О пепле и дыме

Сакура покинула гостевую, пальцы все еще судорожно прижимались к шее, словно пытаясь удержать ускользающее тепло. Глаза полуприкрыты, мир за дверью — размытое полотно косых лучей и застывшей тишины. Рубашка Саске, небрежно наброшенная на плечи, ниспадала до середины бедер, а воздух был пронзительно свеж, как бывает, когда кто-то слишком рано распахнул дверь и забыл ее закрыть. Впереди ощущалось движение — плавное, выверенное. Движение, рожденное руками, знающими цену каждому жесту. Обито, спиной к ней, присел у порога, орудуя толстой проволокой, которой он крепил ящик. Закатанные рукава обнажали сильные предплечья, челюсть напряжена, но ни звука. Лишь безмолвная сосредоточенность. И рядом — Цунаде. Застывшая статуя решимости. Закатанные рукава, светлые волосы туго собраны в пучок — она готова. Готова, как человек, чей приговор обжалованию не подлежит. Что-то в этом безмолвном тандеме — оба движутся с неотвратимой целью, запечатывая последние осколки былого, — болезненным осколком вонзилось в Сакуру. Ящик глухо стукнул, когда Обито затянул проволоку. Звук этот прозвучал похоронным колоколом — окончательность в чистом виде. Ее взгляд скользнул по комнате. Еще один ящик, уже запечатанный. Свитки, плотно обернутые промасленной тканью, будто хранящие в себе ускользающий секрет. Сложенное одеяло, которое так грело в первые дни их скитаний. Старый фонарь, сиротливо свисающий с крючка. Полупустая баночка чернил, закрытая, но предательски протекающая по краю, словно плачущая по ушедшему. Это больше не было домом. Это было — бегство. Она моргнула — один раз, медленно, — и двинулась вперед, влекомая в это пространство, как мотылек на пламя. Оба подняли глаза, когда она переступила порог. Словно ждали. Словно знали, какой она будет, прежде чем она успела сделать шаг. И когда их взгляды встретились с ее — сначала Цунаде, затем Обито — она почувствовала тяжесть. Не жалость — нет. Просто эта давящая, всепоглощающая тяжесть бесповоротного решения. Ее голос прозвучал приглушенно, но с твердостью: — …Мы уходим сегодня? Цунаде не ответила сразу. Вместо этого она обернулась к ящику — приложила одну руку к шершавой поверхности, другой вычертила печать. Слабое мерцание чакры, вихрь дыма и жара, и ящик схлопнулся, словно втянутый в невидимую воронку, исчезнув в центре свитка запечатывания. Цунаде запечатала свиток одним движением, не дрогнув. — Как только печать исчезнет, Орочимару больше не сможет нас отследить, — отрывисто бросила она. — А это значит, что мы должны уйти, как только ты будешь готова. Сакура не ответила. Не вслух. Потому что она поняла, что скрыто за этими словами. Не просто уйти, как только ты будешь готова — но разлом, пропасть, зияющая между ними. Развилка пройдена. Направление, которое Цунаде не озвучила, но уже выбрала бесповоротно. Она вернется в Коноху. Цунаде — нет. И в этом не было ни капли драмы. Никакой предсмертной церемонии. Лишь эти свернутые свитки, невысказанные имена, спертый воздух в комнате, словно он больше не в силах их сдерживать. Это осознание приходило медленно, как осознание того, что ты стоишь в доме, полном мебели, но понимаешь — ни одна вещь тебе не принадлежит. Скоро все закончится. Печать. Прятки. Этот странный, тихий омут, в котором они жили, вдали от мира. И что бы ни последовало — Саске, Коноха, ее родители, ее жизнь — она встретит это одна. Потому что Цунаде уже ушла. Даже стоя здесь, в метре от нее, она уже была мысленно далеко. Обито встал и рассеянно отряхнул руки, хотя на них не было ни пылинки. Он обвел взглядом комнату — наполовину упакованную, наполовину опустошенную — и неопределенно кивнул в сторону приставного столика, где стопка тяжелых медицинских книг была перевязана шнурком. — Куда ты хочешь, чтобы я их дел? — спросил он. Цунаде даже не повернула головы. — Сожги их. Сакура моргнула. Бровь Обито слегка приподнялась, но он не стал спорить. Просто сказал, тихо: — Там твои записи. Голос Цунаде был ровным, безжизненным. — В этом-то и вся суть. Горло Сакуры сжалось в болезненном спазме. На секунду она едва не спросила — почти — может ли она оставить их. Хотя бы одну. Один свиток. Одну тетрадь с исписанными краями. Последний осколок того, что ей никогда не суждено получить. Ученичество, о котором она мечтала так сильно, что не заметила, как оно ускользнуло сквозь пальцы. Но она промолчала. Не потянулась к книгам. Не попросила частицу человека, который уже твердо решил не оставлять после себя ничего. Вместо этого она сглотнула и спросила: — Тебе нужна помощь? Цунаде не повернулась. — Нет, — отрезала она. — Просто будь готова. Обито шагнул вперед, потянулся к стопке книг на столе. Сначала он молчал — просто развязал шнурок одной рукой и бегло пролистал стопку большим пальцем. Его пальцы были грубыми, но осторожными. Страницы слегка развернулись, углы были заляпаны чернилами и загнуты от многолетнего использования. Он пробежал глазами по диаграммам, аннотациям, картам чакры — ее почерк, разбросанный по полям, словно незавершенные мысли, тоскующие по ответу. Затем, все еще глядя вниз, пробормотал, почти небрежно: — Собирается дождь, может затопить нижние