rotten (not forgotten)

— Черт, — говорит Хонджун, оглядываясь на Сонхва, и в глазах его мелькает паника. Сонхва хмурится, отпуская виски мужчины, стоявшего перед ним на коленях, и тот падает на землю, как сломанная кукла, бледный как смерть, но еще живой. Он не успевает спросить, в чем дело, потому что: Юнхо проходит сквозь стену, улыбаясь, и приветственно машет им рукой. Юнхо делает несколько шагов и засовывает ладонь в грудь одного из их противников и достает из нее его сердце. Кровь стекает по белоснежному рукаву его рубашки, и он бросает сердце на бетонный пол, вытирая ладонь о черные форменные брюки. Тело, лишенное жизни, обваливается вниз, но Юнхо даже на него не смотрит. Юнхо растворяется в воздухе, и второй мужчина, бросившийся на него, застывает в недоумении. Юнхо появляется за его спиной и гладит по голове, смеясь, засовывает пальцы в его глаза и сжимает. Сонхва видит, как красные струйки стекают из ушей на шею, и мужчина оседает, хоть тело его и дергается в предсмертных конвульсиях. — Привет, хен, — кланяется Юнхо, смотря на Сонхва. Поворачивается к Хонджуну и кланяется ему тоже. — Привет, хен. Чуть не опоздал. Сонхва думает — зачем ты его позвал, Джун? Но тот качает головой в замешательстве, и в мыслях Сонхва вспыхивают слова: “Я не звал, Хва.” Юнхо насвистывает какую-то детскую песенку и обходит комнату. Каждому человеку, которого обезвредил Сонхва, он наступает на голову, и его нога проваливается сквозь, а потом голова превращается в кровавую кашу из осколков костей и мозгов. Ботинки Юнхо и брюки до колен покрываются брызгами и грязью, но он, кажется, нисколько против этого не возражает. — Вот и все, — радостно говорит Юнхо, вставая в центре комнаты, окруженный трупами, перекатывается с пяток на носки ботинок, чуть не подпрыгивает на месте. — Готово. Выпьем? — Привет, Юнхо, — осторожно произносит Сонхва. Еще год назад он бы не удержался и согнулся бы в три погибели, чтобы проблеваться, от этого зрелища. Но сейчас все, что он чувствует, это досаду и сожаление. Так бывает, когда работаешь с кем-то вроде Юнхо. К крови привыкаешь. К тому, как беспечно он к ней относится — не очень. Хонджун о чем-то говорит с Юнхо мысленно судя по тому, как они друг на друга смотрят. Юнхо морщит лоб и сжимает губы, вытирает подошвы ботинок о пол, отворачиваясь. Сонхва ловит взгляд Хонджуна, потому что ему надо знать, насколько все плохо. “Код черный, Хва”, проносится в его голове, и Сонхва выдыхает сквозь зубы. Загнанных лошадей пристреливают, но в случае с Юнхо, их поднимали, чинили и отправляли на забег обратно. Чинил обычно Сонхва, потому что его способность позволяла делиться энергией или забирать ее. Никто не спрашивал, что он забирал в себя вместе с этим. И если Юнхо отправили к ним сюда, это значило только то, что опять пришло время возвращать долги и ставить на ноги то, что уже давно должно было лежать в могиле. “Мне жаль”, слышит он в своих мыслях голос Хонджуна, но, как и всегда, когда он общается таким способом, Сонхва не может разобрать его эмоций. — Выпьем, — говорит он вслух, и глаза Юнхо загораются счастьем. Он подходит к нему, распахивая руки для объятий, но Сонхва смотрит на кровь на его рубашке и мотает головой. — Седьмая группа, — глухо говорит Хонджун в свои наручные часы. — Задание выполнено, нужна зачистка. — Уровень допуска? — спрашивает голос из устройства. — Уровень загрязнения? — Полный, — отвечает Хонджун, осматривается, оценивая обстановку, выдыхает. — Девятый. Юнхо присаживается на корточки рядом с одним мертвым телом, пропускает ладонь в его живот и вытаскивает кишки наружу. Отбрасывает их в стену, поморщившись, и Хонджун снова нажимает на часы и говорит: — Десятый. Пусть будет десятый.

