О пепле и дыме

Его плащ, наброшенный на её плечи, давил тяжестью. Подпалины шептали об огне. Пахло дальними дорогами — пылью, горьким пеплом и чем-то ледяным, пропитавшим саму ткань. Ветер крался этой ночью неслышно, словно боялся разбудить её. Или, быть может, страшился его тени. Саске замер у корявого древа, спиной ощущая шершавую кору. Одно колено согнуто, другое — вытянуто. Меч — на расстоянии вытянутой руки, безмолвный страж. Взор его, незамутнённый сном, не цеплялся ни за что, лишь блуждал в сумраке ночи. Она льнула к его боку. Костёр догорал, последние язычки пламени, алые и трепетные, лизали основание дерева, мягко потрескивая в сонной тишине. Её щека покоилась на его плече, чуть выше шрама, изрезавшего руку. Кожа его хранила тепло угасшего костра, или, быть может, он всегда был таким — опалённым внутренней бурей. Что-то в том, как он удерживал в себе чакру — в фиалковом отблеске глаза, спрятанного под тенью волос, слишком мощного, чтобы моргнуть без последствий. Где они — она не знала. Где-то в стороне от торных путей. Безвестное место меж городами, затерянное во времени. Доносило запахи близкой реки, влажной глины, пропахшей дождём. В ветвях пела птица, заблудившаяся в ночи, пропустившая час своего сна. Ей не было холодно. И страх не касался её. И боги — она ощущала себя всесильной. Дорога их длилась неделями. Или месяцами? А может, вечность? Время здесь текло иначе, мягкое и податливое. Иногда она просыпалась с грязью на ладонях, не помня битвы. Иногда проваливалась в сон, не зная, когда опустилась на землю. Но сила её — теперь всегда с ней. Она пульсировала. Глубокая, зелёная, под кожей. Второй пульс. Ей больше не нужно было тянуться к ней — она дышала ею. Жила в такт её дыханию. Отвечала её мыслям. Казалось, её держит в объятиях нечто древнее, чем она сама. Словно собственная сила, прежде строптивая, наконец покорилась ей. И сегодня — в отблесках догорающего костра, с ноющими от долгой дороги конечностями и Саске рядом — казалось, что мир наконец замер. Он что-то пробормотал. Его голос — шёпот, возникший лишь потому, что тишина позволила ему зазвучать. Она не ответила, лишь прижалась лицом к тому месту, где его грудь переходила в плечо. Там был шрам. Она не знала, когда он его получил. Не помнила, как его зашивали. Но её пальцы однажды нашли его. Скользнули по нему в темноте, по его коже, как по тайне. Она знала его очертания. — Ты не спишь, — произнёс он мгновение спустя. Она улыбнулась, едва заметно. Глаза оставались закрытыми. — Угу. — Ты долго была без сознания. — Как долго? Он пошевелился — ровно настолько, чтобы дать ей устроиться удобнее. Так поправляют что-то ценное, но тяжёлое. Плащ его зашуршал у её ног. — Несколько часов. Может, больше. — Я не хотела засыпать. — Ты всегда засыпаешь. Она фыркнула ему в плечо. — Неправда. Его рука двинулась. Она почувствовала её у края бедра — там, где подол рубашки задрался от долгого лежания. Он молча поправил его, опуская обратно. Пальцы прохладные. Осторожные. Дыхание её сбилось. — Мне нравится, — прошептала она спустя время. Костёр снова треснул. Искра выскочила в сторону и погасла в грязи. — Это… ощущение. Голова его слегка наклонилась. Его подбородок едва коснулся её виска. — Какое ощущение? Она позволила своей чакре вспыхнуть. Едва заметно. Пропустила её сквозь кости и вверх по позвоночнику, пока не ощутила себя приподнятой. Не парящей — но удерживаемой. Не непобедимой, но бесспорно способной. Она слегка повернула лицо, щека теперь покоилась на его ключице. — Как будто я больше не отстаю. Его рука замерла. Затем скользнула вверх по её спине — медленно, ровно, заземляя. — Ты никогда не отставала, — сказал он. И тон был искренним. Не утешение. Констатация факта. Она сглотнула. Сердце стучало в горле. — Я сильная, — сказала она, слегка задыхаясь. Словно мысль только что настигла её. — Ты сильная. — Я даже не помню… когда я стала такой сильной. — Ты тренировалась. — С кем? — Ты не помнишь? В голосе его прозвучало что-то новое, почти намёк на веселье. Или, возможно, что-то более осторожное. Она нахмурила брови на его плече. — Я просто знаю… что у меня это есть сейчас. Я чувствую, что могу сделать что угодно. Снова тишина. Затем — его большой палец погладил внутреннюю сторону её запястья. Того самого, которое он перевязал, однажды. Или, может быть, этого ещё не произошло. — Ты опасна, — произнёс он тихо. Губы её изогнулись в сонной ухмылке. — И ты тоже. Улыбка задержалась. Даже когда огонь потускнел. Даже когда деревья померкли. Даже когда сон втянул в себя краски, края размылись, тепло стало обжигающим — словно солнечный свет в лихорадке. Она всё ещё улыбалась. Всё ещё бормотала во сне. Но Саске стоял над ней.