маршруты. В его голосе не было надрыва. Но он и не пытался скрыть нависшую тяжесть. Сакура прикусила внутреннюю сторону губы. Сильнее, чем следовало. Он снова обернул шнурок вокруг стопки книг, не дожидаясь, туго затянул его и направился к задней двери. Никаких прощальных речей, лишь размеренное движение. Словно акт сожжения чего-то важного можно совершить в тишине. Она не смотрела. Просто отвернулась и пошла обратно в гостевую, плечи напряжены, в горле комок, твердя себе, что все это не имеет значения. Что ей не больно. Что эти книги все равно не предназначались для нее. Дверь закрылась за ней. Она закрыла глаза на долю секунды. Вдохнула. Затем двинулась. В комнате ещё витал слабый флёр хвои, пота и пара — терпкий запах Саске, словно призрак, цеплялся за стены и койку. В углу громоздились остатки их вещей, наспех собранных, словно бегство. Она присела, дрожащими пальцами коснулась сначала его сумки, проверяя тугую затяжку шнурков. Затем своей — расстёгнутой, зияющей полупустотой. Взгляд невольно скользнул к его мечу, укрытому поблекшей тканью, забытому в углу. Сакура осторожно подняла его, бережно положила на кровать. Сердце болезненно сжалось, но руки, к её удивлению, не дрожали. Это закончится. Всё обязательно будет хорошо. Саске вернётся раньше, чем она смела надеяться. И они вместе вернутся домой. В Коноху, в прежнюю жизнь, где солнце светит ярче. Она найдёт другой путь к своей цели, должна найти. Она сможет заниматься самостоятельно, всегда ведь получалось. Главное — вернуться целой и невредимой. И всё же… едкие слова Обито, словно занозы, терзали её память. Та ночь у костра. Пляска теней в его глазах. Щелчок пепла, упавшего с рукава. «Если хочешь её уважения, не выпрашивай его. Возьми сама». И боги, как же она этого хотела. До безумия, до боли в костях. Но здесь, на согнутых коленях, с напряжённой спиной, собирая жалкие пожитки, словно бежала от призрака, которого не успела даже разглядеть, она чувствовала себя не способной ни на что. Бессильной. Загнанной в угол. Словно земля уходит из-под ног, рассыпаясь крошечными плитками. И если и был выход, спасительная дверь, проход в будущее — она не видела его. Не отсюда. Не сейчас. И утро улетело, как испуганная птица. В какой-то момент она оказалась в гостиной — одетая, с туго затянутыми волосами, с лицом, обожжённым холодной водой, — но всё уже было решено. Ящики запечатаны. Полки оголены. Её вещи, его вещи, безликие и чужие, упакованы и отложены в сторону. Она окинула взглядом столешницу в поисках хоть чего-нибудь — завалявшегося пакетика чая, одинокого крекера, крошки чего-нибудь, чтобы обмануть пустоту во рту — но место было вылизано до блеска. Даже банка с солью исчезла, словно ее никогда и не было. Она задержалась у плиты, рука словно нехотя потянулась к пустому чайнику, как будто воспоминание о тепле могло сотворить чудо, а затем… — Тебе нельзя есть. Голос Цунаде был тихим, но в его стальной ноте не было споров. Сакура обернулась. Старшая женщина стояла на коленях у футона, только что развёрнутого — широкого и плоского, словно приросшего к полу. — Тебя может вырвать в дороге, — добавила Цунаде, скрупулезно разглаживая льняную ткань у изголовья. — Лучше ехать натощак. Сакура промолчала, ком в горле с трудом проглатывался. Позади неё Обито двигался бесшумно, словно тень. Он наносил печати на стены — по углам, затем между ними, с чёткой, выверенной ритмичностью. Каждая из них вспыхивала призрачным свечением, прежде чем исчезнуть в текстуре дерева. Бледные чернила, острый почерк. Герб Учиха в сердце печати, наложенный на обереги. Сакура узнала их. Не госпитальные. Не АНБУ. Клановые. Древние печати, хранимые Учиха. Предназначенные для искажения чакры. Для защиты от того, что пытается вернуться. Она сглотнула, подавляя подступающую тошноту. Цунаде развернула другой свиток, более широкий и старый — расстелив его на полу у футона. Узоры переплетались сложными кольцами. Матрица запечатывания, рассеиватель чакры, матрица защиты от подавления. Медицинское искусство, выгравированное в геометрии. Это было не просто изгнание. Это было выкорчёвывание. Обито прошел мимо неё к противоположной стене, нанес последнюю печать, скользнул взглядом по футону, но ничего не сказал. Всё лишнее исчезло. Пальто сложены. Бутылки спрятаны. Осталось только необходимое. Сакура сделала шаг вперёд, потом ещё один. Тишина загустела, стала тягучей. Не от страха — от предвкушения. Это происходит. Это уже реальность. Она почувствовала, как немеют руки, лодыжка предательски заныла. И тут в окна застучали первые капли дождя, словно предупреждение. Мягкие, ритмичные, безошибочные. Небо за окном налилось свинцовой тяжестью — скорее штормовой, чем просто пасмурный, — и деревья покорно склонились под порывами ветра, их ветви дёргались, словно от долгого оцепенения. Сакура подняла глаза, достаточно, чтобы увидеть, как Обито снова проходит через комнату. Он повернул регулятор на старой лампе у стены. Лампочка зашипела и зажглась, изливая янтарный, приглушённый свет на пол. Он приглушил ту, что стояла возле дальней полки, сделав её свет мягче, нежнее. Никакой резкости, никаких кричащих