***

Юнхо не всегда был сумасшедшим. Когда Сонхва увидел его впервые, он был зеленым новичком, который видел слишком много перед тем, как попал в агентство, и сделал слишком много, чтобы простить себя за это. Он взялся за работу так, как будто это был его единственный шанс на спасение, черт его знает, перед собой или Богом — Сонхва никогда особо не придавал много значения религии. Они все вышли из одной мясорубки, куда их привезли после того, как их способности проявились (а это всегда происходило уродливо). Но если Сонхва за собой нес только одну украденную душу, то в случае Юнхо, по слухам, счет шел на десятки. Хонджун потерял брата, потому что велел ему убираться, и тот послушался. Его искали около двух недель, пока не стало понятно, что выжить в лесу зимой в домашней одежде у него не осталось уже ни шанса. Уен довел до помешательства одноклассника, который ему нравился. Настолько, что тот спрыгнул с моста, когда Уен, смущенный его напором, отказал ему в свидании. У одноклассника потом нашли кучу снятых исподтишка фото, так что, может, все правильно он сделал, но легче от этого все равно не становится. Сан на ходу остановил машину, которая мчалась по дороге, не обращая внимания на сигналы светофоров и пешеходные переходы, чтобы спасти маленькую девочку, застывшую в ужасе, и все было бы хорошо, если бы машину не смяло в мясо, а водителя не пришлось бы выскребать оттуда специальными инструментами, чтобы было хотя бы что похоронить. Из-за Чонхо оглохло сто двадцать четыре человека, когда на школьном концерте вместо высокой ноты он взял невозможную. Никто не умер, но у тех, кто выжил, от жизни немного осталось. Есан так хотел, чтобы его не трогали, что однажды его даже родная мать не смогла вспомнить. Никто не умер, но весь смысл убегать из дома теряется, если тебе некуда возвращаться. Сонхва знакомился с ним заново уже шесть раз, и он даже представлять не хочет, как ему с этим живется. Минги разорвал на части парня, который задирал его на танцевальных курсах. Буквально. Съел его селезенку. Остатки бросил рядом со студией, сложив их в аккуратную горку. Сонхва просто однажды обнял свою бабушку, и она упала замертво. Юнхо в школе приходилось непросто, и однажды он вышел из класса после урока и прошел по коридору, мерцая, оставляя за собой кровавый след из людей, сквозь которых он прошел, не осознавая этого. По слухам, в школе включили тревогу и пришлось вызывать наряд полиции и вырубать его транквилизатором, потому что каждый раз, когда он видел, что его руки в крови, он просто делал это снова. И снова. И снова. Но он пытался стать лучше. Он пил таблетки. Он не применял свои способности даже тогда, когда его жизни угрожала опасность. А потом Минги попал под перекрестный огонь, потому что Юнхо не успел нейтрализовать стрелка, засомневавшись — всего на секунду, но этого было достаточно, чтобы Минги теперь лежал в коме уже второй год, а Юнхо совершенно перестал себя контролировать. Хонджун говорил, что еще чувствует, что Минги где-то там существует. У него не получалось с ним полноценно общаться, но искру жизни он ощущал там, где уже ничего не должно было быть, и поэтому Минги продолжали держать на аппаратах, непонятно на что надеясь. Загнанных лошадей пристреливают, но в их группе не было никого, кто мог делать то, на что был способен Юнхо, и иногда Сонхва казалось, что то, как развернулись события, агентство более чем устраивало. Никто не узнает, что именно случилось с плохими парнями, если хорошенько прибраться. Сонхва просто должен был делать свою работу. Никто никогда не спрашивал его мнения. Они с Хонджуном штопали психику Юнхо раз за разом, когда она расползалась, и надеялись, что до следующего раза еще есть немного времени. Но его становилось все меньше. Они в одной из конспиративных квартир, рассеянных по городу, недалеко от места задания. Тут есть кухня, душ, сменная одежда и две начатые бутылки виски, оставленные прошлой группой. Пока Хонджун не получит отмашку от их координатора, они должны будут оставаться здесь, даже кончика пальца наружу не высовывая. Приходится об этом напомнить Юнхо, когда тот уже наполовину высовывается сквозь стену, чтобы, как есть, в крови и всем другом, дойти до ближайшего магазина за закусками. Сонхва идет в душ первый и стоит там гораздо дольше необходимого. Это нечестно, потому что он бросает Хонджуна одного разбираться с тем, что им так любезно подкинули, но Сонхва все равно заплатит в итоге больше, поэтому — да и черт с ним. Перед глазами мелькают картинки того, что случилось час назад, и месяц назад, и два месяца назад, и еще очень много раз, и он просто не сможет смотреть на Юнхо, пока не успокоится. А еще у Сонхва кружится голова, потому что до того, как Юнхо появился, он съел слишком много энергии, и она была плохого качества (страх, и злость, и желание в ответ уничтожить), и все это было абсолютно бессмысленно. Его тошнит, он чувствует себя грязным и заляпанным изнутри, он отошел бы от этого только через несколько суток, и все это было зря. Они все равно все мертвы. Сонхва не знает, зачем он до сих пор как-то иначе делать дела пытается.