***

Саске не отрывал взгляда от Сакуры. Дыхание его было поверхностным, рваным. Матрас под ней казался слишком узким, почти как старый спальный мешок, забытый в углу хижины Цунаде, словно и не предназначенный для длительного использования. Её тело скрючилось под тонким одеялом, лоб блестел от пота, мокрые пряди волос прилипли к шее. Губы её едва заметно шевелились, слишком быстро для внятной речи, слишком медленно для бормотания во сне. Он не мог разобрать слов. Лишь смутные очертания, как шёпот, пробивающийся сквозь густой туман. Казалось, его медленно и мучительно пронзают ножом. Кулаки сжались до боли. Он перестал чувствовать ногти, впивающиеся в ладони. Она не открывала глаз. И словно горела изнутри. Челюсть Саске свело от напряжения. Воздух сгустился, давил, как будто сворачивался внутрь, душил. Зрение на миг поплыло. Лишь на миг. Но этого хватило. Багряный свет хлынул, когда Мангекё Шаринган пробудился. Без предисловий и предупреждений — лишь безмолвная мощь чистой чакры, воспламеняющейся за сетчаткой, острая, вращающаяся, яростная. Узор прорезал пространство комнаты, словно всегда был там, словно принадлежал этому месту, словно ждал своего часа. Цунаде резко поднялась. — Контролируй себя, — её голос хлестнул, как кнут. — Сейчас же. Саске не шевелился. Он возвышался над Сакурой, словно призрак в доспехах, кулаки сжаты, багровый огонь в глазах пульсировал. Давление в комнате взметнулось вверх, внезапное и всепоглощающее, заставив пламя свечей содрогнуться. — Учиха, я сказала, контролируй… — Я и есть контроль, — прорычал Саске. В его голосе не было крика. Было нечто худшее. Низкий, зловещий, словно исторгнутый из самой глубины горла, звук, не предназначенный для слуха. Слова скрежетали, как сталь по камню. Челюсть Цунаде напряглась, но она не отступила. — Тогда лучше контролируй себя, потому что ты в трёх секундах от того, чтобы затопить комнату своей яростью, а она… — она указала на Сакуру, всё ещё изнывающую от жара, всё ещё бормочущую что-то невнятное, — не переживёт ещё одного потрясения, не сейчас. Зубы Саске стиснулись, вызвав острую головную боль. — Ты не говорила, что будет так. Рот Цунаде приоткрылся, а затем снова сомкнулся. Он сделал шаг к ней. Лишь один. Ровно столько, чтобы нарушить её личное пространство. — Ты говорила, что сможешь это сделать. Её руки опустились вдоль тела, кулаки сжались. — Я это сделала. — Тогда почему она в таком состоянии? Доудзюцу в его глазах горело нестерпимо. Больше не сдержанно, не скрыто за опущенными ресницами и молчанием. Оно вспыхивало с каждой фразой, с каждым вздохом. — Ты должна быть лучшей, — процедил он сквозь зубы. — Так все говорят, разве нет? Спина Цунаде выпрямилась. Обито всё ещё сидел в углу, возле длинных ящиков, которые они собрали на этой неделе: свитки, лекарства, карты, сложенные стопкой. Его пальцы двигались с тихим изяществом, наполняя чайник, проверяя печати, разворачивая свёртки, словно это было единственное, что имело значение. Но он наблюдал. За каждым мерцанием чакры в комнате, за каждой дрожью в плечах Саске, за каждым прерывистым вздохом Сакуры. Он видел всё, отмечал каждую деталь, но предпочитал не вмешиваться. Его молчание не было равнодушием, оно было осознанным. То ожидание, которое рождается из знания, когда вмешательство может разрушить, а когда отступление может спасти. Он не смотрел прямо на них. Но Саске не успокаивался. Его голос снова понизился, стал ещё более резким. — Почему ты не позволила Обито привести меня раньше? Плечи Цунаде резко подались вперёд. — А что бы ты сделал? — отрезала она. — Превратил бы ад во что-то ещё худшее? Чакра снова вспыхнула за глазами Саске. Его руки дрожали. Он с трудом подавил это. — Она почти мертва. — Она была близка к смерти трижды, — огрызнулась Цунаде. — Думаешь, я не знаю? Я держала свою чакру в её сети последние шесть дней. Её голос слегка дрогнул, и это заставило Саске замереть. Она дрожала. Едва заметно. Но её дыхание сбилось, и её поза напряглась, как треснувшая стена, пытающаяся удержаться от падения. — Она дважды переставала дышать. Её сердце едва не разорвалось, когда я оборвала последнюю нить. Она умирала у меня на руках. Ногти Саске снова впились в ладони. — Тогда почему она всё ещё в таком состоянии? — Печать снята, — отчеканила Цунаде. — Сейчас она стабилизирована. Её сеть восстанавливается. Осталось только она сама. Её разум. Её воля. — Ей нужна помощь. — Она её получает, — отрезала она в ответ. — Что ты вообще делаешь? Тишина раскололась. Даже огонь словно замер. Цунаде медленно повернулась и пошла к нему. Шаг. Ещё один. Пока не оказалась слишком близко, пока не посмотрела на него снизу вверх, как ураган, надвигающийся на гору. — Я выхаживаю её, — сказала она. — Я поддерживаю в ней жизнь. Я восстанавливаю её изнутри. Вот что я делаю. — Её палец ткнул в его грудь, в дюйме от сердца. — Не смей приходить сюда, пропитанный своим чёртовым горем, и вести себя так, словно я виновата в том, что она всё ещё без сознания, или в том, что её вообще укусили. Не ты вливаешь чакру в её вены по ниточке. Не ты смешиваешь дозы противосудорожных каждые шесть часов. Не ты открыл её. Он не вздрогнул, но его горло судорожно сжалось. — Она должна прийти в себя, — сказал он, но в его голосе не было и тени прежней ярости. — Ты говорила… — Я ничего тебе не обещала, — Её голос тоже понизился, стал острее, чем он когда-либо слышал. — Она сильная, но ей нужно самой бороться за свою жизнь. Саске медленно повернул голову. К углу. К девушке, свернувшейся калачиком и бормочущей в мире грез, из которого она, возможно, не вернётся. — А если она не сможет? Обито