О пепле и дыме

Дождь не утихал, и это был не тот робкий, ласковый дождь, что шепчет о скором прекращении. Нет, этот ливень был неумолим, он не смягчался, не менялся, словно насмехаясь над надеждой на просвет. Он превращал края мира в мокрую кашу, сплющивал воздух, тянул его к земле, делая все невыносимо тяжелым. Саске сидел на энгаве, одна ступня босой покоясь на шершавом дереве. Другая упиралась в нижнюю ступень, согнутое колено служило опорой для локтя. В этой небрежной, почти опасной позе читалось напряженное раздумье, которое лишь он умел облекать в такую форму. Ткань рубашки предательски прилипла к телу там, где влага просочилась особенно глубоко. Кончики волос потемнели от сырости. С самого утра никто не нарушал его молчания. Кунай, словно продолжение его руки, плавно вращался между тонкими пальцами — медленно, уверенно, безостановочно. Вспышки серебра ловили отблески света с каждым оборотом. Движение казалось гипнотическим, механическим, будто он и сам не замечал его. Челюсть Саске была плотно сжата. Он не сомкнул глаз этой ночью. Или, быть может, задремал на мгновение. Где-то в те часы, что тянулись после ухода матери, когда первые струи дождя превратили каменную дорожку в грязное месиво и смыли все запахи с территории резиденции. Было мимолетное забытье — он сложил руки на коленях и позволил лбу опуститься на них. Лишь на секунду. Обито должен был вернуться к этому времени. Эта мысль вновь и вновь пульсировала в голове. Не как панический крик — Саске не поддавался панике. Но мысль оставалась, словно тупая боль под ребрами. Напряжение, не желающее отпускать. Обито должен был вернуться к этому времени. Он не сомневался в нем. Дело было не в доверии и не в его отсутствии. Дело было во времени. В разбушевавшейся стихии. В ощущении, что что-то пошло не так. И в мучительном неведении, что именно. Он медленно провел большим пальцем по рукоятке куная, позволяя лезвию вращаться быстрее. Металл коснулся кожи указательного пальца. Саске даже не вздрогнул. Дом за его спиной безмолвствовал. Саске шумно выдохнул сквозь нос, оставаясь неподвижным. Ветер снаружи вновь переменился. Тот же шелест листвы. Тот же серый свет, сгущающийся сквозь пелену облаков, будто вечер подкрадывался раньше срока, лишь бы позлить его. Шаринган уже дважды непроизвольно активировался сегодня, срабатывая рефлекторно. И оба раза он подавил его. Он до сих пор не знал, все ли с ней в порядке. Это была та граница, за которую он не позволял себе заступать. Та черта, которую он еще не пересёк. Та точка невозврата, откуда, как ему казалось, пути назад уже не будет. Потому что если он позволит себе подумать о том, что могло произойти — если печать сорвалась нечисто, если вмешался Орочимару, если вообще что-то… Нет. Нет. Его колено едва заметно дрогнуло. Кунай замер на половине оборота. Дело не в том, что он не хотел пойти. Хотел. Но если он уйдет сейчас — если он покинет резиденцию, если он сорвется с места, не дождавшись… А вдруг Обито все-таки вернется? Они разминутся. Вот так, просто. Он уйдет. А Обито будет здесь. И второго шанса не будет. Он не был глуп. Не был безрассуден. Поэтому он остался. И ждал. И позволял дому гнить в тишине за его спиной. Позволял дереву скрипеть под напором стихии. Позволял часам безжалостно пожирать себя. Он не знал, что собирается делать. Но чувствовал, как зреет решение. Оно затвердевало, набирало вес за зубами. За позвоночником. Словно невидимая черта сама собой прочерчивалась в грязи внутреннего двора, и вопрос заключался лишь в том, переступит он ее или нет. Итачи скоро вернется. И когда это произойдет — больше не будет пауз. Больше никакого ожидания. Больше никакой тишины. Будет