***

Хонджун заставляет Юнхо раздеться и запаковывает его одежду в вакуумный пакет для дальнейшей утилизации. Он помнит, как несколько лет назад Юнхо это ужасно смущало, и он не выходил из ванной, пока ему не приносили комплект на смену. Сейчас он идет к кухонной раковине, абсолютно голый, и губкой оттирает кровь с пальцев, лица и шеи, методично и аккуратно, раз уж душ занят, и не похоже, чтобы Сонхва собирался выходить оттуда в ближайшее время. Видимый ажиотаж от задания спадает и уступает место другому предвкушению, и Хонджуну не надо лезть к нему в голову, чтобы понять, какому именно. Хонджун смотрит на его худую фигуру, освещенную только тусклой светодиодной лентой под шкафчиками гарнитура, и не может отвести взгляда. Юнхо сильно потерял в весе с момента, как Минги на его руках закрыл глаза, как бы Юнхо не пытался помочь ему остаться в сознании, и больше не открыл. Юнхо перестал не то что есть — первые недели он даже не шевелился, и его подключили к капельницам, положив в палате рядом с Минги. Месяц ему дали растворяться в его горе, но потом руководству это надоело, и к нему отправили Сонхва. Если бы Хонджун знал, чем это закончится, то лучше придушил бы Юнхо во сне подушкой, чем допустил все это. Но уже было поздно. В этом и была проблема — в его голове было так много чужих мыслей, что он не успевал обдумывать свои, и все время упускал что-то важное, хотя на него все полагались, и вот лишь одно из десятка последствий. Юнхо выглядит на грани болезненного — торчат ребра, плечи острыми углами выпирают в стороны, и смотрится это с его ростом жутковато. Его бледная кожа покрыта царапинами и ссадинами, и не все из них появились там чужими руками. Под глазами — глубокие синяки от недосыпа и количества препаратов, которыми его пичкают, чтобы делать вид, что они могут его контролировать. Но его внешний вид — ничто в сравнении с тем, на что сейчас походит изнутри его разум. Хонджун не может этого исправить, потому что Юнхо убил бы его раньше, чем он забрал бы воспоминания о Минги из его головы, а еще потому, что по-глупому верит, что Минги к ним еще вернется, и Юнхо ему понадобится, какой он бы к тому моменту ни был. Это не его ответственность, не его работа, но Хонджун привык считать, что его, чтобы не сойти с ума совсем. Когда знаешь, о чем думают люди, друзей заводить сложно. Поэтому Хонджун заводил людей, которые без него не смогут. Юнхо берет обе бутылки виски из шкафа, поворачивается к нему, улыбается мягко, идет к дивану, на котором сидит Хонджун, хлопает в ладоши и садится напротив него на пол, скрестив ноги. — Давай скоротаем время, хен, — предлагает Юнхо и наклоняет в сторону голову, совсем как собака. — Можем сыграть в игру с вопросами. Хотя у тебя, конечно, будет фора, ты и так про меня все знаешь. Но мы можем притвориться, что нет. — И в чем суть игры? — спрашивает Хонджун, как будто это все абсолютно нормально — и то, что Юнхо сидит перед ним совершенно обнаженный, но под ногтями у него все еще чужая кровь, которую так просто не отмоешь. И то, что Юнхо на грани срыва, и в этом состоянии его послали не в больницу под зданием агентства, а на задание, прекрасно зная, чем все закончится. И то, что Хонджун даже не может найти в себе сил злиться, как Сонхва, а просто принимает ситуацию такой, какая она есть, и, может, немного заворожен тем, как Юнхо ведет себя каждый раз, когда добирается до края. Иногда ему кажется, что Юнхо это знает, хотя он и не читает чужие мысли. Иногда ему кажется, что Юнхо специально перебарщивает, потому что гонится за восхищением, вспыхивающим внутри Хонджуна, когда он видит его полную силу, даже если это и неправильно. Юнхо не отвечает на его вопрос сразу — сидит, уставившись куда-то сквозь