наконец подал голос. Тихий, как кипящая вода в чайнике за его спиной. — Сможет. Саске не отводил взгляда от Сакуры. И слова Обито осели в тишине, как пыль. Тишина сгустилась, то пустое безмолвие, которое наступает после того, как рана перестаёт кровоточить, не потому, что зажила, а потому, что больше нечего отдать. Саске медленно опустился на колени. Каждый сустав ныл, словно проржавел от времени. Сгибание казалось предательством тела, привыкшего к неподвижной страже. Он опустился на колени у футона. Холод пола пронизывал колени, обувь все еще хранила влагу ночного дождя, край плаща касался деревянных планок. Левая рука, упершись в пол, искала опору. А другая… Он потянулся к ней. Кончики пальцев замерли в дюйме от лица, словно не решаясь нарушить хрупкий покой. Секунда. Еще одна. Затем, повинуясь не столько воле, сколько неумолимой силе притяжения, он отвел влажные от пота пряди с её лба и большим пальцем коснулся нежной дуги виска. Обхватил щеку с благоговейной нежностью, неслыханной для шиноби. Она была слишком теплой. По-прежнему. Приоткрытые губы чуть потрескались в уголках. Ресницы трепетали, словно пытались удержать ускользающее сновидение. И её лицо… Боже, её лицо… Слишком безмятежное для той бури, что, как он знал, терзала её изнутри. Её тело едва заметно шевельнулось под одеялом. Лишь слабая судорога. Подёргивание пальцев ног. Едва слышный вздох, потерявшийся в тишине. Он следил за этим, как солдат следит за признаками жизни на поле боя. Ждал нового вздоха. Ждал чуда. Но его не было. Лишь невнятное бормотание. Едва различимые обрывки слов, искаженные лихорадкой и сном. Он с трудом сглотнул, осторожно проведя ладонью по её челюсти. Она не вздрогнула. Не прижалась. Никакой реакции. И груз внутри его плаща — свитки, украденные книги из архивов Учиха, деньги, ожерелье матери — казался теперь невыносимым бременем. Кирпичи, вшитые в ткань. Крушение тщательно разработанного плана побега. Он обменял всё на это. Отдал бы больше, если бы это могло помочь. У него был готов план. План жизни, за которую им никогда не пришлось бы расплачиваться. Но всё это не имело значения. Всё это никогда не будет иметь значения, если она останется в таком состоянии. Позади него появилась Цунаде. Просто женщина, наблюдавшая, как девушка сгорает во сне, а парень тонет в тишине. — Она выкарабкается, — произнесла она. — Она ещё там. Она жива. Он не ответил. — Ты должен верить в неё. Молчание. — Она говорила, что любит тебя. Он закрыл глаза на мгновение. Потому что этого было недостаточно. Никогда не будет достаточно. Потому что, сколько бы раз ему ни повторяли, что Сакура жива, — её не было здесь. И в этом была огромная, оглушительная разница. — Ты не знаешь, какая она, — прошептал он. Голос сорвался. Цунаде молчала. — Она хотела быть сильной. Не для меня. Не для кого-либо еще. Просто для себя. И её злило, когда это не получалось. Снова тишина. — Она бы возненавидела это. Его рука снова дрогнула — едва заметно. Лишь костяшками пальцев коснулся её скулы. Прикосновение, не рассчитывающее на ответ. — Она хотела быть лучше, чем все думали. Ты должна была видеть её. Ты должна была видеть, как… Он замолчал. Слова застряли в горле. В нём клокотало лишь её имя, но он не смел произнести его сейчас. Не тогда, когда она не могла ответить. — Она вернется, Учиха, — снова заговорила Цунаде. Мягче. Без упреков. Без раздражения. Просто… тихо. — Она достаточно сильна, чтобы вернуться. Она ведь дошла до этого, не так ли? Он не взглянул на неё. Не кивнул. Не согласился. Но мерцание в его глазах слегка угасло. Цунаде больше ничего не сказала. И вскоре ушла. Её шаги были тяжелыми. Тяжелыми, до самой глубины костей. Шаги человека, проведшего бесчисленные часы, склонившись над хитросплетениями чакры, точками давления и бессонной тревогой. Она двигалась, как человек, у которого кончились варианты, — а для Цунаде это означало, что она испробовала всё. Она ушла в свою комнату, не проронив ни слова. Даже не закрыла дверь. Просто села на край кровати, откинула голову на стену, скрестила руки и закрыла глаза. Она уснула мгновенно. Обито остался еще ненадолго. Убрал чайные чашки. Сложил одеяло. Переставил несколько медицинских свитков тихими, отточенными движениями. Словно делал это раньше. Словно ждал у слишком многих кроватей, рядом со слишком многими людьми. Но и он в конце концов ушел. Одарил Саске кивком, коротким прикосновением руки к его плечу — теплым, крепким, полным понимания в этой особенной манере Обито, — и вышел из хижины, в ночь. Ему тоже нужно было пространство. Им всем оно было необходимо. И мир снова сузился. Лишь огонь. Лишь дождь. Лишь она. Она снова что-то пробормотала дважды. Тихие обрывки фраз. Несвязные формы слов. В какой-то момент её пальцы снова подернулись — слабо, словно она что-то сжимала во сне. Саске не спал. Не отходил далеко. Он сидел рядом с ней долгие часы. Колени подтянуты к груди. Руки свободно лежали на них. Наблюдал. Ждал. Думал. Уже занимался рассвет, когда он полез в свой плащ. Во внутренний карман, пришитый под подкладкой. Тщательно укрепленный. Спрятанный. Он достал первый свиток и развернул его на полу. Затем второй. Затем третий. Затем книги — тонкие тома с потрепанными уголками, некоторые исписаны плотным почерком Учиха, другие с чернилами, выцветшими до коричневого. Всё украдено. Всё опасно. У него не было времени ждать. Он быстро просмотрел первый свиток. Запомнил индекс, перевернул к разделу печатей. Петли чакры медицинского класса. Матрицы памяти. Древние теории техник Сенджу. Что-то было мусором. Устаревшим. Противоречивым. Он отсеивал это, как воду через сито. Читал