теней. Лишь ровный свет, чтобы видеть необходимое. Цунаде стояла у развёрнутого свитка, рукава закатаны до локтей, льняная лента туго обвязана вокруг запястья, чтобы обуздать пульс. Её лицо казалось высеченным из камня, пережившего века. На ней не было брони, но она и не нуждалась в ней. Всем своим видом она говорила: она готова заплатить любую цену. Она откупорила крошечный стеклянный флакон и извлекла из него две таблетки — округлые, тусклые, темно-зеленые. — Выпей их, — сказала она, протягивая раскрытую ладонь, не глядя Сакуре в глаза. — Травяной сбор. Противорвотное. Лёгкий стабилизатор чакры. Ничего серьёзного. Сакура шагнула вперед, медленнее, чем хотелось бы, и опустила их на ладонь. Сухие, безликие, не предвещающие ничего хорошего. Желудок взбунтовался. Она проглотила их, запив глотком воды из стоявшей рядом с футоном металлической бутылки, холодной и помятой. Горький, мшистый привкус обожёг горло, но напряжение в груди не ослабло. Медленно, нерешительно, она опустилась на футон. Он оказался мягче, чем она ожидала. Плоский и ещё теплый от прикосновения Цунаде. Она подтянула колени к груди, обхватила их руками, сцепив ладони в замок. Кожа покрылась мурашками. Знобило. Ей казалось, что она ждёт, когда произнесут её имя. Словно конец и начало должны были совпасть в одной точке. Обито закрепил последнюю печать у двери и повернулся к ним. Цунаде не колебалась. — Он введёт тебя в сон, — сказала она. Сакура вскинула голову. — …Что? Обито не дрогнул. Пересёк комнату, опустился на корточки возле футона, не вплотную, но так, чтобы его присутствие ощущалось кожей. Руки покоились на коленях, неподвижные, как изваяния. — Гендзюцу Учиха — хватка железная, — ровно произнесла Цунаде. — Боли не вспомнишь. Проснёшься, когда всё закончится. Сердце Сакуры споткнулось. — Я не знала… — Так будет лучше, — оборвала Цунаде, но не с жестокостью, а с беспощадной честностью. Обито не сводил с неё взгляда. И впервые Сакура увидела его настоящего. Плечи расправлены до хруста, челюсть — словно гранит. Но глаза… в них клубилась тьма. Напряжённая, почти осязаемая. И что-то похожее на страх. Не за себя. За неё. Цунаде развернула вторую ткань — скрытые в ней инструменты хирурга. Запечатывающие иглы, тончайшая проволока для чакры, нечто, напоминающее скальпель, но чуждое ему. Сакура не осмелилась спросить. — Будет больно, — констатировала Цунаде. — Но ты этого не запомнишь. Дыхание Сакуры участилось, словно пойманная в силки птица. Губы беззвучно шептали мольбу, но слова застряли в горле, будто его запечатали. — Мы сделаем его мягче, — произнёс Обито, наконец нарушив молчание. — Никаких иллюзий. Просто… сон. И от этих слов стало невыносимо хуже. Она вновь взглянула на Цунаде — женщину, за которой пошла бы в адское пламя. Ту, которую ждала, как спасения. Ту, которой суждено уйти. — Ложись, — тихо повелела Цунаде. Сакура подчинилась, опускаясь на футон. Ткань подалась под её весом. Ладони распластались по бокам, словно пригвождённые. Гудение в лодыжке нарастало, превращаясь в навязчивый пульс — биение чужого сердца. Словно нечто пыталось проснуться… или сбежать. Повернув голову, она встретилась с взглядом Обито. Всё та же вечная усталость, словно он прожил тысячи жизней, видел каждую дорогу и неизменно выбирал одну. Он откинул прядь волос со лба, проведя рукой по голове с медленной, грубой нежностью. Пальцы запутались в прядях у макушки. И когда его рука опустилась, Мангекё уже расцвело в его глазах — тихое преображение за ресницами, будто дремавшее там вечность. Три изогнутых лезвия, спиралью расходящиеся от зрачка, словно сюрикены, застывшие в полёте. Терпеливые. Тяжёлые. Они не искрились угрозой, не источали яд. Но они видели её. Всю её, до самых потаённых уголков души, куда она не желала пускать никого. Слегка склонив голову, он прошептал: — Ты когда-нибудь была под гендзюцу Учиха? Её голос был едва слышен. — Нет. Он глухо промычал, не удивлённый. — Это не тренировки в Академии. Не учебниковые ловушки. — Его голос оставался низким, ровным, как течение реки. — Оно тихое. Ты не почувствуешь, как проваливаешься. В один момент ты здесь… в следующий — ты уже вернулась. Время сворачивается в себя. Минуты, часы… они не остаются там, где ты их оставила. Проснёшься, думая, что времени не было вовсе. Цунаде приблизилась, опустилась на корточки у её лодыжки. Её чакра тихо гудела, концентрируясь в её руках. Она парила ими над кожей Сакуры, считывая незримую информацию. Обито продолжал, медленно, отчётливо: — Оно не искажает реальность. Я просто… сделаю так, чтобы ты забыла. Сакура сглотнула, борясь с комком в горле. — Будет больно? — прошептала она. Цунаде ответила без колебаний: — Да. Глаза Обито не отрывались от её лица. — Но только в тех местах, которые ты не вспомнишь. Он произнёс это не как утешение. Он говорил правду. И от этого становилось невыносимо тяжело. Она отвела взгляд к потолку, к слабому отблеску дождя, пляшущему на ветвях дерева над головой. Руки сковало льдом. Кончики пальцев Цунаде нежно коснулись её лодыжки. Сакура дрогнула. Прикосновение не было грубым. Не было навязчивым. Но оно знало. Чакра Орочимару… Она была