Хонджуна, и это плохой знак. — О! — восклицает Юнхо, наконец, выходя из своего транса, и открывает бутылку, ставя ее на пол между ними. — Все очень просто. Мы задаем вопросы по очереди и отвечаем честно, а если кого-то ловят на лжи, то он должен выпить. — У меня и правда будет фора, — отвечает Хонджун. Он слышит, как Юнхо в его голове смеется, хотя внешне абсолютно спокоен. По его шее от этого пробегает мурашки, потому что никто так делать, кроме Юнхо, не умеет. Люди не думают звуками. Словами, образами, эмоциями, но не звуками. — В этом и интерес, хен, — объясняет Юнхо, снова широко улыбаясь. Его черные глаза, впрочем, остаются мертвенными и безжизненными. — Ты будешь знать, когда я вру, да, но ты не будешь знать, почему. И что на самом деле правда. А мне придется постараться задавать тебе правильные вопросы, чтобы вывести из равновесия и посмотреть на твою эмоциональную реакцию прежде чем ты успеешь ее спрятать. — Ладно, — соглашается Хонджун, потому что он плохо справляется с любопытством, и Юнхо это прекрасно знает. — Кто первый? — Ты, — говорит Юнхо довольно и обхватывает пальцами свои колени в предвкушении. — Но я вношу еще одно правило — не больше 15 секунд на раздумья, а то будет не так интересно. Хонджун моргает, и хохот Юнхо в его мыслях становится еще громче, уже болезненно для восприятия Хонджуна контрастируя с его расслабленным выражением лица. — Хорошо. Ты считал, сколько людей ты убил сегодня? — спрашивает Хонджун просто для того, чтобы Юнхо в его голове заткнулся. Это работает. Перед его глазами проносятся картинки вспышками, но, в отличие от Сонхва, Хонджун не чувствует ни тошноты, ни отвращения. В отличие от Сонхва, он занимался этим немного дольше, и ему встречались люди и похуже, и не просто так их больше с ними не было. — Ну, восемь? — с сомнением говорит Юнхо, но не перестает воспроизводить в голове на повторе моменты, когда он лишал кого-то жизни на сегодняшнем задании. Хонджун чувствует его трепет от того, что он делал, который давно уже не скрашивается страхом. Лицо Юнхо вдруг кривится, и он снова фокусирует взгляд на Хонджуне. — Честно говоря, не уверен, потому что не знаю, всех ли хен оставил живыми к моему приходу. — Всех, — коротко отвечает Хонджун, и Юнхо пожимает плечами, как будто ему все равно, но даже внешне выглядит он сейчас раздраженным. — Как скажешь, — говорит он и вытягивает вперед руки, прищурившись. От него начинает сквозить опасностью, когда он снова занимает расслабленную позу. — Сделаем вид, что после твоего рыцаря в сияющих белых доспехах туда не зашла бы группа зачистки и не пустила бы каждому пулю в голову. Моя очередь. Считал, сколько людей убил сегодня ты? Хонджун широко открывает глаза, потому что этот вопрос застает его врасплох. Все знают, что он никого не трогает. Работает катализатором, прелюдией, следящим устройством, но никак не ножом. Его специализация — влезать людям в мозги, но не так буквально, как это делает Юнхо. Все знают, что Хонджун не убивает. Он позаботился об этом. Юнхо пристально за ним наблюдает, и его губы растягиваются в усмешке. — Даже если ты решишь пропустить вопрос, ответ мне уже все равно понятен, — говорит Юнхо, и Хонджун уже жалеет, что на все это согласился. — Двух, — отвечает он правду, и Юнхо победно улыбается, оглядываясь в сторону ванной, из которой все еще доносился звук бегущей воды. — При нем? — спрашивает Юнхо, и теперь очередь Хонджуна посмотреть на него без маски, холодным, расчетливым взглядом, от которого у Юнхо краснеют уши, потому что он совершенно поехавший, и больше всего его заводит быть не единственным сумасшедшим в комнате. — Сейчас моя очередь спрашивать, — говорит Хонджун очень тихим, очень спокойным тоном, и это Юнхо тоже