быстрее. Пролистал книгу об элементарном вмешательстве в петли чакры. Еще одну о совместимости Шарингана со снятием печатей. Он замер. Воспоминания о её чакре, словно отпечаток на душе, жили в нём. Движения, ощущения — всё, что связывало их, вибрировало в глубинах разума, отзывалось эхом их совместных миссий, тренировок. Как однажды, в Суне, во время неудачной разведки, он взял её ладонь в свою, и обжигающий холод, пронизывающий её, сказал больше, чем любые слова. Она молчала, пока он не почувствовал, как дрожит её жизнь. Он знал её чакру. И сейчас чувствовал её присутствие под толщей пепла, похороненную глубоко, но все еще её. Он продолжал. Солнце раскололо пелену тумана, пробиваясь сквозь завесу дождя, который смягчился, но не отступил. Он читал, не отрываясь, целое утро. Забыв про еду, про редкие моргания. Рисовал печати, одну за другой, накладывая слоями, проклиная срывы и несовпадения. И начинал снова. Лишь однажды появилась Цунаде. Он успел скрыть книги, прежде чем она успела заглянуть в них. Она задержалась, уставшая, но с острым взглядом, и, убедившись, что всё под контролем, ушла. К следующему вечеру комната преобразилась. Пол утопал в свитках, раскрытых и закрытых, помеченных обрывками бумаги, открытых на заветных страницах. Саске запятнал рукав пеплом, неосторожно склонившись над огнем. Пряди волос упали на лицо, он больше не заботился о том, чтобы что-либо скрывать. Он был близок. А она все еще спала. Теплая, по-прежнему что-то бормочущая. Но судороги прекратились. Лихорадка отступила. Чуть-чуть. Этого было достаточно. Когда Обито в очередной раз оставил его одного — после ужина, после очередной проверки жизненно важных функций Цунаде — Саске опустился рядом с ней. И впервые за долгое время у него возникла идея. Не идеальная. Не безупречная. Не безопасная. Не общепринятая. Но его. Созданная в духе Учиха. Как всё остальное, что он делал. Он смотрел на неё, пальцы задели страницу за его спиной, его взгляд стал острее. Более сосредоточенным. — Ты бы возненавидела, как долго я ждал, — прошептал он. Голос сорвался, охрипнув от долгого молчания. — Сказала бы, что я слишком долго возился. Её губы не шевельнулись, но он продолжал говорить. — У меня есть кое-что. Не знаю, сработает ли это. — Его пальцы дрогнули возле её пальцев на одеяле. — Но я попробую. Его большой палец нащупал её пульс. Все еще здесь. Все еще слабый. — Я вытащу тебя отсюда. Он произнёс это как обещание. Как клятву. Как угрозу. Он долго сидел неподвижно. Лишь одна рука держала её пульс, другая покоилась на уголке страницы, испещрённой его заметками — полуразборчивыми чернилами поверх диаграмм, к которым не прикасались десятилетиями. Он снова смотрел в её лицо. Вновь запечатлевал его в своей памяти. Затем его взгляд метнулся к двери. Закрыта. За пределами — тишина. Ни всплесков чакры вблизи. Цунаде либо отдыхала, либо притворялась. Обито не вернётся, пока что-то не пойдёт не так. Сейчас. Он двигался плавно. Отодвинул ткань, смятую рядом с собой. Вытащил из подсумка кунай, перехватил клинок и быстрым движением провёл им по большому пальцу. На подушечке пальца выступила кровь, густая и горячая. В воздухе мгновенно ощутился запах железа. Он повернул руку, позволяя крови стечь по ладони, и поймал каплю, прежде чем она упала на пол. И протянул руку к ней. На ней была одна из его рубашек. Рукава слишком длинные, воротник растянут. Он колебался мгновение — а затем двинул пальцами к ключице и осторожно оттянул ткань вниз. Хлопок сопротивлялся, натянулся на её груди, поэтому он разорвал его ровно настолько, чтобы добраться до нужного места. Ткань разошлась с приглушённым треском, обнажив линию горла, центр её грудины. Её кожа покраснела, но не была такой горячей, как раньше. Все еще слишком тихая. Все еще слишком неподвижная. Придерживая её одной рукой, в другой — окровавленный большой палец — и начал рисовать. Печать была старой. Он нашёл её, затерянную между двумя обрушенными свитками в запретном томе о вмешательстве чакры и ловушке состояния сна. Она не была предназначена для исцеления. Но заключала в себе суть. Привязка. Цель. Дверной проём. Сначала он нарисовал круг. Позволив крови течь легко, без излишней густоты. Затем — линии, четыре, все наклонённые внутрь и завершающиеся глифами из древних шифров Учиха. Её тело дрогнуло. Один раз. Лишь слегка вздрогнуло плечо под его ладонью. Он замер. А затем закончил. Воздух вокруг них сжался, словно что-то заметило. Как будто печать узнала сама себя. И в этот момент вернулся его Мангекё. Вспыхнув в его глазах — красным, чёрным и ослепительным в полумраке комнаты, чакра стекала с его ресниц, жар коснулся его позвоночника. Пол содрогнулся. Свитки вокруг него задрожали. Он наклонился ближе. Кончиком пальца стёр каплю пота с её лба. Затем, пальцами, приподнял её веки. Её глаза расфокусированы. Словно застывшее стекло с густым туманом за ним. Тусклый зелёный. Без блеска. Без пламени. Это ударило сильнее, чем он ожидал. Он коротко выдохнул носом. А затем прошептал: «Посмотри на меня». Никакой реакции. Тогда он поднёс своё лицо ближе, его Мангекё пульсировало. Он слегка прикоснулся двумя пальцами к её виску — его чакра, подготовленная к печати, выровненная по печати, — и впустил её. Он не напирал, как с обычным гендзюцу. Он вплетался. Разделил печать между ними, как замок, взломанный окровавленным ключом. Позволяя своей чакре проникать в её, сплетаясь мягко, опасно, точно. Он искал. Сквозь зной. Сквозь колеблющуюся дымку. Сквозь медленное биение чакры, дремлющей под кожей, словно забытая река в недрах земли. И вот… Он настиг её. Мгновение — и хижина растворилась.

