Дьявол и Лилия

      Лена Череватая сидела за кухонным столом с ноутбуком перед собой. Чай давно остыл. Она к нему даже не притронулась. На экране высвечивалась та самая фотография.       Больница. Шепсы. И она.       Лена увеличила снимок. Смотрела долго. Почти надеялась разглядеть то, что не фиксирует камера. Правду. Настоящую причину, по которой незнакомка смотрела на её мужа так, словно в палате лежал не просто коллега её названого бойфренда. А кто–то значительно важный для её душевного равновесия.       Она открыла браузер. Ввела её имя.       Один профиль в социальной сети. Три фотографии. Конечно же, не единой со старшим Шепсом. Никаких намёков. Но жена Влада методично листала всё, что могла найти. Холодно. Вдумчиво. Без истерики. Именно это делало ситуацию страшнее. Потому что женщины в ярости кричат. Женщины, которые молча собирают информацию, — опаснее.       На одном из снимков Астрея стояла у входа в собственную книжную лавку. Улыбалась. Спокойная. Ничем не примечательная. Слишком обычная для девушки, из–за которой её муж, возможно, скрывал больше, чем следовало.       Лена прикрыла ноутбук. Медленно. Аккуратно.       И тихо выдохнула в пустую кухню:       — Посмотрим, кто ты такая, Астрея Вишенская.       В её голосе не было ни истерики. Ни ревности. Пока что. Только решимость человека, который уже понял главное: эта девушка — не случайность.

***

      Сначала был холод.       Не обычный — не тот, от которого мёрзнет кожа. Он шёл изнутри. Пробирался под рёбра. Заполнял лёгкие.       Астрея открыла глаза. И сразу — оглушительное осознание — она не в своей комнате.       Только полумрак, вязкий и бесконечный, словно мир вокруг существовал лишь наполовину. Воздух — плотный, влажный, тяжёлый для дыхания. Под ногами чувствовалась поверхность — твёрдая, холодная, но стоило опустить взгляд, как становилось ясно: там ничего нет.       Воздух дрожал. Само пространство дышало. Живое.       Девушка резко обернулась. Никого.       — Нет, — выдохнула она, пятясь. — Нет–нет–нет, это сон. Просто сон.       Но даже произнося это, уже знала: нет. Не сон. Что–то другое. Что–то хуже.       И в этот момент впереди дрогнула темнота. Не резко. Почти лениво. Кто–то медленно вышел из тени, не торопясь показываться полностью.       Силуэт. Высокий. Худой. Знакомый до боли.       Дыхание сбилось.       — Влад?..       Он поднял голову. Точно сотканный из дымки и ломаного света. Тот же упрямый изгиб губ, те же тёмные глаза, которые в обычной жизни смотрели с насмешкой, вызовом, вечным знанием чего–то, недоступного другим. Но сейчас в них не тлело и искорки от привычного огня. Под ними залегли тёмные провалы, скулы заострились, во взгляде — усталость человека, который слишком долго не знал покоя.       И всё же — он стоял перед ней. Живой. В сознании. Смотрящий. Настоящий.       Вишенская сделала шаг вперёд прежде, чем успела подумать. Он заметил. И в следующее мгновение по лицу Череватого прошла эмоция, которой она прежде никогда не видела.       Шок. Настоящий. Болезненный.       — Ты… — голос у него низкий, хриплый, какой–то сорванный. — Как ты здесь оказалась?       Она замерла.       — Влад…       Он появился рядом столь быстро, что она не успела отреагировать. Остановился почти вплотную. Его присутствие ощущалось физически — горячее, настоящее до невозможности.       — Я… не знаю.       Он смотрел на неё до мурашек по коже, пытаясь понять, не мерещится ли она ему. Её нахождение здесь ломало саму логику происходящего.       — Ты не должна была сюда попасть.       — Куда — «сюда»?       Он коротко выдохнул. Прикрыл глаза на мгновение. Когда открыл снова — в них было что–то страшно серьёзное.       — Уходи.       Вишенская вздёрнула тонкий подбородок, и волосы полностью открыли её бледное лицо.       — Влад, что происходит?       Она не понимала. Его выводило. Она так выводила его, что хотелось содрать с себя кожу, чтобы под ней прекратили ползать и шевелиться эти мерзкие куски сожаления и злобы.       Чернокнижник долго молчал. Девушка дышала через рот сквозь сжатые зубы, смаргивая подступающую солоноватую влагу непонимания и растерянности. И, глядя на её слёзы, Череватый злился на каждый её рваный вдох и выдох.       Не дыши, Астрея. Прекрати, нахер, дышать. Это слишком. А «слишком» было чрезмерно близко к тому самому, чего он не хотел допускать.       Влад поднял руку — медленно, сам не до конца понимая, зачем. Дотронулся до её щеки. Едва–едва. Кончиками пальцев. От этого невесомого прикосновения Вишенская задрожала подобно осеннему листу на ветру. Слишком настоящее. Слишком тёплое для сна. Во взгляде чернокнижника что–то исказилось. Что–то опасно близкое к слабости. И «ничего» вдруг превратилось во «всё». Потребовался лишь щелчок невидимых пальцев.       — Я же сказал тебе... — выдохнул он почти беззвучно. — ... уходить.       — Я не понимаю…       Он горько, неестественно усмехнулся. Опустил руку. Без его, она уверена, что неосознанного прикосновения, стало пусто. Очень пусто.       — И лучше бы так и оставалось.       Мороз разносился по венам, но движение упрямой мышцы в груди придавало уверенности. Совсем немного — самую каплю.       Он отвёл взгляд. На мгновение. Но его хватило, чтобы Астрея уловила на его лице нечто совсем чуждое привычному Владу.       Страх. Не за себя. За неё.       Ткань пространства пошла рябью. Чернокнижник резко напрягся. Поднял голову. Прислушался к чему–то, чего она не могла расслышать.       — Просыпайся.       — Что?       — Сейчас.       — Влад, пожалуйста!       Сердце колотило всё сильнее, как заведённое — Влад, Влад, Влад, — почти разрываясь, сбиваясь с ритма с каждым сказанным словом.       Она позволила ему вцепиться в свои плечи. Крепко. Ей было больно, он знал это. Думал, что эта боль отрезвит её. Но девушка лишь молча смотрела на него широко распахнутыми глазами.       — Просыпайся, Астрея, — так тихо.       Темнота за его спиной сгустилась. Начала шевелиться быстрее, приближаться.       Он резко разжал пальцы.       И в миг исчез.