заметно нравится. — Ты хотя бы изучил брифинг перед тем, как присоединиться к нам на месте? — Да, — врет Юнхо и не скрывает этого. Хонджуну не нравится, что он заполняет свои мысли бессвязными картинками, не отрывая от него взгляда, потому что он думал, что Юнхо просто скажет что-то вроде «нет, зачем, если они посылают меня, то им только одно и нужно». Но Юнхо пьет из бутылки и даже не пытается отшучиваться, вместо этого превращая свои мысли в хаотичную кашу, чтобы Хонджун не мог из них ничего определенного вычленить. А потом и в его голове, и в голове Хонджуна становится тревожно тихо, а во взгляде Юнхо расцветает тоска, замаскированная под насмешливость. — Ты был рад меня видеть? — Да, — отвечает Хонджун сразу же, и они долго смотрят друг на друга, но он не тянется к виски, и Юнхо немного опешивает. Он меняет тему быстро, чтобы не дать Юнхо снова перестроиться. — Почему сегодня? — Потому что я разлил кофе мимо чашки, разбил все оставшиеся и чуть не прикончил куратора, когда он решил отчитать меня за это, — говорит Юнхо и передергивает плечами. — Сойдет за ответ? — Сойдет за половину ответа, — Хонджун наклоняется вперед и пытается продраться через стену, которую Юнхо тоже не должен был уметь, но как-то научился ставить. Тот отводит взгляд, зная, что без прямого зрительного контакта сделать это будет сложно. Возможно, Хонджун слишком расслабился. Возможно, Хонджун заигрался, решив, что хорошо его понимает. Юнхо демонстративно делает очень большой глоток из бутылки и встает на ноги, поворачиваясь к нему спиной. — Моя очередь, — глухо говорит он. Хонджун пытается понять, сможет ли он что-то сделать сам, если Сонхва не успеет вернуться. Воздух вокруг тела Юнхо начинает подрагивать, и это не просто плохой знак, это уже полноценный сигнал тревоги. Юнхо делает глубокий вдох, от которого поднимаются вверх его острые плечи, и спрашивает. — Почему я тебе нравлюсь? — Что? — переспрашивает Хонджун, и вместо настороженности вдруг чувствует недоумение. — Это простой вопрос, хен, — смеется Юнхо. Его кулаки сжимаются, и Хонджун видит, что он впивается в свою кожу ногтями. — Я никому не нравлюсь. Меня боятся. Смотрят с отвращением, хотя я просто делаю то, чего от меня всегда все тут хотели. Почему я нравлюсь тебе? — Я… — начинает говорить Хонджун, и в его груди снова пробивается паника, потому что он ничего в этой ситуации не контролирует. И если он соврет или не ответит, то вряд ли он отделается глотком виски. Дверь ванной открывается, и оттуда выходит Сонхва — уже переодевшийся в сменный комплект одежды, собранный и уверенный. Сонхва смотрит сначала на Юнхо, потом на Хонджуна, и хмурится. — Что у вас тут происходит? — спрашивает он. Юнхо оборачивается на Хонджуна и намеренно встречается с ним взглядом. Хонджун смотрит в его черные, пронзительные глаза, и думает так, чтобы Юнхо в своих мыслях услышал: «Потому что я такой же.» На губах Юнхо расплывается неуверенная улыбка, и он снова переводит взгляд на Сонхва, который ждет хоть от кого-то из них ответа. — Ничего такого, хен, — говорит Юнхо. — Коротали время до твоего возвращения. А теперь я пойду в душ, уж дождитесь меня тоже. Он исчезает в ванной, а Сонхва идет к дивану и садится рядом с Хонджуном, протягивая к нему руку машинально, чтобы забрать у него то, из-за чего у него подрагивают ладони. Как и всегда, Хонджун отшатывается и мотает головой. Как и всегда, Сонхва хватается за свое запястье и прижимает руку к груди, выглядя так, как будто его ударили. Оставшееся время они сидят в тишине, на расстоянии друг от друга, но Хонджун бы соврал, если бы сказал, что не слушает его мысли и не хочет вылезти из своей кожи и сгнить в канаве от того, насколько он — как и всегда — делает ему больно.