***

Всюду лился солнечный нектар. Густой, обволакивающий, золотой. Он пропитал собой каждый камень, каждую травинку, трепетал на подоле её юбки, вторя танцу ветра. Она сидела на самом краю обрыва. Ноги беззаботно болтались в пустоте, босые. Позади, словно живой гобелен, колыхалось поле диких цветов. Таких, что распускались лишь там, где не ступала нога человека. Бледно-лавандовые, с прожилками рассветного румянца. Темно-оранжевые, горящие, как закатное солнце. Трава, будто сошедшая с полотна искусного живописца. Он замер, не в силах пошевелиться. Не произнес ни слова. Лишь стоял, не сводя с нее глаз. Склонив голову набок, она ловила ветер шелковистыми прядями волос, отросших длиннее, чем помнилось. На ней была свободная рубашка цвета запекшейся крови. Казалось, от её кожи исходило тепло. Всё вокруг неё мерцало. Всё вокруг дышало её сутью. Не обернувшись навстречу, она продолжала смотреть вдаль, ноги беспечно покачивались над пропастью. А внизу, у её ног — бездонная ущелина. Не зияющая шрамом на теле земли, не изрезанная яростными потоками. Просто… глубокая. И на самом дне — серебряная нить реки. Широкая, невозмутимая, слепящая отраженным светом. Место, кажущееся обителью покоя, пока не постигнешь истинную глубину его бездны. Он сделал шаг вперед. Трава не шелохнулась под ногой. Не издала ни единого звука. Она едва заметно повернула голову, бросив на него мимолетный взгляд из-под полуопущенных ресниц, и улыбнулась. Холодок пробежал по коже, скручиваясь в тугой узел под ребрами. В её улыбке не было ни радости, ни печали. Лишь безмятежное довольство. И это встревожило его сильнее, чем любая скорбь. — Привет, — прошептала она тихо. Словно и не было долгой разлуки. Словно они всегда были неразделимы, как две половинки единого целого. Он промолчал. Легким жестом она коснулась камня рядом с собой, приглашая его сесть. Камень был теплым, отполированным временем до зеркального блеска. Он подавался вперед, образуя идеальное сиденье, словно созданное специально для неё. Опустившись рядом, он взглянул на долину, раскинувшуюся внизу. Вода искрилась, словно хранила древние тайны. Мгновение спустя она прильнула к нему, коснувшись щекой его плеча. Её пальцы невесомо скользнули по его челюсти, нежно, до боли знакомо. Обвели контур губ, затем скулу. Она подняла глаза. Но не изучала его. Она упивалась его присутствием. — Здесь красиво, — прошептала она. Он снова посмотрел вниз. Солнце играло на воде, на скалах, вырисовывая причудливые узоры. Даже воздух словно мерцал, как марево над раскаленным песком. Но здесь не было жарко. Не здесь. Здесь было… совершенно. Слишком совершенно. — Да, — промолвил он. Его голос звучал иначе. Мягче, приглушеннее. Почти сонно. Словно он позабыл, как держать оборону. Но разум его не дремал. Он продолжал неотрывно смотреть на неё. На изгиб ресниц. На нежные губы. На то, как естественно её рука обвилась вокруг его воротника. Она словно светилась изнутри, но что-то было не так. — Ты здесь уже давно, — тихо произнес он. Она промычала что-то невнятное ему в плечо. — Мгм. — Ты помнишь, как сюда попала? Её пальцы замерли у его уха, словно наткнувшись на невидимое препятствие. Затем возобновили свой медленный, успокаивающий танец, словно вопрос и вовсе не был задан. — Ты спрашиваешь странные вещи, — прошептала она. Он не стал настаивать. Пока нет. Он понимал, что должен действовать с предельной осторожностью — достаточно книг было прочитано, достаточно украденных знаний было почерпнуто, чтобы осознать: иллюзии такой глубины не рушатся в одночасье. Если он попытается сломать их слишком грубо, слишком резко, она может расколоться вместе с ними. Внизу, река слегка изменила свое течение. Едва заметно. Лишь небольшой водоворот белой пены обозначил место, где течение наткнулось на подводный камень. Он заметил эту деталь краем глаза — чуть было не пропустил. Вода изогнулась так, как не должна. Его Мангекё дрогнул. Ничего не изменилось. Но в животе ухнуло. Река снова пошла рябью. Еле уловимо. Нежно. Как отражение, искажающееся в неправильном направлении. Саске уловил это. Почувствовал едва ощутимый сдвиг в воздухе. Статическое напряжение. То, как ветер на мгновение запнулся — как свет дважды коснулся тыльной стороны её руки, словно время отмотало назад всего на секунду. Он повернулся к ней. Но прежде, чем успел что-либо сказать… Она поцеловала его. Лениво. Горячо. Поцелуй, не требующий разрешения, ибо оно было дано тысячи раз до этого. Поцелуй, ощущающийся как привычная рутина, как нечто, что происходит само собой каждый раз, когда стихает ветер. Каждый раз, когда небо наливается густым золотом. Её губы коснулись его один раз. Затем снова, полнее. Медленнее. Она подалась вперед, её рука нежно обхватила его челюсть, большой палец провел под глазом, словно