***

      Астрея проснулась с криком.       Резко села на кровати, хватая ртом воздух. Сердце стучало так, будто пыталось проломить грудную клетку.       Дождь мерно барабанил по стеклу. Комната тонула в предрассветном полумраке. За окном серел ранний, ещё не оформившийся в утро свет.       Но не это заставило девушку замереть. Тонкой струйкой, оставляя за собой багряный след, из носа сочилась кровь.       — Замечательно, — прошептала она в пустоту. — Начинаю сходить с ума. Как вовремя.       Схватив салфетки с прикроватной тумбы, она тёрла лицо столь отчаянно, точно пытаясь превратить его в порошок. Нервно, трясущимися пальцами. Тело всё ещё помнило прикосновения чернокнижника так, как если бы они были реальны. Девушка скомкала и откинула перепачканные салфетки, проверяя плечи, руки. Разумеется, кожа чиста. То лишь сон. До ужаса странный сон.       Мысль пришла быстро, не спрашивая разрешения. Неосознанно. Телефон выскальзывал из вспотевших ладоней, потому номер старшего Шепса удалось набрать с трудом.       Саша ответил после первого же гудка. Словно не спал или всю ночь просидел у телефона в ожидании.       — В чём дело, Астрея? — по делу и без приветствий.       Голос её подвел.       — Он... снился мне.       — Подробнее.       И она рассказала. Сбивчиво. С паузами. С тем стыдным ощущением, потому что сама до конца не верила в собственные слова.       Когда Вишенская закончила, медиум молчал так долго, что ей пришлось проверить, не оборвался ли звонок.       — Саша?       — Я еду, — тоном, не терпящим возражений.       — Подожди... — растерялась девушка. Она и подумать не могла, что он решительно сорвётся к ней.       — Дождись меня.       Он сбросил. Астрея ещё с минуту сверлила ярко светящийся экран взглядом. Неверяще.       Какого чёрта она вообще связалась с ним? Однако внутри стало чуточку спокойнее. Давление на грудную клетку ослабло, и она задышала легче.       Она включила свет в каждой комнате. Для перестраховки. На всякий случай. Будто электричество могло защитить от того, что не имело ничего общего с логикой.       Шепс–старший приехал быстрее, чем позволяли законы здравого смысла и городского трафика. Астрея едва успела запахнуть кардиган поверх сорочки, когда сквозь вязкую, удушающую неподвижность наконец прорезался настойчивый звонок в дверь.       Астрея вздрогнула. Телефон в её ладони завибрировал.       Саша.       — Открой, — коротко бросил он в трубку. — Это я.       Она встретила Шепса, что предстал перед ней в довольно помятом виде. В тёмной куртке, наспех накинутой поверх домашней футболки, с чуть растрёпанными волосами. Даже если он сам просил её сообщать о малейших странностях, Астрея не надеялась, что он примчится. Но вот медиум здесь, во всей своей красе и без привычной телевизионной выверенности.       Он скользнул взглядом по её лицу — она подметила про себя, что он без линз — и сразу нахмурился. Правда, наигранно. Силясь сгладить обстановку.       — Ты же сон увидела, а не покойника.       — Только этого мне и не хватало, — буркнула она, отступая в сторону. — Хотя, как я успела понять, мёртвые — это по твоей части. Заходи.       Он перешагнул порог молча, но достаточно собранно для человека, который обычно держал себя так, точно весь мир — это слегка утомивший его спектакль.       Дверь за ним закрылась. Тишина квартиры тотчас стала иной. Более тесной. Более личной.       — Рассказывай, — начал он, снимая верхнюю одежду. — В какой именно момент твоей ночи всё пошло настолько плохо, что ты решила позвонить мне, а не психиатру?       Астрея демонстративно закатила глаза.       — Я рассматривала оба варианта.       — И как успехи?       — У психиатра, вероятно, приём по записи. А у тебя вне очереди.       Это заставило его едва заметно усмехнуться. Только уголком губ. Совсем чуть–чуть. Но напряжение в гостиной стало весьма ощутимее.       Она отвела взгляд. Провела рукой по волосам. Села на край дивана, словно от одной необходимости говорить о случившемся ноги внезапно стали ватными.       — После этого я считаю, что у моего подсознания крайне нездоровая тяга к излишнему реализму.       Старший Шепс сел напротив. Не слишком близко. Но и не формально далеко. Так, чтобы видеть её лицо полностью.       — И ты испугалась.       Она покачала головой.       — Нет, конечно. Регулярно вижу во сне мужчин в коме, с которыми эмоционально нестабильно взаимодействую в межпространственном ничто. Вторник, ничего нового.       Саша фыркнул. Невольно.       — У тебя странная реакция на стресс.       — У меня сарказм вместо нервной системы.       — Я заметил. Могу похвастаться тем же.       Он откинулся на спинку кресла, не сводя с неё взгляда.       — Ты правда была напугана.       И почему–то именно от этого простого факта у неё сжалось горло. Потому что он увидел. Не сон. Не мистику. А её саму.       — Я не понимаю, что со мной происходит, — призналась Астрея уже тише. — И это раздражает больше всего.       Медиум слегка наклонил голову. Изучая её с той своей невозможной внимательностью, от которой всегда казалось, будто он видит больше, чем должен.       — Тебя раздражает страх?       — Меня раздражает отсутствие контроля.       — Это уже ближе к правде.       Она посмотрела на него устало.       — Ты всегда такой невыносимый?       — Обычно ещё хуже. Сегодня я стараюсь быть деликатным.       — Ужасает представить стандартную версию.       Он усмехнулся. Впервые за весь разговор на его лице мелькнуло что–то незнакомое. Теплее. Некий живой интерес.       — Знаешь, — произнёс он чуть мягче, — большинство людей после подобного либо кричат, либо плачут, либо читают молитвы в ванной.       — Я могу попробовать все три опции по очереди, если это соответствует протоколу.       — Нет. Твоя истерика в саркастическом формате мне нравится больше.       Фраза прозвучала легко.       Непринуждённо. Однако... Напоминала некий сдвиг в их случайном знакомстве. На ступень выше. Поневоле.       — Послушай меня внимательно. Это может ничего не значить.       — Очень вдохновляющее начало.       — А может значить больше, чем нам обоим понравится.       Она шумно сглотнула.       — То есть?       Пауза затянулась. Саша явно подбирал слова. Что для него само по себе уже было тревожным знаком.       — Пока что я не хочу делать выводов на основании одного сна. Но вот так... — он обвёл рукой помещение. — Я не чувствую... ничего потустороннего. Вполне себе чистенькая квартирка без лишних сожителей.       — Как дипломатично ты называешь мой начинающийся психоз.       — Но если это повторится, — он проигнорировал реплику, — ты сразу звонишь мне. В любое время.       — Даже в три ночи?       — Обязательно. Все самые отвратительные события обычно начинаются именно тогда.       Она в удивлении приподняла брови.       — Очень успокаивает.       — Я и не пытался.       Он поднялся. Медленно. Подошёл к окну, мельком выглянул на улицу. Потом вдруг обернулся.       — Скажи честно. Если отбросить страх и обстоятельства… ты бы хотела снова его увидеть?       Вопрос ударил слишком точно. Слишком глубоко. Слишком не туда, куда она была готова его пустить.       Астрея не ответила. И этого молчания оказалось достаточно. Во взгляде Саши мелькнуло нечто загадочное. Почти мгновенное. Почти незаметное. Но похожее на понимание. И на интерес. Не к ситуации. К ней самой.       — Вот и ответ, — тихо проговорил он.       Она резко поднялась следом.       — Не надо.       — Я ничего не сказал.       — Зато подумал слишком громко.       Улыбка вновь коснулась его губ. На этот раз уже откровеннее.       — В общем, я поговорю ещё с Олегом.       Он направился к двери. Сердце девушки сделало неприятный кульбит. Будто медиум только что не сказал ничего, способного выбить почву из–под ног.       «Обычно люди не видят тех, кто находится между жизнью и смертью».       Когда он попрощался, Астрея ещё долго стояла посреди квартиры, вслушиваясь в затихающие шаги за дверью и пытаясь понять, что именно тревожит её сильнее: сон, его слова, или то, как смотрел на неё Александр Шепс прежде, чем уйти.