный прогресс повреждения сетчатки в течение 18-36 месяцев после активации, в зависимости от частоты использования. Интенсивное использование гендзюцу ускоряет дегенерацию. Применение камуи, аматэрасу, цукуёми — особенно высокого уровня напряжения — еще больше сокращает этот предел. Общие визуальные галлюцинации отмечены у нескольких субъектов — триггеры памяти боли, неврологическая отдача, распад зрительного поля, начинающийся в верхнем правом квадранте в большинстве случаев». Он перевернул страницу снова. «Теория Сенджу: Зрительные центры Учиха не 'прокляты' — они перегружены. Напряжение чакры приводит к клеточному разрушению в скоплениях зрительного нерва. Средство: Непроверенная гипотеза, включающая общую ДНК Учиха — стабилизация зрения через генетический резонанс. Предполагаемый ключ к активации Вечного Мангекё». Саске уставился, не веря своим глазам. Следующая страница: эскизы поперечных сечений глазного яблока. Многослойные чакро-диаграммы различных глаз Учиха — Мадары, Изуны, других, которых он сначала не узнал. Имена не указаны прямо, лишь инициалы. Но он знал эти узоры. Эти бездны. Там были десятки подобных записей. Все о них. Все о нем. Пульс не учащался. Но его пробрал могильный холод. Еще страница. «Базовая чакра Учиха: высокая температура. Коррозионная при эмоциональном стрессе. Чакро-каналы сужаются во время горя. Выход увеличивается, но контроль резко падает. Нестабильность носит неврологический характер. Результат: природная склонность к пламени и гендзюцу из-за быстрого цикла чакры через ствол мозга». Еще одна страница. «Субъект Б-04: Развил Мангекё после смерти брата/сестры. Зрение исчезло в течение 14 месяцев. Вскрытие подтверждает повреждение затылочной доли и окружающих тканей. Глаз извлечен и сохранен». Рядом, пометка багровым чернилом: «Подтверждено: смерть любимого человека не является обязательным условием для пробуждения — достаточно воспринимаемой травмы. Необходимость дальнейшего изучения подавлена из-за сопротивления клана. Хирузен приказал засекретить данные». Пальцы Саске впились в бумагу с новой силой, сминая ее. Он перелистнул страницу. Все больше записей. Таблицы. Данные полевых исследований. Кривые плотности чакры под воздействием горя. Эскизы печатей, нарисованных на висках юных Учиха. Взгляд замер на заголовке: «Пороги совместимости между техниками запечатывания Сенджу и чакро-каналами Учиха». И ниже: «Запись о неудачных экспериментах, включающих прямое прививание клеточной ткани Сенджу хозяевам Учиха. Результаты варьировались. Большинство летальные. Отмечен один успех — имя засекречено, записи запечатаны.» Там же — записка, сделанная почерком Цунаде: «Орочимару этим занимался?» Книга едва не выскользнула из его рук. Эта единственная строка ударила, словно кунай в сердце. Весь фолиант смердел гнилью, скрытой под завесой академических исследований. Тайные эксперименты, засекреченные имена, Учиха, сведенные к строчкам в таблице симптомов. И Цунаде хранила все это. Запертым в ящике, словно это не святыня. Словно это не принадлежало ему. Он все еще сжимал книгу, костяшки пальцев побелели от напряжения, когда за спиной раздался голос: — Какого черта ты тут делаешь, сопляк? Саске не вздрогнул. Лишь слегка повернул голову, сквозь серую оболочку глаз уже проступал Шаринган. В дверном проеме стоял Обито. Рубашка расстегнута наполовину, брови сдвинуты, рот — в жестокой складке. В глазах плескалась ярость, не нуждающаяся в объяснениях. Он выглядел взбешенным. Словно застал Саске с