скользкой, змеилась в тканях, как паразит, вонзившийся в нерв. Она пустила корни глубоко под кожу. Окутала нити чакры вокруг себя, маскируясь под её собственную. Но пульсировала иначе. Словно слушала. Рот Цунаде сжался в тонкую линию. — Давай покончим с этим. Обито молчал, его глаза по-прежнему были прикованы к Сакуре. Она прошептала, едва слышно: — …Он будет здесь? Её голос затерялся в тишине комнаты. Но Обито услышал. Она слегка повернула голову, чтобы посмотреть на него. В её глазах не было тумана от лекарств. Они были ясные, острые от боли, которую не нужно было произносить вслух. — Саске, — добавила она, словно вырывая его имя из самой глубины души. — Он будет здесь… когда я проснусь? Обито не ответил сразу. Но когда он заговорил, его голос был ровным и уверенным. — Да. Просто это. Ничего больше. Никаких обещаний о прекрасном будущем, никаких заверений, что всё будет хорошо. Просто факт. И этого оказалось достаточно. Сакура выдохнула — долгий, медленный, беззвучный выдох, который дрогнул в самом конце. — …Хорошо, — прошептала она. Она не сказала «спасибо». Не произнесла: передай ему… Она позволила себе успокоиться. Потому что это был не конец. Не прощание. Не тогда, когда он ждал. Не тогда, когда она должна была увидеть его вновь. И как только эта мысль укоренилась в её сознании — ясная и тихая, словно маяк во тьме — края комнаты начали расплываться под взглядом Обито. Не резко, не внезапно. Медленно, как бумага, которую подносят к пламени: углы изгибаются, очертания смягчаются. Стены поплыли. Свет потускнел. Звуки распадались на отдельные осколки. Прикосновение Цунаде стало далёким и приглушённым. Пол под ней потерял вес. И она услышала это — не ушами, а где-то глубоко внутри — слабый гул чакры, древней и пронизанной чем-то непостижимым. Он двигался как течение реки, как рука, медленная и натренированная, прочёсывающая её разум. Это было не падение. Это был туман. Словно предрассветный туман, стелющийся по полю — густой, призрачный, крадущийся у самой земли, пока впереди не остаётся ничего, кроме зыбкого пространства между ступнями и следующим шагом. Не было ни щелчка, ни падения. Не было звука, кроме краткого вздоха, дрогнувшего в тишине. Сакура моргнула. Знакомый потолок хижины исчез, растворившись в небытии. Их сменил свет. Нечёткий. Колеблющийся. Неуловимый микс бледно-зелёного, приглушенно-серого и мерцающего золотого. Бескрайнее полотно листьев раскинулось над головой. Великаны-деревья шелестели без малейшего дуновения ветра, их ветви извивались причудливо, будто сотканные из мимолётного дыма. Она стояла на податливой поверхности — земле, поросшей мхом, устланной лесной трухой — но ноги не ощущали ни давления, ни тяжести. Повернув голову, Сакура увидела его, идущего рядом. Спина прямая, словно натянутая струна. Руки свободно опущены вдоль тела. Саске. Но это был не тот Саске, которого, как ей казалось, она знала. Волосы его отросли, стали длиннее и растрёпаннее. Прядь густых волос скрывала левую сторону лица, словно оберегая какую-то тайну. Плечи казались шире, мускулистее. Одежда — тёмная, чужая — рукава небрежно закатаны, обнажая сильные предплечья, грудь перехвачена тёмными полосами ткани. За спиной висел длинный меч, зловеще поблёскивающий в полумраке. Он шёл медленно, с уверенностью человека, знающего свой путь. И она последовала за ним. Не потому, что так решила, а потому, что у неё не было выбора. — Саске, — попыталась она, но голос растворился в густой тишине, словно застрял между стволами деревьев, дрожащим эхом откликаясь вдали. Он не обернулся. Деревья вокруг них сгущались, образуя непроницаемую стену. Свет метался над головой, выхватывая из сумрака отдельные пятна на его спине, волосах, тропе, что вилась перед ними. Стояла звенящая тишина. Ни пения птиц, ни жужжания насекомых. Лишь тихий, приглушённый звук их шагов по этой нереальной земле. Сакура протянула руку, её пальцы коснулись края его рукава. И тогда он повернулся. Лишь слегка. Не полностью. Настолько, чтобы прядь волос откинулась, обнажая его лицо. Его левый глаз. Он пылал — глубоким, обжигающим фиолетовым светом, похожим на разворачивающуюся спираль, бесконечно тяжёлым и древним. Он смотрел на неё долго, слишком долго, словно видел в ней что-то, что ещё не проявилось, что только ждало своего часа. Затем, тихо, словно боясь нарушить хрупкое безмолвие: — Хочешь остановиться на ночь? Его голос стал ниже, чем она помнила. Хриплее. Не уставший, но обветренный, словно он выходил из глубин его души, из самых отдалённых уголков его существа. Сакура кивнула. — …Да. Она не спросила, что он имеет в виду, не пыталась отыскать взглядом укрытие или поляну. Земля под ними уже уступала. Лес уже сделал свой выбор. Казалось, мир двигался вместе с ними, а не вокруг них. Пройдя за ним ещё несколько шагов от едва заметной тропы — скорее, лишь намёка на неё — он присел на корточки, разворачивая какие-то вещи. Тонкий спальный мешок. Рюкзак. Бутылку с водой. Его движения были плавными, немногословными, отточенными до автоматизма, словно он проделывал это тысячи раз. Она опустилась на колени напротив него, чувствуя, как лёгкая прохлада начинает