только то, что последует за этим. Что бы это ни было. Саске наконец поднялся, медленно и уверенно. Дождь барабанил по краю энгавы совсем рядом с ним. Вращение куная прекратилось. Он перехватил его за лезвие и убрал в крепление на бедре. Он не пошел обратно в дом. Он просто стоял там, руки по швам, челюсть сжата, дыхание ровное. Наблюдая за бурей нечитаемым взглядом. Тем, который означал, что он уже ушел, где-то глубоко в мыслях, в опасных местах. Дорога к рынку была короткой, но казалась иной реальностью. Саске редко здесь бывал. Не часто. И уж точно не без причины. И особенно не в таком виде — капюшон накинут, воротник поднят, глаза опущены. Коноха менялась ночью. Улицы, тихие днем, сужались в темноте, фонари висели низко, разливая желтые лужи света по камню. В воздухе стоял запах старого древесного дыма, масла, железа. И этот чертов дождь. Воздух был пропитан им, тяжелым и металлическим, каждая капля ползла по крышам и стекала по желобам. Она бисером выступала на краях рукавов, стекала по шее. Обувь уже промокла насквозь. Шаги едва слышались за шелестом воды, непрерывным ритмом, словно деревня затаила дыхание на слишком долго. Коноха не была опасной, но не ощущалась как дом. Она казалась тенью дома. Искаженный мир, где люди обменивались вещами, которые не должны были хранить. Где имена не имели значения. Только звон монет и взгляд в твоих глазах. Он миновал фруктовые лавки, закрытые на ночь, брезент плотно обтягивал ящики с товаром. Несколько торговцев задержались под полупрозрачным навесом, молча курили, кончики сигарет мерцали сквозь морось. Один из них заметил его. Уставился. На мгновение. А потом отвернулся. Сумка через плечо казалась тяжелее, чем была на самом деле. Саске крепче сжал ремень. Он прошел мимо мясной лавки. Фонарь раскачивался на ветру у двери. Две собаки спали рядом, подергиваясь во сне. Дальше — лавка швеи. Ткани в корзинах. Ящики, полные ниток. Женщина за прилавком подняла глаза, но тут же отвела взгляд. И наконец — переулок. Узкий, стиснутый каменными стенами. Туда не заходят без приглашения. Он скользнул внутрь бесшумно. Там была лишь старая лестница за кучей бочек, ведущая в подвал чайного дома, где давно не подавали чай. Он постучал один раз. Пауза. Затем постучал снова — три коротких, один длинный. Показалась узкая щель. И тут же исчезла. Дверь заскрипела. Тяжелое дерево, петли проржавели. В проеме возникло лицо. — Ты один? — спросил мужчина. Саске не ответил. Он просто протиснулся мимо него, пригнувшись под низкую балку. Внутри было теплее, чем он ожидал. Тесно. Все пространство занимали ящики, свитки и ржавые полки. На стенах виднелись пятна чернил. В углу громоздилась куча пустых бутылок из-под саке. Пахло старым металлом и влажной кожей. Там уже были трое — двое мужчин и женщина. Все — шиноби. Без протекторов на лбу. Здесь не задавали лишних вопросов. Только то, что ты продаешь. Саске швырнул сумку на стол. Дерево откликнулось приглушенным стоном. В воздух взметнулось облачко пыли. Он молчал. Один из мужчин подался вперед, откинул крышку. Тихо присвистнул. — Нехилый груз для чуунина, — заметил он, скользя рукой в перчатке по содержимому. Саске не счел нужным поправлять его. Мужчина полез глубже. Первым он извлек кунай — изогнутый клинок, с выемкой, сталь, пульсирующая чакрой, с зазубренным задним краем и рукоятью, обернутой акульей кожей. Это был не просто клинок. Учиховская ковка. Специализированный. Изысканный. Он повертел его в руке, оценил баланс и вскинул брови. — Где ты это взял? Саске не ответил. Женщина тихонько присвистнула. Наклонившись ближе, она провела большим пальцем по вытравленному символу у основания рукояти. — Клановая