руками, обагренными кровью. Саске не попытался спрятать книгу. Не двинулся, чтобы вернуть ее на место. — Ты знал об этом? Его голос был низким. Морозным. Мертвенно-ровным. Обито вошел в комнату. — Это не твое. — Ты знал, — повторил Саске, слегка приподнимая книгу, — что нас изучали, как подопытных крыс? Лицо Обито исказилось в гримасе боли. — Положи это на место. — Ты знал, — настаивал Саске, повышая голос, отступая назад, пока Обито приближался — что кто-то пытался привить нам клетки Сенджу? Что это убивало нас? Обито стоял прямо перед ним. В опасной близости. — Я сказал — положи это. Хватка Саске на книге стала еще сильнее. — Ты знал. Тишина. Рот Обито — прямая линия. — Это не твое дело, Саске. — Более чем мое, — прошипел Саске. — Потому что это принадлежит нам. А Цунаде хранила это в ящике, словно это чертов кулинарный рецепт. — Ты не понимаешь, что ты видишь, Саске. Ты ничего не знаешь. Глаза Саске сузились, томое закружились в яростном танце, и он сделал шаг назад — вдоль стола. Рука все еще судорожно сжимала проклятую книгу, костяшки пальцев отливали мертвенной белизной. — Что еще ты знаешь? Его голос не был громким, но он пронзал, как лезвие. Каждое слово отточено до предела. Хмурость Обито сгустилась, челюсть застыла, как высеченная из камня. — Это твое оправдание? Вести себя, как крыса, укравшая сыр из чужого погреба? Рыться в вещах, что тебе не принадлежат, будто падальщик? Саске издал короткий, безрадостный смешок, больше похожий на сдавленный кашель. Отвернувшись, он прошелся вдоль стола, его взгляд скользил по аккуратно сложенным свиткам, разбросанным перьям и печатям, словно ища зацепку, прежде чем вновь встретиться с глазами Обито. — Я не оставлю её здесь. Обито моргнул, словно его окатили ледяной водой. — Что? — Сакуру. Я не уйду, пока она связана этими нитями. Если Цунаде вздумала сыграть в одиночку, если ты собрался утащить меня отсюда, прикрываясь очередной миссией — прекрасно. Но в этой игре я участвовать не намерен. — Ты здесь не командуешь, — прорычал Обито, его голос звенел сталью. — Ты исполняешь приказы. Так устроен этот мир. И я исчерпал свой запас учтивости. — Я не уйду. Лицо Обито омрачилось, словно грозовая туча заволокла солнце. Его глаза сузились, и в тот же миг вспыхнул Шаринган, красные томоэ пронзили полумрак острыми кинжалами. — Ты… Обито бросился к нему, словно хищник, почувствовавший добычу — стремительно, целенаправленно, его рука рассекла воздух, намереваясь схватить его за руку. Саске двинулся прежде, чем хватка сомкнулась. Плавно, как тень, скользящая по стене. Точно, как удар клинка. Его тело подалось в сторону, плечо ушло из зоны досягаемости, движение было настолько стремительным, что едва колыхнуло воздух между ними, и пальцы Обито сомкнулись на пустоте. Он выпрямился, его грудь медленно вздымалась, глаза горели ровным, немигающим пламенем в полутьме. Томоэ вращались, словно лезвия, ждущие своего часа. — Убери свои чертовы руки от меня. Слова не были криком. Они прозвучали низко, остро, неся в себе больше тяжести, чем громкости — словно приставленное к горлу лезвие. Он не отступил. Не сдвинулся ни на дюйм. Напротив, он подался вперед, словно предлагая Обито повторить попытку. — Ты спятил, — прорычал Обито, его голос сочился ядом. — Нет, — тихо ответил Саске, его голос был холоден и чист, как обнажённый меч. — Ты не будешь навязывать мне свою волю, лишь потому, что считаешь себя правым. Челюсть Обито напряглась до боли. — Боже, какой же ты чертовски упрямый. — Если я