она пыталась запомнить каждую линию, каждый изгиб его лица. Он ответил на её поцелуй. Лишь на мгновение. Да потому что, черт возьми — она была такой теплой. Потому что казалось, будто именно это они и должны были делать здесь, в этом месте, где всё было её. И когда её руки сомкнулись на его шее, притягивая его глубже в омут страсти — он отстранился. Едва заметно. — Сакура, — прошептал он, невесомо коснувшись её губ. — Хм? Она не отступила. Снова прильнула к его губам, на этот раз медленнее. Нежнее, словно пытаясь убаюкать, заставить забыть. Он на долю секунды поддался искушению, прежде чем перехватить её запястье. — Сакура. Послушай. Её движение замерло. Ресницы дрогнули и взметнулись вверх. Лишь миг — и в этих глазах снова мелькнуло что-то до боли знакомое. Та девушка, что закатывала глаза на его упрямство на тренировках. Та, что бесстрашно бросалась в битвы, которые он умолял её избегать. Та, что касалась его, не вздрагивая, даже когда его руки были обагрены тем, что он уже никогда не сможет искупить. Он набрал в грудь воздуха. Ладони бережно легли на её лицо — большие пальцы очертили линию челюсти, остальные нежно изогнулись за ушами. Его лоб коснулся её лба. Взгляд в взгляд. Голос — тихий, полный сдержанной силы и настойчивости. — Нам нужно уходить. Ни тени перемены на её лице. Медленный, рассеянный взмах ресниц. Ясный взгляд. Затем — легкий наклон головы, все еще в обрамлении его рук. — Уходить откуда? — Отсюда. Она одарила его улыбкой. Мягкой. Безмятежной. — Саске, — прошептала она нежно. — Больше некуда. Он усилил хватку. — Печать исчезла. Словно щелчок замка. Она замерла. И река внизу откликнулась слабым мерцанием. Он медленно кивнул. — Цунаде сняла её. Ты свободна. Её руки опустились на его, покоясь на них невесомо. Он старался, чтобы голос звучал ровно. Ради неё. — Я увезу нас куда угодно. Куда только пожелаешь. У меня есть всё, что нам понадобится. Она слегка отстранилась, брови нахмурились в недоумении. — О чем ты говоришь? И вот она — тончайшая трещина в безупречной иллюзии. Маленькая, острая, но отчетливо видимая. Он не отпустил её лица. Прямой, твердый взгляд. — Твоя чакра была запечатана. Ты помнишь? Она открыла рот, но тут же снова сомкнула губы. И вдруг рассмеялась — словно он сморозил несусветную глупость. — Саске, — сказала она. — У меня много чакры. Её улыбка стала шире. Она подняла руку и слегка выпустила поток чакры — ровно настолько, чтобы кожа слабо засветилась, а ветер подхватил энергию в её ладони. Он видел это. Чувствовал это. Настоящая, но… нереальная. — Ты не проснулась. — Я здесь. Прямо перед тобой. — Нет. — Его хватка усилилась, едва заметно. — Ты спишь. — Не надо, — прошептала она тише. В голосе — проскальзывающая нотка испуга. — Не делай этого. Пожалуйста. — Я ничего не делаю. — Голос дрогнул. — Но если мы останемся здесь слишком долго… — Ты здесь. Это все, что имеет значение. — Я здесь, потому что пришел за тобой. — Саске… — Нам нужно уходить. Сейчас же. Она беспомощно оглядела свои руки. Траву. Обрыв. Реку. И на мгновение — лишь на одно краткое мгновение — все поплыло. Река налилась чернотой. Солнце раздвоилось. Воздух словно задрожал. А затем все вернулось на свои места — но край обрыва исчез. Целый кусок мира просто испарился, словно кто-то забыл его дорисовать. Она судорожно ахнула. На этот раз — по-настоящему. Этот звук пронзил его до самых костей. Её взгляд метнулся к нему. Молящий. — Что происходит? — Ты просыпаешься. — Я не… Я не хочу… — Ты должна. — Но… — Я держу тебя. Руки дрожали все сильнее. Он чувствовал это. Мелкую дрожь пальцев, вцепившихся в его рукава так, словно, отпусти она их, — и провалится в бездну, выбраться из которой уже не сможет. Губы задрожали. И вот они — слезы. Сначала одна. Потом другая. Бесшумно скатываясь по щекам. Дыхание застряло в груди, словно забыв, как двигаться. И это — это сломало что-то внутри него. Потому что она не выглядела так, будто понимала. Она выглядела так, будто теряла всё. — Я не хочу уходить, — прошептала она. Голос — тонкий, дрожащий. Лицо исказилось, словно она вовсе не собиралась плакать, словно тело предало ее, почувствовав слишком много. — Мне здесь хорошо. Я… Ты здесь… — Я с тобой, — сказал он. — Всегда. Слова сорвались с губ прежде, чем он успел подумать. Прежде, чем он успел решить, имеет ли он их в виду настолько, насколько она их поймет. Но это была правда. И она опустилась между ними, как истина, слишком тяжелая, чтобы ее обойти. Река снова треснула. На этот раз — раскололась. Скалы застонали. Солнечный свет рассыпался на осколки. Деревья на горизонте погасли, словно умирающие звезды. Время распадалось. У них почти не осталось времени. Поэтому он поцеловал ее. Рот в рот, дыхание в дыхание, рука на затылке, словно привязывая ее к этому моменту, к