работа, — констатировала она. — И это не парадный вариант. Он создан для убийства. Мужчина рядом с ней хмыкнул. — Подлинный. Сбалансированный. Травление свежее — не старше пяти лет. — Он бросил взгляд на Саске. — У кого ты его отнял? Саске встретил его взгляд, не дрогнув. — Мой. Пауза. Затем мужчина усмехнулся — короткой, острой усмешкой. — Тогда ты идиот. Он положил кунай обратно с благоговением. С тем, что предназначено для оружия, умеющего убивать бесшумно. Затем последовал чакрам — редкость в Конохе. Тонкий, дискообразный метательный клинок, сложенная сталь со слабым голубоватым отблеском. Изготовлен на заказ. Подобные можно увидеть лишь у тех отрядов Учиха, что ценили креативные казни. Мужчина поднес его к свету лампы, повернул запястье. Клинок поймал свет и засиял, словно зеркало: острый, как бритва. Слишком элегантный для большинства рук. — Где его перековали? — спросил он. — Лезвие явно новее рукояти. Саске лишь пожал плечом. — Какая разница? — Для меня — есть. Подобный вид заточки запрещен в четырех странах. Это вызвало смешок у женщины. — Он вне закона и в Конохе, — добавила она. — Если Хокаге узнает… — Он не узнает, — оборвал Саске. Третий мужчина, наконец, подался вперед. Не произнес ни слова. Просто смотрел. Затем, медленными, облаченными в перчатки пальцами, он дотянулся до сумки и извлек последний предмет: длинный меч. Завернутый в ткань, но небрежно. Словно продавец устал защищать его. Или, может быть, не мог вынести даже мимолетного взгляда на него. Ткань соскользнула с тихим шелестом. И вот он: чокуто клана Учиха. Во всей своей длине. Двусторонний. Черненый стальной позвоночник, рукоять ручной ковки. Ни единой отметки на лезвии, но любой, у кого есть мозги, мог прочитать мастерство. Все застыли, уставившись на меч. Никто не произносил ни слова. Это был не тот меч, что продают. Это был меч, который наследуют. Женщина первой нарушила тишину. Тихо: — …Он кому-то принадлежал. Саске не шелохнулся. Затем: — Теперь он мой. Мужчина, который его извлек, тихо присвистнул, затем один раз перевернул его в руке, оценивая баланс. Идеальный, конечно. Лезвие все еще лоснилось от масла. — Ты знаешь, сколько это стоит? — Да. — Ты знаешь, что это значит? Пауза. Затем, без тени стыда или сомнения: — Да. Его положили последним. На миг — всего лишь вздох — показалось, что тяжесть в комнате изменилась. Словно они поняли, что имеют дело не с ребенком, сдающим лом. Они имели дело с тем, кто пытался сжечь свою жизнь, тихо. И они были здесь, чтобы погреться в отблесках этого пепелища. — Хорошо, — произнес наконец мужчина. — Все вместе? Саске кивнул. — Только оружие? — уточнила женщина. Саске снова полез в сумку — медленнее на этот раз. Оружие было легким. Простым, в каком-то смысле. Он смазывал его маслом. Точил. Подгонял рукояти, пока они не становились продолжением его собственных рук. Когда-то он делал это с заботой. С вниманием. С тем, какое уделяют вещам, от которых зависит твоя жизнь. Но они были просто инструментами. В этом вся суть. Ты используешь их, пока они тебе нужны. А когда приходит время, ты их отпускаешь. Он мог жить без клинков. Но не мог сказать того же о том, что последовало дальше. Его пальцы коснулись этого первыми. Холодный. Маленький. Заткнутый между свернутой тканью и остатками старого кошелька для монет, словно он мог исчезнуть, если он не схватит его достаточно быстро. Он вытащил его, не глядя, и положил на стол. Наступила долгая пауза. Сначала никто не решался заговорить. Затем женщина подалась вперед. Ее голос теперь звучал иначе — ниже. Менее деловито. — Тоже твое? Саске промолчал. Предмет между ними поймал свет. Тонкая серебряная цепочка, нежная и старая, дважды