проникать в воздух. Её руки непроизвольно сжались на коленях. В перчатках. Сакура опустила взгляд. Кожа была тёмной, поношенной. Она чувствовала мозоли там, где их раньше не было. Рукава тоже были другими — чёрные, облегающие, с небольшими прорехами возле локтей. Всё её тело ощущалось крепким, закалённым. Сильным. Но не обременённым. Было ощущение, что это естественно. То, как она сидела. То, как дышала. Как будто сила — это не то, к чему нужно стремиться, а то, что всегда было с ней, вплетено в её сущность, как вторая кровеносная система. От этого у Сакуры закружилась голова. Она неуверенно коснулась собственного запястья, когда Саске одним выдохом разжёг огонь. Они не разговаривали. Ей не нужно было спрашивать, что делать — она двигалась рядом с ним бесшумно, её тело выполняло нужные действия автоматически, словно они делали это бесконечное количество раз. Она расстелила спальный мешок. Он поправил поленья. Они работали слаженно, не глядя друг на друга. Солнце скрылось за деревьями, и мир погрузился во тьму. Ни ночных животных, ни звёзд пока. Только огонь между ними, маленький, шипящий, живой. Они сидели бок о бок, подтянув колени к груди, огонь мягко потрескивал. Не слишком близко, но и не далеко, чтобы тепло его тела согревало её кожу. И всё же — воздух между ними казался тяжелее обычного. Не напряжённым. Просто… изменившимся. Как будто что-то старое было похоронено под слоем тишины. Как будто слаженный ритм, в котором они двигались, не мог заглушить боль, как прежде. Взгляд Сакуры скользнул к нему. В тусклом свете костра его черты казались резче — более угловатыми, зрелыми. Линия челюсти стала чётче в тени, слабый изгиб шрама, которого она раньше не замечала, поймал отблеск пламени. Он не смотрел на неё. Но его присутствие не было отстранённым. Он просто… ушёл в себя. Закрылся плотнее, чем когда-либо. Она протянула руку. Пальцы сначала замерли в нерешительности, затем осторожно, едва ощутимо коснулись тыльной стороны его ладони. И почему-то это не принесло той лёгкости, что раньше. Не было враждебности. Просто… неуверенность. Словно расстояние между ними измерялось не дюймами, а чем-то большим. Словно между ними образовалась пропасть из вещей, до которых она не знала, как дотянуться. Сакура затаила дыхание. На секунду её посетило внезапное, сильное желание — поцеловать его. Эта мысль возникла внезапно, словно вырвалась из глубин её сознания. Импульс, который, казалось, не относился к этому моменту, но всегда принадлежал ему. И всё же она не сделала этого. Что-то в его тяжести удерживало её. Не отказ. Не холод. Просто своего рода неподвижность. Печаль, возможно. Древняя, укоренившаяся в нём. Она чувствовалась в том, как его плечи не поднимались при дыхании. В том, как шевелились его губы, когда он наконец произнёс что-то — тихо, глухо, почти неразличимо: — …Ты выглядишь по-другому. Его голос лишен всякого удивления. Не согрет теплом. Лишь бесстрастное наблюдение. Словно ответ известен ему заранее. Сакура моргнула, не отрывая взгляда. Её ладонь осталась лежать рядом с его рукой, на ощупь почти родной. Не совершенной, не идеально знакомой, но настолько близкой, что в груди нестерпимо кольнуло. Она хотела спросить, где они. Как оказались здесь. Можно ли остаться. Но изменился ветер. Лес вокруг задышал, расплываясь в туманной дымке. Границы смягчились, формы слились в едином танце. Зеленый цвет таял, перетекая в синий, затем в глубокий черный, а после — в нечто серебристое и потустороннее. Когда мир замер, они лежали. Земля под ней казалась неправдоподобно теплой и мягкой. Ровное, медленное дыхание Саске касалось её щеки. Над головой — звезды. Бескрайние. Мерцающие. Но не те, что знакомы её взгляду. Искаженные, как бывают искажены сны — ярче, крупнее, словно ближе. Словно до них можно дотянуться рукой и сорвать, словно плод. Она подняла руку к небу, дыхание перехватило. Её пальцы… светились. Не в прямом смысле. Не чакрой. Чем-то иным. Весом. Присутствием. Она ощущала это в костях запястья, в пульсе у основания пальцев. Словно её сила, наконец, обрела форму — не призванная, не навязанная, не завоеванная, — а врожденная. Установившаяся. Истинная. Это чувство переполняло, как прорванная плотина, где наводнение — не ярость, а спокойствие. И тут — его рука сомкнулась вокруг её ладони. Теплая. Мозолистая. Неизменно знакомая. Сакура повернула голову. Саске смотрел на неё. Отблески огня не касались его лица, но звезды заливали его своим сиянием. И в этом свете фиолетовый цвет его левого глаза пленил её целиком. Глубокий, ровный. Словно завихряющийся водоворот. Но не Шаринган. Нечто более древнее, гравитационное. Он пульсировал, когда он моргал, словно был связан с чем-то, сокрытым глубоко под поверхностью мира. Сакура замерла, не в силах отвести взгляд. Её грудь медленно вздымалась. Она не знала, что это, но чувствовала, что знает. И её пальцы, опережая разум, коснулись его лица — мягко обвели контур под глазом, скользнули по прохладной коже. Гладкой. Тихий голос выскользнул из её губ: — …Тебе больно? Он моргнул один раз. — Нет. Только это. Больше ни слова. Но он не отстранился. И что-то внутри неё дрогнуло. Она