проделал весь этот путь вместе с ней, я не уйду без неё. Ты хоть представляешь, через что нам пришлось пройти, чтобы добраться сюда? Через что прошла она? Ты думаешь, я просто развернусь и уйду после всего этого? Обито разразился грубым смехом, но он тут же оборвался, словно захлебнулся. — Все, что я, черт возьми, просил — это несколько дней! Всего несколько дней, чтобы ты следовал приказам, оставался на месте, ждал! И даже это тебе не под силу! Саске шагнул вперед, его голос звучал тихо, но непоколебимо, как скала. — Я сказал, что не вернусь без неё. Если Цунаде собирается это сделать, то она сделает это, когда я буду рядом. Я не позволю ей столкнуться с этим в одиночку. Выражение лица Обито исказилось, словно кто-то сжал его в тиски — гнев, разочарование, что-то более темное и зловещее смешалось в чудовищную гримасу. Он выплюнул слова, прежде чем успел остановить себя. — Она не нуждается в тебе, Саске. Ты ничем не можешь ей помочь. Зачем ты втягиваешь её в свой саморазрушительный бред? Наступила острая, звенящая тишина. Саске не ответил. Не сразу. Он просто смотрел, его красные томоэ горели медленно, ровно, словно угли в печи. Тишина между ними была громче любого крика. Обито нарушил её первым. — Все, что тебе нужно сделать — это подождать, — сказал он резко, каждое слово словно удар хлыста. — Всего лишь одна вещь. Несколько проклятых дней. Но нет — ты не можешь, потому что ты одержим идеей сломя голову бросаться в то, чего не понимаешь. Он жестом указал на книги, на стол, на всю комнату. — Неужели это так сложно, Саске? А? Просто, черт возьми, сидеть смирно? Челюсть Саске напряглась, словно он сдерживал бурю внутри себя. Обито подошел ближе, обнажив зубы в хищном оскале, его слова были быстрыми и тяжелыми, словно сюрикены, брошенные в кромешной тьме. — Ты чертовски глуп, ты это знаешь? Наивен до крайности. Ребенок с хорошими глазами, который возомнил, что этого достаточно, чтобы переписать правила. Безрассудный. Эгоистичный. Вот почему Цунаде не хочет, чтобы ты был рядом — потому что ты не думаешь. Ты просто врываешься, полагая, что спасаешь кого-то, хотя все, что ты делаешь — это усугубляешь ситуацию. Ты убьешь её. Слова ударили, как тупой удар дубиной. Саске не вздрогнул. Не пошевелился. Но его чакра вспыхнула, тонкая и горячая, воздух натянулся, словно пространство перед началом грозы. Ноздри Обито раздулись, его челюсть превратилась в жесткую линию. Когда он заговорил, его слова вырвались сквозь стиснутые зубы — сырые, режущие, предназначенные, чтобы убить. — Просто оставь это. Возьми свой рюкзак. Мы уходим. Саске не двинулся с места. Его глаза потемнели, Шаринган медленно вращался, натягиваясь, словно петля. — Я сказал тебе, — произнес он низко и уверенно. — Я никуда не пойду без неё. Кулаки Обито сжались до побелевших костяшек. — Не зли меня, парень. Саске шагнул вперед, достаточно близко, чтобы воздух между ними начал искриться от напряжения. Его голос заострился до лезвия бритвы. — Но Обито не отступил. Его кулаки оставались сжатыми, грудь тяжело вздохнула, прежде чем его слова вырвались сквозь стиснутые зубы — низкие, грубые, почти молящие, погребенные под толщей гнева. — Я знаю, через что ты проходишь. Я, черт возьми, знаю. Гораздо больше, чем ты думаешь. Просто — послушай меня хоть раз. Губы Саске слегка скривились в презрительной усмешке, достаточно, чтобы заострить его голос до чего-то ядовитого. — Ты думаешь, я не знаю, о чем ты говоришь? Ты думаешь, я не вижу этого каждый раз, когда ты смотришь