обернутая вокруг одного кулона — круглого, с сердцевиной из лунного камня, окаймленного тонкими перламутровыми вставками. Изношенный, отполированный временем. Не для битвы. Скорее для лакированной шкатулки на туалетном столике женщины, рядом со стопкой писем и заколками для волос. Кулон выглядел настолько неуместно на столе, перепачканном металлом, что даже ржавые полки, казалось, отшатнулись от него. Мужчина потянулся к нему. Но рука Саске опередила его — быстрая, резкая. Пальцы сомкнулись вокруг кулона, прежде чем тот покинул стол. Не отдергивая его — просто… останавливая. Удерживая. Словно тело среагировало прежде, чем разум успел принять решение. В комнате воцарилось молчание. — За украшения я плачу меньше, — медленно произнес мужчина. — Их слишком легко перемещать. Слишком трудно отследить. Но Саске не разжимал пальцев. Металл согрелся в его ладони. Он чувствовал его форму идеально — потому что знал ее. Потому что помнил ее. Это была просто вещь, которую Микото иногда надевала, время от времени, в редкие дни, когда солнце было ласковым, и ей хотелось одеться мягко. Он помнил, как она поправляла его перед зеркалом однажды. Он помнил, как кулон смотрелся на ее шее. Мягкое мерцание серебра на ее коже. То, как ее рука поднималась коснуться его, когда она говорила, бессознательно, — словно он заземлял ее. Словно напоминал ей, что она была чем-то большим, чем жена клана, чем партнер шиноби, чем матриарх Учиха. Кулон делал ее… моложе. Светлее. Как версия себя, которую она никому не позволяла увидеть. И он украл его. Просто вошел в ее комнату, тихо и чисто, словно он всегда там был, — словно он ничего не ломал, — и открыл ящик двумя пальцами. Она хранила его в маленьком мешочке, завернутом в синюю ткань, которая все еще слабо пахла кедром и пудрой для лица. Он не разворачивал его, пока не вышел на улицу. Ему не нужно было. Его рука знала форму. Он сказал себе, что кулон просто лежал там. Что она не заметит его отсутствия. Что она не надевала его годами. — Так продаешь или нет? — спросил мужчина. Саске не шелохнулся. Его пальцы все еще сжимали кулон — туго теперь. Слишком туго. Он не хотел разжимать. Не мог. Что-то дернулось в его челюсти. Кулон лежал на его ладони, плотно свернутый под его пальцами, словно ему здесь не место — мягкий и серебряный, старый и до глупости красивый, лунный камень гладкий на его коже, прохладный, твердый и дорогой. Слишком дорогой для чего-то столь маленького. Женщина все еще смотрела на него. Мужчины — меньше. Это не имело значения. Саске задержал взгляд на мгновение. Затем медленно выдохнул сквозь ноздри — неглубоко, почти неслышно. Он спрятал воспоминание в карман. Лишь мимолётное касание пальцев, шёпот ткани, и его уже нет — вновь погребён в глубине плаща, словно и не лежал на столе. — Я передумал, — произнёс он ровно. Мужчина, уже протянувший руку к клинку, раздражённо фыркнул. — Ты тратишь время… Саске одарил его взглядом, мимолётным, но пронзительным. И мужчина осекся. Женщина лишь приподняла бровь, оставив жест без слов. Она понимала, как лучше. Умная. — Это всё? — спросила она. Саске кивнул. — Хорошо, — пробормотал третий, сиплым голосом нарушив молчание. — Три тысячи за эти два, семь за меч. Саске не ответил сразу. Он снова смотрел на клинок. Не оценивающе, не колеблясь. Просто… смотрел. На его длину. На филигранную отделку. На тусклый отблеск чернёного обуха в тусклом свете лампы. Это была единственная вещь, которую он получил от отца. Тихое утро. Дым от тренировки всё ещё вился вокруг одежды. Резкий взгляд через двор — и вот уже тяжесть, внезапная и ощутимая, ложится на его ладонь рукоятью вперёд. Он только что рассек небо огненным шаром Катон. Тогда