медленно наклонилась, притянутая к нему неведомой силой. Словно всё время, проведенное порознь, было кражей, и это — последний, драгоценный осколок. Её губы встретились с его. Этот поцелуй не был похож на прежние — в нем не было головокружительной, задыхающейся остроты, той первой влюбленности, от которой учащалось сердцебиение и грудь казалась слишком тесной для воздуха. Он был тяжелым — тихим, да, но пропитанным болью. Скорбь и сожаление застыли в форме его рта, вина пронизывала каждое его прикосновение. Словно каждый вдох между ними — это бремя чего-то уже потерянного. Он отвечал на поцелуй — мягко. Медленно. Словно время здесь утратило свою власть. Её губы прижались к его губам — влажным, теплым, дыхание перехватило. Пульс затрепетал в горле, словно птица, рвущаяся на свободу. И боги, он был на вкус как воспоминание. Как-то, к чему нельзя прикасаться. Как-то, по чему она тосковала слишком долго. Она не помнила, как её руки оказались под его рубашкой — только то, что они были там, ладони распластаны на плоском животе, поднимаясь вверх по острым линиям ребер, к шраму на груди. Давний шрам. Тот, что лежал между ними, словно тень. Он судорожно вдохнул, когда она коснулась его. Но не отстранился. Она прижалась к нему теснее, бедра подались вперед, и мир вокруг них вновь начал расплываться — звезды задрожали, огонь превратился в тлеющие угольки. Её губы скользнули по его челюсти, шее, к коже за ухом. Когда она отстранилась, чтобы взглянуть на него, его глаза пленили её целиком. Один — черный, как бездна. Другой — светящийся фиолетовый, глубокий и бесконечный. Риннеган слабо пульсировал, следуя за каждым её движением. На мгновение она потеряла способность дышать. Он казался концом света. И она любила его за это. — Ты такой… — её голос дрогнул. — Ты все еще — ты. Он вновь наклонился, коснувшись её лбом его лба. Горячее дыхание смешивалось в пространстве между их губами. Его рука поднялась, обхватила её затылок, пальцы мягко свернулись в волосах. Только одна рука. И она заметила. Дыхание сбилось. Она знала, чувствовала это. Ей казалось, она помнила это. Но в дымке этой нереальности — окутанная теплом, светом, им — её тело не сразу осознало то, что сердце знало уже давно. Его большой палец медленно, ровно, благоговейно провел по линии её горла, словно заново запоминая её. Она прижалась к нему сильнее. Позволила ему целовать себя так, как умел только он — со скорбью во рту. С тишиной в дыхании. Со всей той частью его, которая все еще пыталась остаться. Её руки оставались на его груди, её тело полностью опустилось на его колени. Он судорожно вдохнул, когда её бедра едва заметно качнулись вперед — но она почувствовала это. Почувствовала жар в нем. Почувствовала, насколько сильно он желал ее. И боги, она тоже желала его. Её рот вновь прижался к его, глубже, горячее, медленнее. Её язык скользнул по его нижней губе, и когда он открылся, она погрузилась в этот поцелуй, словно падала в бездну. Возможно, она и падала. Возможно, она падала дольше, чем могла вспомнить. Рука Саске скользнула на её шею, придерживая её. Все вокруг расплывалось. Огонь превратился в едва заметный намек. Лес соткан из теней. Звезды мерцали, исчезая и появляясь, словно осколки воспоминаний. Все расплывалось — кроме него. Её бёдра вновь пустились в танец, сначала неспешно, вкрадчиво вдавливаясь в его колени. Саске выдохнул сдавленно, челюсть его напряглась, а пальцы впились в её плоть, ровно настолько, чтобы она почувствовала пылающую в нем бурю. Она прикоснулась губами к шраму на его ключице, оставив там легкий, дразнящий укус. Он выдохнул её имя, словно моля о прощении. И вот тогда мир перевернулся. Не вдруг, не внезапно. Скорее, как смазанный мазок на холсте ночи. Тепло кожи — знакомое и желанное. Неумолимое притяжение силы тяжести. Не было отправной точки, ни малейшего предвестника грядущего. Мгновение назад она сидела у него на коленях, а в следующее — он уже был в ней. И боги… Её пронзило волной. Всё её существо словно ждало этого долгие годы. Как будто он всегда принадлежал ей, там, внутри. Голова её безвольно упала вперед. Руки в поисках опоры впились в него — в плечи, в ребра, пока, наконец, не наткнулись на его руку. Она схватила её, не раздумывая, цепляясь изо всех сил. Жар нарастал с неимоверной скоростью. Его дыхание сбилось лишь раз, но этого хватило, чтобы мир вокруг померк. Исчезли лес, звезды, остались лишь чувства. Она ощущала каждый толчок его бёдер. Каждое прикосновение его руки к изгибу её поясницы. Растяжение, наполнение, сладостную боль, что не была болью вовсе. Ногти её впились слишком глубоко. — …Ты сломаешь меня, — прохрипел он. Она вздрогнула, ее веки затрепетали, бёдра дрогнули, и она тут же ослабила хватку. — Прости, — прошептала она, охваченная чувством вины. — Мне жаль… Но его рука скользнула к её спине, повелительно притягивая её обратно, в его объятия. — Всё в порядке, — пробормотал он в ответ со сдавленным стоном. И боги, как звучали его слова — хрипло, прерывисто, словно ему было всё равно, разобьёт она его или нет. Словно она уже разбила его до основания. Затем его губы вновь нашли её губы — на этот раз с