на меня так, будто я уже совершил непоправимую ошибку? Он наклонился вперед, его Шаринган вращался беспощадно. — Я не тот трус, каким был ты. Челюсть Обито напряглась до дрожи, но Саске не остановился. — Я не ты. Я не собираюсь стоять в стороне и смотреть, как человек, которого я люблю, истекает кровью, потому что я был слишком труслив, чтобы удержать его. Ты сдался. Не жди, что я поступлю так же. Его слова в конце прозвучали тише, но жестче — как камень, упавший в ледяную воду. — Я не буду тобой. Обито замер. Всего на мгновение. Имя, что он не произнес. Рин. Тяжесть её призрака обрушилась на тишину. Затем его лицо исказилось — чистая, испепеляющая ярость. — Следи за своим поганым языком! — Я имел в виду каждое слово, — огрызнулся Саске, не отступая ни на дюйм. Обито бросился вперед. Быстро. Резко. Его рука пронеслась в пространстве, стремясь схватить Саске за руку, Камуи свернулось, словно тень на кончиках его пальцев, готовое поглотить его в иное измерение. Саске извернулся — плавно, как змея, точно, как стрела, выпущенная из лука — но комната была слишком мала для изящного танца. Его плечо врезалось в стол, дерево взвизгнуло, когда свитки и скальпели разлетелись во все стороны, обрушиваясь на пол. Стеклянный флакон разбился вдребезги, острый, химический запах хлынул в воздух, раздражая слизистую. Бумажные печати разлетелись повсюду, подхваченные внезапным вихрем чакры. Хватка Обито сомкнулась на пустоте, лишь жар кожи Саске опалил его пальцы — кончики ощутили мимолетное прикосновение к голому запястью прежде, чем он выскользнул на свободу. Промах сбил его с равновесия; его бедро с силой ударилось об острый угол стола, сбросив на пол всё, что ещё удерживалось на краях. Саске выпрямился, сохраняя спокойствие в эпицентре хаоса, его глаза горели красным, немигающим пламенем сквозь обломки, но беспорядок только подпитывал ярость, исходящую от Обито. Он не останавливался. Не раздумывал. Он снова набросился на Саске, быстрее, яростнее, одним ударом смахнув со стола всё, что попадалось под руку, так сильно, что протекающий флакон с чернилами, словно снаряд, врезался в стену, оставив уродливую кляксу на почерневшем от времени дереве. Комната дрожала от каждого его шага, половицы стонали под их весом, всё вокруг них рушилось в бессмысленном беспорядке. — Боже, да ты просто невозможен! — выплюнул он, словно яд. — Уверен, что весь мир прогнется под твоим взглядом. Готов сломать всё вокруг, лишь бы доказать свою правоту! Голос Саске прорезал хаос, тихий, но горячий, словно языки пламени. — Тогда перестань пытаться тащить меня туда, куда тебе вздумается! Я тебе не собственность! Обито зарычал, словно дикий зверь. — Ты всё ещё чертов ребенок! Играешь с силой, которую не понимаешь! Он снова бросился вперёд. На этот раз ещё быстрее. Ещё злее. Без колебаний. Саске попытался извернуться, уводя плечо из зоны досягаемости — но слишком поздно понял, что Обито уже предвидел и этот маневр. Старший Учиха с пугающей лёгкостью скорректировал движение в середине рывка, его рука нанесла удар — низкий, резкий, словно удар клинка, и затем… Контакт. Ладонь Обито сильно сомкнулась вокруг его запястья, пальцы сжались, словно стальные тиски. Никакой возможности выскользнуть, никакого шанса на уступку. Это была хватка, которая не просила, а брала. И в этот самый миг мир вокруг рухнул. Рывок обрушился на него со всей своей мощью — сильный, абсолютный. Воздух разом вытянуло из груди, натягивая кожу, скручивая чакру, выворачивая костный