клинок казался огромным — созданным для более сильной руки, более размашистого удара, — но он всё равно обхватил его пальцами. Носил, как напоминание. А теперь он покоился на грязном столе в подвале, залитом убогим светом и пропитанном запахом железа. Всё такой же безупречный. Всё такой же безмолвный. Всё ещё его. — Десять за меч, — произнёс он. Мужчина издал презрительный смешок. — Сталь Учиха и непомерное самомнение — дорогое сочетание, не так ли? Взгляд Саске впился в него. Напряжение вспыхнуло мгновенно, словно ледяной ветер пронёсся между ними. Мужчина усмехнулся, надавливая. — Не будь сентиментальным. Репутация твоего клана не строилась на смирении. Саске не дрогнул. Лишь пальцы его едва заметно дёрнулись, словно стремясь схватить то, что не должен. Женщина подняла руку. — Достаточно. Её тон был мягок, лишён резкости и силы. Она посмотрела на Саске. — Десять, значит десять. Мужчина открыл было рот, но Саске прервал его, тихо, но непреклонно: — Вам повезло, что я вообще продаю. Всё кончено. В комнате воцарилась тишина. Женщина коротко кивнула, словно подводя черту. Больше никто не произнёс ни слова. Третий, наконец, пришёл в движение — нырнул под стол, отворил плоский ящик и извлёк стопку сложенных купюр, перетянутых бечёвкой. Каждое движение было приглушённым. Каждый сгиб прижимался к другому с тихим, глухим шелестом бумаги о бумагу. Чистые. Хрустящие. Меченные. Деньги, которые мелькают только у тех, кто готов исчезнуть. Саске не сводил глаз с меча, пока тусклый блеск не скрылся за слоем ткани и не исчез со стола за пыльными гроссбухами, словно его никогда и не было. Затем, не говоря ни слова, он протянул руку, взял стопку и одним отточенным движением спрятал её под плащ. Свершилось. Он не поблагодарил их. Не обронил ни слова. Просто повернулся к двери. И когда он вновь вышел под дождь, воздух обжигал холодом, а ветер рыскал по переулку, словно ища, кого бы укусить, — он залез под плащ, нащупал край цепочки. Кулон всё ещё был тёплым. Всё ещё на месте. Он выдохнул — коротко, отрывисто, лишь бы что-то сделать. Что угодно. О чём, чёрт возьми, я думал? Пальцы его сжались сильнее, когда он спрятал цепочку глубже в карман, стараясь больше не думать об этом. Или хотя бы делать вид. Всё равно, это не имело значения. У него теперь были деньги. Более чем достаточно. Хватит, чтобы снять комнату на краю какой-нибудь забытой богом деревушки. Хватит, чтобы на время исчезнуть. Пока она не поправится. Пока он не сможет решить, что делать дальше. Ему не нужна роскошь. Ему не нужна стабильность. Ему просто нужно место, где его не будут видеть. Вдали от родословных, советов, печатей, кланов и проклятых приказов. Там, где она сможет ходить босиком, если захочет. Там, где за ним не будет слежки. Когда Саске вернулся в резиденцию, огни уже погасли. Было поздно — после ужина, после тренировок, после приглушённого шума кузенов, возвращающихся с заданий, и старейшин, шепчущихся за чаем. После всего. Дождь всё ещё моросил, не так сильно, но непрерывно — скользя по черепице ровными, тихими струями. Район казался наполовину погруженным в тень, из коридоров исходило слабое дыхание тумана, где тепло камня встречалось с холодом воздуха. Он бесшумно опустился на гравий, его плащ всё ещё был влажным, обувь не издавала ни звука. Арки бледными призраками маячили в темноте. Он замер на краю главного двора, просканировав открытое пространство взглядом, едва повернув голову. Никого. Его плечи расслабились, но лишь слегка. Часть Саске надеялась, что Обито уже вернулся. Хотелось увидеть его вновь сидящим на энгаве, откинувшись на руку, словно судьба не лежала у него в ладонях. Этот знакомый силуэт — чёрный