обжигающей силой. Горячий, глубокий поцелуй вырвал из её горла стон, прежде чем она успела его проглотить. Она ответила ему со всей страстью, словно он был её единственной опорой в этом безумном мире. Потому что что-то происходило — внутри неё, вокруг неё. Она почувствовала это сначала на кончиках пальцев. Лёгкое покалывание под кожей, словно чакра расцветала там, где ей не было места. Затем — в груди. Ее грудина горела, пульсируя изнутри, как живой огонь, рвущийся наружу, как свет, жаждущий свободы. И тогда — его чакра. Медленная, густая, как дым, древняя и истерзанная битвами, пронизанная тонкими нитями пережитого. Она коснулась её. И не оттолкнула. Она приняла её. Бедра подались вперед, острые от неутолимой жажды, и его дыхание опалило её щеку. Они больше не просто соприкасались. Жар, дикий ритм и сплетенная воедино чакра образовали густую пустоту между ними, нарастая в давлении, нарастая в весе. Искры вспыхивали у их губ, на коже. Между её бёдрами, где он наполнял её до предела, до боли, до ощущения, что она вот-вот распадется на частицы. А Саске… Саске целовал её так, словно знал. Словно он тоже чувствовал это. Словно он ждал этого момента в каждой жизни, в каждом сне, в каждой версии себя, когда-либо горевшей в одиночестве. Её имя вновь сорвалось с его губ — на этот раз мягче, как молитва. Как признание вины. Как будто он не был достоин её, но всё равно не мог перестать касаться её. И когда она отстранилась, чтобы взглянуть на него, всё вокруг сияло — его глаз, фиолетовый и вращающийся, древний и бездонный. Её собственные руки, озаренные призрачным зеленым светом чакры на кончиках пальцев, там, где она касалась его. Их сила перетекала друг в друга. И это не казалось неправильным. Казалось, что так было всегда. — Не останавливайся, — выдохнула она, обессилено. Она не знала, что именно имела в виду — поцелуй, движение, сон, — но знала, что это было правдой. Сила внутри неё нарастала с каждой секундой, поднимаясь вверх по позвоночнику, как волна, готовая обрушиться. Она больше не могла сдерживать её. И он тоже. Ритм между ними — медленный, глубокий, точный — рухнул. Её бёдра напряглись, его челюсть сжалась до боли. Каждый вздох превратился в звук — её сдавленные стоны, смешивавшиеся с его прерывистым рычанием, когда он толкался вновь и вновь, медленнее теперь, словно высекая её форму в себе. Ощущения захлестнули её разум, стирая границы реальности. Тело дрожало от переполнявшей его энергии. Потому что дело было не только в трении. Не только в том, как идеально подходили друг к другу их бёдра. И не только в том, как крепко он держал её за талию, словно находя в ней свою опору. Дело было в том, насколько цельным ощущалось это единение. Словно её кости ждали его костей. Словно её дыхание всегда знало, как найти его губы. И когда их лбы соприкоснулись, влажные от пота, волосы прилипли к коже, его дыхание замерло — прямо в ней — и она почувствовала, как он взорвался внутри неё, сотрясаясь от волны, словно не мог поверить в реальность происходящего. Его рука ещё сильнее сжала её талию. Она почувствовала резкое прикосновение его зубов к своей нижней губе. И тут — его рот полностью завладел ею. Прямо там. Открытый, жадный поцелуй. Вдыхая её, когда он кончал, плотно прижавшись к ней всем телом, замирая на мгновение. И это сломило её. Жар, бушующий в позвоночнике, обрушился на неё бурной волной. Руки сжали его плечи, ногти впились в кожу, которую она знала слишком хорошо, стараясь теперь делать это осторожнее. Голова запрокинулась назад, губы соприкоснулись с его губами, веки затрепетали и опустились, когда она полностью погрузилась в это безумие. Волна исступления украла её дыхание, украла звук, оставив лишь сжатую, ноющую грудь и тело, объятое судорогой, не желавшее отпускать его. Они долго не двигались. Просто оставались там — в объятиях друг друга, в полузабытьи. Утопая. Дыша. Лоб ко лбу. Рот ко рту. Теплый воздух, разделенный между ними в темноте. Его глаз еле заметно мерцал, когда она вновь открыла глаза. Этот мягкий, невозможный фиолетовый отблеск. Её взгляд встретился с его взглядом. Она любила его. Она любила его. Она не знала, произнесла ли она это вслух, но знала, что он её слышал. И медленно — тихо — они вернулись в реальность. Не совсем сон. Не совсем явь. Просто пространство между ними. И, боги, если бы она могла там остаться, она бы осталась навсегда.