мозг. Сам мир рванулся вслед за рукой Обито, пространство искривилось, сжалось, угрожая поглотить его целиком в своей чёрной бездне. Сердце Саске болезненно ударилось о рёбра, словно птица, бьющаяся в клетке — Шаринган широко распахнулся в ужасе. Голос Обито прорезал воздух вместе с рывком, низкий, ядовитый, словно змея, выползающая из обугленной бездны, где он обитал. Он пронзил искаженную тишину, будто принадлежал не ему, а той пустоте, что медленно, но верно поглощала его изнутри. — Тебе еще, черт возьми, учиться и учиться, парень. Слова жгли невыносимо, обжигая сильнее, чем вихрь затягивающего Камуи. Потому что впервые в их едком звучании сквозила не просто угроза, а ледяная, неоспоримая правда. И затем, острее клинка, хлестче удара плети, отовсюду сразу: — Ты просто обязан был, черт возьми, довести до этого, да?

***

Вначале было Ничто. Лишь безмолвное давление, внезапный вакуум, тошнотворный рывок пространства, осыпающегося, словно влажная кора с гнилого дерева. Затем последовал бросок — молниеносный, не давший времени на подготовку, сокрушительный, отнимающий воздух. И после: Свет. Слепящий и чуждый. Мир слепился воедино в единое мгновение, вколачивая свои края на место с оглушительным хлопком давления за глазницами. Саске пошатнулся. Его ступни коснулись земли — камня, согретого солнцем, излучающего тепло. До боли знакомого. Но воздух… Воздух был иным. Слишком неподвижным. Слишком колючим. Слишком первозданным. Он моргнул раз. И снова. И нутро его болезненно сжалось. Белоснежные каменные стены. Мощеная плиткой дорожка. Врата, отмеченные паутиной трещин, что красовалась там с его двенадцатилетия. Красные черепичные крыши, контрастирующие с бледным небом. Полуразрушенная садовая стена, все еще хранящая следы их спаррингов с Шисуи прошлым летом. В знойном мареве неумолчно стрекотала цикада. Дыхание Саске стало рваным и поверхностным — не от изнеможения, а от клокочущей ярости. От предательства, горячим клубком застывшего под ребрами. Он стоял босой. С обнаженным торсом. Его кожа еще хранила отпечаток ее прикосновений. Все еще источала аромат ее пота и его чакры. И он был здесь. Дома. В квартале Учиха. В Конохе. Сверху взмыла птица, ее крылья вспыхнули ослепительной белизной. Обито неслышно шагнул вперед, его нога лишь слегка царапнула камень. Саске не дал ему ни единого шанса. Удар обрушился всей своей силой. Кость встретилась с костью — резкий хруст костяшек пальцев о челюсть эхом прокатился по безлюдному двору, словно звон оброненного меча. Обито не заблокировал. Не вздрогнул. Не уклонился. Он принял удар, как подобает мужчине. Его голова резко откинулась назад от силы удара. На уголке губы выступила кровь, алая и горячая. Он медленно выпрямился, вытирая рот тыльной стороной ладони. Дыхание оставалось ровным. Саске это было безразлично. — Какого черта ты натворил? — процедил он, его голос охрип от ярости. — Ты думаешь, что, втащив меня сюда, ты все исправишь? Обито молчал в ответ. Саске снова шагнул вперед, его голая грудь трепетала от гнева, плечи расправлены. — Отправь меня, черт возьми, обратно. — Нет. — У тебя нет права решать… — Ты закончил, — отрезал Обито, его голос был низким и бескомпромиссным. — Ты выбыл из игры. Ты скомпрометирован. И ты будешь держаться подальше от нее, пока все это не закончится. Между ними повисла тишина. Не спокойная тишина. Наэлектризованная. Та, что предшествует второму удару. Рука Саске дрогнула — и сжалась в кулак, медленно и угрожающе. — Я должен убить тебя, — проговорил