плащ, влажные волосы, острые глаза. Его манера появляться внезапно, словно гром, облачённый в шёпот. Словно шторм следовал за ним на поводке. Но там никого не было. Лишь звук капели вдалеке да скрип дерева на ветру. Саске выдохнул. Хорошо. Он двигался по двору, словно дым, стараясь не задеть лужи, скопившиеся между камнями. Здание Архива находилось дальше, зажатое между западной стеной и тренировочным крылом, низкое, прямоугольное строение, наполовину увитое глицинией. Туда никто не ходил без причины. Передняя часть была освещена. Лишь мягкое сияние изнутри — едва заметное сквозь бумажные окна. Значит, старик Шибаку ещё не спит. Скорее писарь, чем охранник. Безобидный. Он проработал в архиве более сорока лет. Подавал свитки вручную. Никогда не носил обуви внутри. Звал всех «дитё», даже глав кланов. Но Саске не мог позволить ему увидеть себя. Поэтому о главном входе не могло быть и речи. Он описал широкую дугу — мимо пруда, где вспыхивали, словно живые драгоценности, карпы кои, мимо сумрачной кипарисовой рощи, где плащ скользил по верхушкам изгороди, словно тень. Нырнул в узкую тропу, ведущую к боковому крылу хранилища. Окно там было древним. Искривленная рама, расшатанная яростью прошлогоднего весеннего шторма. Он проверял его заранее. Рука скользнула под шершавый край подоконника. Одним чистым движением приподняла раму. И вот — он внутри. Тьма приняла его в свои объятия, когда он ступил на прохладные татами, уже босой, уже в равновесии. Воздух был густым от дыхания старины. Пыль, пергамент, кедровые чернила. Стены, уставленные полками от пола до потолка, где свитки и гроссбухи лежали в безупречных рядах, каждый отмечен клановым символом и аккуратным кодом записи, выполненным идеальной каллиграфией. Каждая поверхность мерцала от едва ощутимой влажности. Здание древнее, но знания, заточенные в нём, жили своей жизнью. Саске двигался так, словно был здесь своим. Потому что так и было. Но не для этого. Он никогда не крал у клана. Никогда не возникало нужды. И всё же, каким-то непостижимым образом, это не ощущалось как воровство. Не для него. Потому что они были не для него. Они были для неё. Дождь тихонько барабанил по бумаге сёдзи позади него. Архив зловеще скрипнул один раз — дерево набухало от штормовой влаги. Саске продолжал свой путь. Проходил мимо историй. Мимо родословных. Мимо договоров и инвентарных описей. Ничто из этого больше не имело значения. Он свернул налево во внутреннем коридоре, проскользнул под низкой балкой с отработанной лёгкостью и вошёл в запечатанное крыло. Эта часть архива была непостижима для большинства клана. Не потому, что она была скрыта — а потому, что она была погребена под слоями метафор. Скрыта в дебрях теории. Зашифрована в техниках, активируемых лишь немногими Шаринганами. И пронизана предупреждениями. Здешние свитки повествовали не о славе. Они предостерегали о последствиях. Об обратной реакции чакры. О духовной фрагментации. О цене, которую приходится платить за контроль над тем, что не должно быть подвластно. Но Саске знал, что искал. Третья полка слева. Второй ряд. Свиток, перевязанный выцветшим серым шелком, запечатанный узлом со следами давнего ожога. Он протянул руку — задержался всего на мгновение. Затем сорвал его. Спрятал во внутреннюю подкладку плаща и двинулся дальше. Ещё две полки. На этот раз гроссбух. Медицинские кодексы. Эпоха до Конохи — техники, измененные Учиха, адаптированные из заметок клана Сенджу. Лишь фрагменты, обрывки информации, но Сакура найдет способ сложить их воедино. Он это знал. Они должны это сделать. Как только они сбегут. Как только печать будет сломана, и не останется ничего, кроме медленного, мучительного