***

Под дождём Дождь начался чуть свет. Не яростный, не трагичный, а тихий, неумолимый — он струился по черепице и водостокам, словно навечно поселился в этом мире. Давил на стены сыростью, пропитывал дерево насквозь, делал всё вокруг тяжелее, словно свинцом наливал. И так длилось уже несколько дней. Саске лежал на спине, в полумраке комнаты, куда серый свет еле пробивался сквозь бумагу сёдзи. Руки закинуты за голову не для удобства — скорее от безысходности, отчаянной попытки удержать себя от необдуманного поступка. Глаза открыты, устремлены в потолок. Немигающие, будто в этой белой плоскости затаился какой-то ответ. Но там была лишь та же самая потолочная доска, что и всегда. И от этого Саске готов был возненавидеть всё сущее. Он не покидал резиденцию. Молчал. Ел лишь тогда, когда Микото, обеспокоенная, почти силой заставляла его. Пил остывший чай, оставленный ею, когда на запотевшей чашке оседала влага. Ему было всё равно. Маска АНБУ по-прежнему валялась на столе, там, где её бросил отец. Забытая? Или просто проигнорированная? Фугаку пока молчал. Но он заговорит. Саске чувствовал это приближение, как нарастающее давление перед грозой, как предчувствие удара молнии. Итачи скоро вернётся. И тогда у Саске не останется даже мгновения на вздох — решение примут за него. Но это не имело значения. Он не думал ни об АНБУ, ни о резиденции Учиха, ни о бессмысленных политических играх отца. Он думал о ней. О том, как она выглядела, когда он ушёл от неё тем утром. О скорбном изгибе губ. О застывшем в глазах страхе. Печать… Челюсть Саске судорожно сжалась. Дыхание замедлилось, стало тягучим, словно он намеренно его сдерживал. Он погружался в воспоминания, вновь и вновь прокручивая одну и ту же сцену в своём сознании, словно угодил в петлю гендзюцу, сотканную им самим. Саске ненавидел это. Ненавидел своё бессилие. Ненавидел, что его нет рядом. Что Обито ещё не вернулся. Что он не знает, как помочь. Он знал, что это вопрос нескольких дней. Возможно, часов. Нужно было просто подождать. Сохранять терпение. Доверять. Но доверие грызло его изнутри, словно ржавчина. Саске едва заметно повернул голову и взглянул на стол, стоявший в другом конце комнаты. Маска по-прежнему лежала там. И этот проклятый жилет. Он долго смотрел на них, потом снова устремил взгляд в потолок. Грудь вздымалась и опадала. Медленно. Бесшумно. А затем, оглушительно, внутри него прозвучал вопрос: А что, если просто уйти? Эта мысль была дикой, спонтанной, опасной. Она зрела в нём несколько дней, а может, и недель. И теперь Саске позволил ей развернуться, тихо шепча: А что, если просто жить где-то в другом месте? Там, где никто не сможет до них дотянуться. Где совет не сможет запереть её в клетку. Где Фугаку не сможет послать за ним. Где решения Цунаде не будут иметь значения, а Обито не сможет встать между ними, словно трагическая тень прошлого. Он хотел увезти её. Не из-за безумной любви. Даже не из-за стремления к свободе. Ради возможности обрести покой. Ярость, клокотавшая в нём, тихая, но всепоглощающая, грозила прожечь дыру в полу, если её не выпустить. И он знал… он точно знал, что если Обито не вернётся в ближайшее время, если Сакура не окажется рядом с ним, если никто не даст ему хоть какую-то надежду, он совершит что-то необратимое. На мгновение в его глазах вспыхнул Шаринган, но тут же погас. Дождь продолжал лить. Он мог забрать её. Просто взять и забрать. Куда бы она ни захотела. Никто не остановит его — если он всё тщательно спланирует. Эта мысль не ослепила, как молния. Не сотрясла землю. Она утвердилась в нём. Холодно. Расчётливо. Реально. Саске закрыл глаза. И на мгновение шум дождя превратился в шелест листьев на ветру, несущихся с бешеной скоростью. Он почувствовал тяжесть её спины, прижатой к его груди, ощутил запах её кожи под своей рукой. Призрак воспоминания, которое ещё не случилось. Он видел это. Дом. Или руины старинного храма. Или просто ничего — камень, поросший мхом, и звенящая тишина. Где-то далеко за пределами досягаемости кланов и реестров чакры. Там, где не знают слова «Хокаге». Там, где никого не волнуют наследие, происхождение или история, написанная кровью. Там, где мир не сможет коснуться её. Он мог украсть свитки. Это не составит труда. Он знал по крайней мере о пяти таких — глубоко в старых секциях архивов, скрытых за печатями дзюцу, которые подвластны только Учиха. Он наблюдал за ними годами. Медицинские разработки Сенджу. Переплетение Кото. Запрещённые техники чакры. То, чему Цунаде могла бы научить её — но ей не придётся этого делать. И они были опасны. И боги, они были бы идеальны для неё. Он возьмёт свитки. Возьмёт её. Соберёт все важные воспоминания и развеет их по миру, словно дымовую завесу. Ни следа. Ни зацепки. Он сотрёт их имена из всех списков, если потребуется. Он сломает все печати, обойдёт все посты АНБУ, перепишет сигнатуру чакры их жизней так, что даже Хьюга не смогут их отыскать. Это не составит труда. Ни для него. Ни для неё. Не после того, как печать будет сорвана. Если ей потребуются годы, чтобы вернуть контроль над чакрой, он будет тенью, незримо следующим за ней сквозь каждый из этих дней. Его веки дрогнули и медленно поднялись. Дождь не утихал. Он вползал, просачивался через край ширмы сёдзи, оставляя в углу тёмное, расплывающееся пятно, похожее на запекшийся синяк. Снаружи буря сгущалась, ветер гнул деревья во дворе, заставляя их опасно раскачиваться, словно в предсмертной агонии. Небо застряло в бесконечном сером полумраке, скрывая время суток. Но он знал — час пробил. Поздно в этот день. Поздно для его иссякающего терпения. Поздно для веры в замкнутый круг, в который он отчаянно цеплялся. И еще позже — когда даже дождь, казалось, застыл в нерешительности, когда даже бездонное небо опустело — воцарилась всепоглощающая тишина. Дни превратились в тягучую вечность. Ураган так и не обрушился. А Обито, проклятье, так и не вернулся.