нему. Словно, если он поцелует ее достаточно сильно, правда придет вместе с этим. Когда он отстранился — его лоб коснулся её лба, его рука все еще нежно обхватывала ее челюсть, — он говорил тихо. Едва различимо в нарастающем хаосе. Мы уйдём вместе. Она моргнула, слёзы бисером повисли на ресницах, отказываясь упасть. — Что? — У меня есть свитки, — сказал он, и в голосе звучала решимость. — Те, что тебе нужны. Знания, которых тебе никогда не позволили бы коснуться. Её глаза распахнулись, в них отразился проблеск надежды и недоверия. — Я забрал запретные книги. Я достал деньги. — Он шумно втянул воздух, словно якорь, заземляясь в реальности своего плана. В действии. — Мы найдём место, где ты сможешь исцелиться. Где нас никто не найдёт. Я позабочусь о тебе. Она смотрела на него, словно он таял у неё на глазах, превращаясь в призрачное видение. Словно он сам был сном. — Саске? — прошептала она, и голос дрогнул, словно тонкий лёд. — Ты просыпаешься, — повторил он, и в его голосе звучала нежность. — И когда ты проснёшься… я буду рядом. — Но это… это реально. Ты здесь. Мы… — Нет, — перебил он мягко. — Ничто из этого не реально. Она покачала головой, но пальцы в его ладони сжались сильнее. Дыхание стало прерывистым. — Я не хочу возвращаться. — Я сделаю это, — пообещал он. — Что бы от меня ни осталось. Я сделаю так, чтобы этого было достаточно. — Но… — она запнулась, и этот звук был похож на сдавленный всхлип, — я потеряю всё это… Его большой палец нежно стёр слезу с её щеки. Он прижал её ближе. — Ты вернёшь это, — сказал он с уверенностью. — Но по-настоящему. И по праву. Мир вокруг них рушился. Небо посерело, словно выцветшая ткань. Река внизу превратилась в бесформенное свечение, затопляющее пустоту. Обрыв под ногами дрожал, словно предчувствуя неминуемое падение. — Мне страшно, — призналась она. — Я знаю. Её пальцы зарылись в его волосы. Она прижалась лицом к его шее, ища защиты. Он обнял её крепче, позволяя ей паниковать, оплакивать сон. И вновь прошептал, ровно и окончательно: «Отпусти. Я рядом». Пробуждение Первым пришёл звук. Но это был не просто звук. Скорее, ощущение давления. Отдалённый пульс, словно вода, просачивающаяся сквозь камень. Затем — жар. Густой, обволакивающий, удушающий. Под кожей, на коже, во рту. Она не могла дышать. Не могла глотать. Не могла пошевелиться. Что-то тряслось. Нет, это её трясло. Её тело перестало быть неподвижным. Оно снова стало её телом. И оно болело. Она чувствовала чужие руки. Сильные, уверенные. Пальцы запутались в её волосах. Что-то твёрдое прижималось к её лбу. Горячее дыхание — частое, слишком частое — обжигало её лицо. И кровь. Её запах она почувствовала раньше, чем увидела. Резкий, металлический привкус, размазанный по шее, по челюсти, по вороту одежды. Её глаза открылись. Медленно. Словно за ними лежало бремя сна, лихорадки и воспоминаний. Огонь мерцал сквозь пелену. Зрение дрожало, цвета искажались, перекрывая привычные формы. Оранжевый. Чёрный. Золотой. Над ней склонилась фигура. Слишком близко. Слишком горячо. — Сакура. Его голос сорвался. В нём не было облегчения. Только боль. Она моргнула, и слёзы обожгли уголки глаз. Сон всё ещё цеплялся за неё, словно тёмный любовник, шепчущий: «Останься». Но огонь был реальным. Влажность на коже была реальной. Жар в груди был реальным. И Саске… Саске держал её так, словно боялся, что она исчезнет. Она не чувствовала своих рук. Не чувствовала ног. Но слышала его дыхание. Прерывистое. Напряжённое. Она едва заметно повернула голову — каждое движение отдавалось болью — и увидела его. Красные от бессонницы глаза. Всё ещё вращающийся Мангекё Шаринган пылал, словно последние остатки сна боролись за её душу. Словно он хотел вернуть её обратно. — Наконец-то, — пробормотал он. Скорее, прошептал молитву сквозь стиснутые зубы. — Чт… — Ее горло сдавило. Пересохло. Слишком изранено. Саске наклонился ближе. Его лоб снова коснулся её лба. Его кровь смешалась с её. — Ты здесь, — сказал он, не отрывая взгляда от её глаз. — Ты, чёрт возьми, сделала это. Она моргнула, медленно. Слёзы продолжали течь по её лицу, но теперь это были слёзы не только от сна. Он выглядел… Господи, он выглядел так, словно не спал несколько дней. Словно до этого момента он вообще не дышал. И когда её взгляд полностью встретился с его взглядом, когда она по-настоящему увидела его… Она никогда не видела его так близко к слезам. Но он не заплакал. Не Саске. Он просто держал её лицо в своих ладонях, словно она была хрупкой драгоценностью. Словно Учиха внутри него не знал, как обращаться с чем-то настолько хрупким и любимым. Затем позади него послышались голоса. Сначала — низкий, напряжённый голос Обито, неестественно спокойный. — Что, чёрт возьми, ты натворил, парень? Саске не повернулся. Не пошевелился. Шаги Цунаде были