он. Его голос был тих. И в этом не было нужды. Взгляд Обито не дрогнул. Он слизал кровь с губы, словно она ему порядком надоела. — Можешь попробовать. И тут ярость расцвела. Вся. И не только в Саске. Воздух стал натянутым, как стекло. Его чакра взорвалась, горячая и внезапная, изливаясь сырой энергией на камни, подобно огню сквозь масло. Она хлынула из каждой поры — алая, электрическая, древняя — такая чакра, что заставляла деревья затаить дыхание. Что пробуждала старых призраков. Тишина вокруг них рухнула. Скрипнула дверь. Затем другая. Тень метнулась за ширмой. Задернулась занавеска. Изменился ветер. Он ощутил их. Взгляды. Слишком много. Наблюдающих. С веранд. С крыш. От торговца фруктами в середине улицы, чья рука застыла над помятой хурмой. От мальчишки, который притворялся, что не смотрит, метя пыль в сточную канаву. Из едва приоткрытых окон — шторы отдернуты на ширину двух пальцев. От женщины, развешивающей белье, замершей с прищепкой в руке. Из каждой тени, что знала вес этой чакры. Глаза Учиха. Три томое. Два томое. Черные. Они были повсюду. И все они смотрели на него. Он оскалил зубы, медленно выдыхая шипение между ними. — У тебя нет права, — его взгляд вновь впился в Обито. — Решать за меня. Отнимать ее у меня. Вышвыривать меня оттуда и бросать здесь, как пса у задней двери… Челюсть Обито напряглась. Он не препирался. Даже не поднял головы. Он просто покачал ею один раз. Медленно. Непреклонно. — Пусть твой отец сам тобой займется, — отрезал Обито. — Ты вышел из себя — а я закончил сотрясать воздух, разговаривая со стеной. Саске сорвался с места, не раздумывая. Второй удар был молниеносным — слишком быстрым, чтобы предвидеть, слишком быстрым, чтобы сдержать. Он прорвался сквозь пространство между ними, как гром сквозь грозовую тучу, весь сотканный из ярости, зубов и чакры — все, что стояло за ним, было сырым и необузданным. Этот удар не был предназначен для того, чтобы достичь цели. Он был предназначен для того, чтобы причинить боль. Но он не достиг цели. Обито растаял, прежде чем удар достиг его. Удар рассек пустой воздух — прошел сквозь пространство, складывающееся само на себя, искривляющееся прямо за костяшками пальцев Саске. Инерция неминуемо потянула его плечо вперед. Его равновесие было нарушено. Он споткнулся, поймал себя, выдохнул рычание, сорвавшееся из его пересохшего горла… И тут давление изменилось. Дыхание воздуха свернулось позади него — опасно близко, у него за спиной, там, где никого не должно было быть. Голос Обито последовал за этим ощущением. Тихий. Прямо у его уха. Подобно прикосновению руки, которую не положили, но о которой подумали. — Я вернусь за тобой, когда все закончится, — прошептал он. Без жара. Без борьбы. Лишь выцветшее обещание, истерзанное временем. — Не потому, что я должен. А потому, что я сказал, что сделаю это. Слова обрушились, словно плащаница на окровавленный клинок. Тяжелые. Безмолвные. Непростительные. Затем: ушел. Саске резко обернулся. Пустота. Лишь пляшущие в лучах солнца пылинки, закружившиеся на месте, где секунду назад стоял Обито, словно пойманные в лезвие света, пронзившего двор. И время… Оно замерло. Не сразу. Не для него. Саске стоял в этом оцепенении, сердце сковало болезненной хваткой, ребра казались тесной клеткой. Словно тело отказывалось вместить происходящее, словно ему не было суждено это пережить. Тишина звенела оглушительнее грома. Ни звука дыхания. Ни движения. Лишь зияющая, давящая пустота там, где мгновение назад был он — и теперь нет