подъёма обратно. Саске провел пальцами по корешку. Стянул книгу вниз. Засунул ее под мышку. По ту сторону полки пол застонал — ничего необычного. Просто старое здание. Тем не менее, его глаза метнулись к двери. Никакого движения. Теперь он двигался быстрее — последняя полка. Он искал техники, найденные поколения назад, вырванные из обагренных кровью полей сражений, когда кланы еще убивали друг друга средь бела дня. Учиха никогда не говорили об этом, никогда не признавали воровства, — но за страницами их собственных свитков были искусно спрятаны фрагменты древней доктрины Сенджу: разделение чакры, сохранение, регенерация. Саске просканировал корешки, пока не нашел его — чёрный переплет, без бирок. Не помечен нарочно. Спрятан на виду. Он вытащил его и почувствовал тяжесть веков — старая бумага, напитанная секретами, которые никогда не принадлежали им по праву. Идеально. Вот и все. Дыхание замерло на мгновение — затем вырвалось наружу. Он огляделся. Он вошел тихо. Он уйдет так же неслышно. Уже двигаясь обратно к окну, он остановился — на долю секунды. Позволил своей руке коснуться дверной рамы. Архив всегда был местом благоговения. Местом сохранения. Местом, где вещи оставались в безопасности. А теперь он опустошал его, как вор в ночи. Но он не чувствовал вины. Только неотложность времени. Вес ее имени у него за ребрами. Шторм снаружи давил на стены с ожесточением, будто даже он хотел поскорее уйти. Он вылез обратно через окно. Осторожно закрыл его за собой. Оставался последний шаг — ждать возвращения Обито. И когда это случится… Саске будет готов. Не для оправданий. Не для объяснений. Но чтобы уйти с ней и сжечь всё остальное дотла, если понадобится. Он почти ушёл — одна нога уже в проёме, рука уперлась во внешний подоконник. Всего лишь чистый прыжок обратно в сад, вдох — и он на свободе. Книги под плащом, решение принято, ночь снова в его власти. Но что-то изменилось. Звук. Едва различимый. Неправильный. Не скрип старых балок и не оседание свитков. Что-то другое. Движение. Саске замер на полпути, тело инстинктивно прижалось обратно к тени подоконника. Безмолвно. Он прислушался. Комната позади него — та, что должна была быть пуста, та, что должна была быть пуста, — дышала. Тихо. Контролируемо. Шаги. Мягкие. Намеренные. Он повернулся, медленно, все мышцы напряжены, глаза сузились, когда он бесшумно соскользнул обратно на половицы с грацией того, кто обучен исчезать. Атмосфера в Архиве изменилась. Больше не пустая и не нарушенная — она ожила. Наполненная чем-то слишком целенаправленным, чтобы быть случайным. Присутствием, рожденным из намерения. Саске скользнул в угол полки, лишь немного, чтобы взглянуть вниз по коридору свитков. И увидел его. Обито. Стоя спиной вполоборота, его поза неподвижна, но насторожена, стопка книг зажата под мышкой. Он сортировал их. Раскладывал по местам. Не торопливо. Не небрежно. С целью. Дыхание Саске застряло в горле, словно ком. Его пульс взмыл ввысь, яростно колотясь где-то под подбородком. Это не поддавалось логике. Обито должен был явиться за ним. Забрать его с собой. Сакура ждала. Он опоздал. Но вот он, словно тень, скользит меж стеллажей кланового архива. Саске не шелохнулся. Не проронил ни слова. Лишь неотрывно наблюдал. И в этой давящей, наэлектризованной тишине Обито обернулся. Легко и непринужденно. Словно кожей чувствовал чужой взгляд, пронзающий спину, и не нуждался в подтверждении. Их взгляды встретились в полумраке. Обито приложил палец к губам. Предупреждение. Безмолвное. Челюсть Саске напряглась. Двумя плавными движениями Обито пересек комнату и, словно невесомый, уселся на подоконник. Даже не взглянул на полки, которые только что