громкими, быстрыми. Её чакра обрушилась на комнату, словно молот — резкая, оценивающая, яростная. — Сакура… Она уже стояла на коленях рядом с ней. Пальцы прощупывали её шею. Большой палец — пульс. Ладонь — лоб. — Она снова горит. — Она проснулась, — сказал Саске ровным голосом, даже слишком спокойным. — Это единственное, что имеет значение. — Что, чёрт возьми, ты сделал? — Она проснулась. Цунаде надавила сильнее, её чакра отозвалась коротким, проверяющим всплеском, сканируя системы, выверяя жизненно важные функции. Обито, застывший в благоговейном молчании, неотрывно наблюдал. Мир вокруг пульсировал движением и голосами, но взгляд Сакуры был прикован лишь к нему. Он дрожал, едва заметно, но достаточно, чтобы она почувствовала эту дрожь сквозь его руки, держащие её лицо. И вдруг… Его веки дрогнули. Мангекё, словно угасающая звезда, потерял свой блеск. Он плотно сомкнул глаза, будто испытывая невыносимую боль, будто вес всего пережитого обрушился на него непосильной ношей. Поверхностный, рваный вдох. И когда он вновь открыл их, они были чёрными, измученными, человечными. — Саске… — прошептала она, но слово застряло в горле, словно ком, не давая вырваться. Она не могла удержать этот порыв. Не могла удержать его. Зрение снова поплыло, размывая границы реальности. Комната закружилась в хороводе. Руки Цунаде, словно крылья, метались вокруг. Низкий голос Обито, звучащий где-то на заднем плане, говорил о лихорадке, хлысте чакры, перенапряжении. Все смешалось в калейдоскопе движения, людей, звуков. И в центре этого хаоса — он. Его кровь на её коже. Его руки на её лице. Его голос в её ушах. Боги, он казался измученным. До предела. Не дрогнув ни единым мускулом. Словно застыл в этой позе на долгие дни, словно не сдвинется с места, пока его не заставят. И всё же — такой яростный. Такой красивый той суровой красотой, что присуща лишь ему. Слишком неподвижный. Слишком резкий. Глаза — как заточенное оружие, хоть и почерневшие от напряжения. Но когда он смотрел на неё, в этом взгляде не было ничего, кроме беспокойства. Лишь тихая, всепоглощающая преданность. — Саске, — попыталась она снова. Но это был уже не звук, а скорее выдох. Тем не менее, он услышал её. Его глаза мгновенно метнулись к её лицу, словно повинуясь древнему инстинкту. Словно её голос по-прежнему был превыше всего. Его губы коснулись её скулы. Её кожа, по-прежнему обожжённая лихорадкой. Едва ощутимое касание, но пронзившее её насквозь. Движение. Обито — внезапно возникший рядом, его рука сжала плечо Саске. — Дай ей закончить, — твердо произнес Обито. Саске не шелохнулся. Не моргнул. — Дай ей закончить, парень, — повторил Обито, слегка потянув его за плечо. Хватка Саске не ослабевала… Не сразу. Его лоб прижался к её лбу в последний раз, дыхание — горячее, сбивчивое. И затем — медленно — он отпустил. И вот, хлынул поток. Чакра Цунаде надавила на неё, затопила всё тело. Она лилась сквозь неё, словно густой мёд, словно лекарство, словно океанский прилив, слитые воедино. Боль, которую она даже не осознавала, что всё ещё хранит в себе, — все острые края её вен, пульсация в груди, жжение в горле — притупились. Притупились и исчезли. Словно никогда и не были её. Облегчение обрушилось на неё волной такой силы, что в глазах снова защипало. Тело провалилось глубже в футон. Рот приоткрылся в беззвучном вздохе. Боже мой — это было невероятно. Совсем не похоже на чакру. Словно её держат в объятиях. Словно ей позволили не бороться. Её взгляд скользнул к нему… Теперь он стоял в углу комнаты, высокий, неподвижный, вырезанный из тени и огня. Он смотрел на неё, словно в мире не существовало никого другого, глаза — снова чёрные, но острые. Беспокойство застыло в каждой линии его тела, даже когда он пытался казаться невозмутимым. Хладнокровный. Сдержанный. Но она знала его слишком хорошо. Она знала Саске. И даже сквозь пелену слабости она чувствовала его присутствие в воздухе. Как электрический разряд, сдерживаемый лишь силой воли. Её грудь поднялась еще раз. Затем снова, медленнее. Голоса смешались — бормотание Цунаде, тихий ответ Обито, звук касания чашки о дерево. Всё слилось в единый поток. Пока не осталось лишь тепло. Лишь спокойствие. Лишь тишина. Её глаза снова закрылись. Не опущеные печатью. Не поглощены иллюзией. Но взятые — наконец — безмятежным, идеальным сном. И впервые за долгое время Сакура почувствовала себя собой. И это было хорошо. Но где-то глубоко в сознании — размытая, погребенная под слоем покоя — она вспомнила силу, которая всего несколько мгновений назад пульсировала по её венам словно огонь, которая заставляла ее чувствовать себя неприкасаемой, неуязвимой. И несмотря ни на что — несмотря на лихорадку, страх, распадающийся вокруг неё сон — она знала, что сделает всё, чтобы снова испытать это чувство.