никого. Он моргнул раз. Два. Неизменно — ничего не двигалось. А затем, медленно, словно яд, начала разливаться боль. Не в груди, а под ней. В том темном углу, где страх сплетается с яростью, где любовь мутирует в нечто, что ей никогда не следовало являть. Ярость волнами накатывала, теперь бесцельная, не находящая выхода. Лишь обжигающее, глухое, слепое давление, жгучее за веками, под ребрами, в сжатых кулаках. Слова не произносились, но взгляды не отрывались. Саске дышал прерывисто, словно шторм, запертый под толщей воды. Он ненавидел эти взгляды. Ненавидел, когда его видят. Особенно таким. Истерзанным выбором, который нельзя отменить. Застывшим во дворе, словно незаживающая рана. Тяжесть чужих взглядов заставляла кожу зудеть. Казалось, весь клан затаил дыхание, предвкушая рождение монстра. И на мгновение им захотелось им стать. Гнев разросся, затуманивая границы мира. Квартал превратился в клетку — лишь вместилище. Безупречный ящик с красными черепичными крышами и незыблемыми правилами. Место, которое все еще верило, что способно его удержать. Неважно, что он чувствовал. Неважно, насколько крепка его воля, как яростно бушевала буря в груди, насколько реальным было все это там, в той комнате, в той постели, в изгибе ее дыхания и в том, как она льнула к нему, словно повинуясь инстинкту — Все это не имело значения. Потому что мир никогда не желал прогибаться под его волю — лишь наблюдал, как он разбивается о него. От него исходил ее аромат. Из глаз сочилась ярость. Он стоял посреди двора, где вырос, словно это хоть как-то могло умалить унижение. Гневу некуда было деться. Поэтому он остался. Он стоял в нем. Пропитанный им до мозга костей. Дрожа под непосильной тяжестью всего, что не сумел удержать. А вокруг него клан наблюдал — Тихо, как всегда. Потому что они видели это раньше. Потому что они знали, как выглядит Учиха, разрываемый на части тем, с чем он не в силах бороться. И они знали, вмешиваться нельзя. Они просто смотрели. Словно повторяющееся прошлое. Словно предсказание. Словно уже готовили панегирик. Ему отчаянно хотелось кричать. Разрушить что-нибудь. Зарыться руками в землю и снести квартал, камень за камнем. Но он не двигался. Пока — — Саске? Ее голос. Он медленно повернул голову. Микото стояла на пороге двора, в одной руке — продукты, другая — полуподнята, словно его вид застиг ее врасплох. Ключи все еще висели на пальце. Зеленый стебель выглядывал из бумажного пакета. Она оценила его одним взглядом. Пакет слегка накренился. Соскользнул помидор и покатился по земле. Она даже не попыталась его поймать. — Саске, — повторила она, тише прежнего. — Что случилось? Его рот открылся. И тут же закрылся. Слова застряли в горле. Она шагнула вперед — не торопясь, но уверенно. Ее туфли один раз стукнули о камень, прежде чем она опустилась перед ним на колени, бережно поставив рядом продукты, не отводя взгляда. Он не отступил. Не опустил взгляд. Он просто стоял, неподвижный, каменный. А она смотрела на него снизу вверх, словно догадывалась, чего ему стоило просто стоять здесь. — Я в порядке, — прозвучало хрипло. Ломко. Ее брови сошлись. Не от недоверия — от нескрываемой тревоги. — Ты дрожишь, — сказала она, протягивая руку. Он слегка вздрогнул. Но рука ее не дрогнула. Она прижала теплую, твердую ладонь к его щеке. Легко коснулась большим пальцем кожи под глазом. Он прикрыл их на долю секунды. Вдохнул. Выдохнул. Затем открыл снова. Ее пальцы скользнули к его плечу — теплая кожа к обнаженной коже. Ни осуждения. Ни