покинул. Просто шагнул в зияющий провал окна, и плащ, словно угольно-черное крыло, взметнулся за ним, на мгновение превратившись в зловещий силуэт на фоне вспышки молнии, всколыхнувшей тьму. И, уже пригибаясь, чтобы покинуть помещение, он в последний раз взглянул на Саске, и его голос прозвучал приглушенно. Хрипло. Непреклонно. Окончательно. — Даже не собираюсь спрашивать, какого чёрта ты здесь забыл, — бросил он. — Пошли. Нам нужно уходить. И он исчез в бушующем ливне, а Саске, повинуясь невидимому зову, последовал за ним, чувствуя, как бешено колотится сердце. Он приземлился рядом с ним на мокрый гравий, и резкая смена температуры перехватила дыхание: теплый, затхлый воздух архива сменился ледяным прикосновением стихии. Дождь усилился. Он бил, словно плетьми, желая выгнать прочь. Кулаки Саске стиснулись. Плечи напряглись. Адреналин пульсировал в крови, не позволяя себе отступить, отказываясь признавать, что мир только что рухнул. — Что случилось? — резко спросил Саске. Обито не замедлил шаг. Лишь выпрямился, устремив взгляд вперед, сохраняя стремительный темп, словно не замечая шторма, словно их не пронизывал ледяной дождь, словно ночь не перешла от тягучей тишины к чему-то хирургическому и бесповоротному. Саске следовал за ним по пятам, однажды едва не поскользнувшись на скользком гравии, но удержался. Его тело знало, как балансировать на краю пропасти. Оно всегда это знало. Кроме всего прочего, казалось, он не мог контролировать ничего. Но вдруг Обито остановился и повернулся. Дождь яростно рассекал пространство между ними, но Саске даже в кромешной тьме видел его глаза. Тяжелые. Узкие. Плотно сжатые губы, словно он изо всех сил удерживал рвущийся наружу крик. А затем — тихо, ровно, жестоко: — Сейчас я скажу тебе, что будет дальше, — произнес Обито. — Ты не будешь спорить. Не будешь задавать вопросы. Не будешь выпендриваться. Если ты хочешь, чтобы я отвёл тебя обратно, единственное, что ты скажешь, это «да». Челюсть Саске свело от напряжения. Обито сделал шаг вперед, и капли дождя стекали с его воротника. — Цунаде согласилась. Едва. Мне пришлось вытягивать из неё это решение, и у меня нет сил повторять это снова. Если я приведу тебя обратно, ты не сорвёшься. Не сломаешься у неё на глазах. Не докажешь её правоту. Саске замер. Затаил дыхание. Что-то внутри него только что надломилось. — Что случилось? — выдохнул он, голос сорвался и прозвучал низко, словно звериное рычание. — Что, чёрт возьми, случилось? Она… Лицо Обито осталось бесстрастным. И не нужно было слов. Его взгляд уже сказал всё. И даже слишком много. В груди Саске словно образовался вакуум. Удар без боли. Крик без звука. Его внутренности словно оборвались и рухнули в бездну. Обито не отвел взгляда. — Ты сделаешь то, что я тебе скажу, — медленно произнес он. — Или нет. И Саске, который днями хранил внешнее спокойствие, который подавлял инстинкты, хоронил ярость и ждал, из последних сил цепляясь за эту надежду, треснул. Его рука молниеносно метнулась вперед. Пальцы впились в ткань плаща Обито, сжимая её с такой силой, словно он собирался пригвоздить его к стене, вытрясти ответы любой ценой. Гром разразился совсем рядом. Молния осветила их лица. — Ты что-то скрываешь, — прошипел Саске. — Скажи мне, что… Обито не дрогнул. Даже не моргнул. — Если ты снова сорвёшься, я тебя не поведу. Я закончил. Рука Саске задрожала. Дождь ревел. Лил вокруг них, словно небеса разверзлись и изливали свою ярость. Костяшки его пальцев побелели. Дыхание сбилось. Рука ослабла. Едва заметно. Он ломался. И держался. И падал. И едва дышал. — Отведите меня обратно, — проговорил он сквозь стиснутые зубы. Почти шепотом. — Отведите меня обратно сейчас же.