упрека. Лишь присутствие. И когда она наконец заговорила, в ее голосе звучала тихая грусть. — Ты выглядишь, как твой отец в молодости, — сказала она. — Так же держишь все в себе. Он смотрел на нее сверху вниз, челюсть напряжена, взгляд острый и пылающий. — Не сравнивай меня ни с кем, — прозвучал низкий, бескомпромиссный голос, прожигая ее взглядом. — Я закончил с этим — с вашими мерками, сравнениями, черт возьми, выстраиваниями в ряд, словно я должен следовать чьему-то чужому образу. Это прозвучало жестче, чем он хотел. Слова, словно обнаженное лезвие, рассекли воздух между ними. Микото замерла. Ее рука осталась на месте — касаясь ключицы — но брови ее изумленно изогнулись. Не страх — изумление матери, увидевшей нечто сырое под слишком толстым слоем брони. Она смотрела на него, пытаясь понять. И это лишь усугубляло отчаяние. Он чувствовал себя таким ничтожным под его гнётом. Снова мальчишкой. Стоя во дворе с разбитыми коленками и окровавленным ртом, отчаянно лгущим о том, где он был. Он ненавидел это. Ненавидел, как легко было снова съежиться в эту раковину рядом с ней — спина неестественно прямая, челюсть свело, кулаки побелели, словно его горе можно было затолкать в кости, если он будет стоять достаточно неподвижно. Он ненавидел тупую, ноющую боль, клубящуюся в горле, ту, которую он не мог ни проглотить, ни выплюнуть. Ненавидел ее горький привкус. То, как она напоминала ему, что Сакура сейчас в двух неделях отсюда — обнаженная в чужой комнате, ее кожа еще хранит тепло их объятий, скованная проклятой печатью Орочимару — а его там нет. Он ненавидел мир за то, как жадно он отнимает, и больше всего ненавидел себя за то, что оказался слишком слаб, чтобы остановить это падение. Микото какое-то время молчала. Просто ее рука покоилась там, где и была — горячая ладонь на его груди, большой палец лениво очерчивает край ключицы, как она делала, когда он был ребенком, горящим в бреду, до того, как он стал чем-то острым, отверженным, трагичным. Ее глаза изучали его лицо, медленно и бесстрашно, словно она все еще надеялась найти в этом пепле его прежнего, если только будет смотреть достаточно долго. И затем, тихо — так тихо, что почти неслышно: — …Давай просто зайдем внутрь, хорошо? Она произнесла это так буднично, словно предлагала укрыться от дождя. Не приказ. Не мольба. Просто убежище, пристань, которая не здесь. Возможность ненадолго стать кем-то другим, не тем, на чьих плечах лежит вина. Он не ответил. Но мгновение спустя его плечи чуть опустились. Не расслабились — они никогда не расслаблялись до конца — но ослабли. Настолько, насколько это было возможно. Он послушно последовал за ней. Камень был нагрет солнцем под босыми ногами, пока они пересекали двор, цикады над головой все так же надрывно стрекотали, словно не замечая, что что-то сломалось. Она плавно отодвинула дверь, жестом приглашая его войти. И он вошел. Безмолвный. Иссушенный горем. Неся свою невысказанную боль, как тяжкий груз, приросший к груди. Потому что он больше не знал, куда еще податься. Потому что у него не осталось сил сопротивляться. Но и потому, что что еще оставалось взамен этого? Он переступил порог, словно само воплощение горя — босой, опаленный, Шаринган все еще медленно вращался в глубине его глаз. Тепло ее прикосновения въелось в кожу, как синяк, который не пройдет никогда. Микото не оглянулась. Ей не нужно было. Дверь за ним бесшумно соскользнула в паз, издав тихий щелчок. Бесповоротный. И гулкая тишина дома Учиха поглотила его целиком.