***

Юнхо выходит из душа, так и не одевшись, даже особенно не вытираясь — его кожа блестит в тусклом свете, на волосах собираются капли воды и падают вниз, на его плечи и шею, стекают по торчащим ключицам. Хонджун не пил, но чувствует себя очень странно, потому что не может оторвать от него взгляда. Может, дело в том, что Юнхо выбил у него почву из-под ног своими вопросами. Может, в том, что в воздухе витает предвкушение, и Хонджун не уверен, что может отличить, чье, и ему это не нравится. Когда проводишь столько времени рядом с одними и теми же людьми, способными на разные страшные вещи, последнее, что можно себе позволить — терять бдительность, даже если кажется, что они тебе ближе семьи стали. Вместе с близостью приходит уязвимость и слишком хорошее понимание, как сделать друг другу еще больнее. Неясная тревога расползается внутри, заполняя его мысли, глушит все остальное, и Хонджун успевает понять, в чем дело, только когда уже становится слишком поздно. Потому что: Хонджун видит, как Юнхо подходит, наклоняется к Сонхва и что-то говорит ему тихо на ухо. Хонджун понимает, что Юнхо слишком спокоен, и не похоже, чтобы он собирался срываться. Сонхва бросает на него нечитаемый взгляд, а потом тянется вперед быстро и резко и берет его лицо в свои ладони. Хонджун теряет сознание так стремительно, что успевает только широко открыть глаза. Он кричит в их головах так громко, что его самого оглушает, но потом все прекращается, и он тонет в черноте и страхе. Почему я тебе нравлюсь? Три месяца назад, Юнхо был перед ним на коленях, а Сонхва стоял за ним и кончиками пальцев держался за его виски. Хонджун ударил Юнхо по лицу — сильно, с отмашкой, и Сонхва опустил ладони Юнхо на плечи, сжимая. В глазах у Юнхо горела ярость, но Сонхва собирал ее быстрее, чем он успевал довести себя до последней грани. Хонджун ударил его по правой щеке — голова Юнхо дернулась в сторону. Он поймал ее другой рукой и толкнул обратно. Схватил в движении, цепляясь за спутанные волосы на макушке и дернул назад, заставляя Юнхо обнажить шею, на которой все еще были засохшие следы чужой крови, и один из них Хонджун поддел ногтем, не стараясь быть нежным. Больно схватил Юнхо за лицо, заставляя посмотреть на себя. Он чувствовал, как злость, обида, и сумасшествие вытекали из Юнхо и растворялись внутри Сонхва, который сжимал его плечи все крепче. Но это происходило слишком медленно — поэтому Хонджун впился сильнее Юнхо в подбородок, поднимая его лицо еще выше. Юнхо оскалился, как злая собака, предупреждающая, что еще мгновение, и она вцепится тебе в горло. Хонджун улыбнулся ему и плюнул на его щеку сквозь сжатые зубы, размазал слюну по коже и со всей силы ударил его снова. Их эмоции смешивались друг с другом, превращаясь в одну сплошную какофонию из ярости, благодарности, желания сделать больно и потребности вытащить, ужаса и восхищения. В тот вечер они не пошли дальше, но: Два месяца назад Юнхо рванул вперед, падая на выставленные вперед ладони, и посмотрел на Хонджуна снизу вверх голодно и жадно, спрашивая разрешения. Хонджун ничего не сказал вслух, просто подумал, и Юнхо подполз к нему ближе и сначала вцепился в его коленки, а потом открытым ртом прижался к ширинке, не отрывая от него взгляда. Хонджун смотрел на Сонхва, который придерживал Юнхо за волосы, когда тот с остервенением насаживался горлом на член Хонджуна. Сонхва забирал и это тоже, и в какой-то момент Хонджун потерялся в ощущениях и начал транслировать их прямо ему в голову. Они не говорили об этом, когда все кончилось. Их способности ярче всего проявлялись на пределе эмоций, и достичь его быстро можно было самыми разными способами, у всех были свои триггеры. Юнхо, из-за того, как он рос, проще всего выводило из себя, когда его унижали. Ему это даже в какой-то степени нравилось, потому что он переставал злиться на все вокруг, включая себя — вместо этого его ярость находила для себя конкретную, рационально оправданную цель, и он ненадолго чувствовал себя нормальным. Секс тоже был вариантом, потому что они ничего не умели делать с другими людьми в полсилы, но первый раз, когда Юнхо инициировал близость с ними, стал потрясением, потому что: Полгода назад они глубокой ночью сидели на заброшенной ферме в километре от места, куда их отправили на муторную операцию по зачистке. Юнхо в тот раз был с ними с самого начала, и хоть ему тяжело давалось ожидание, он сдержался и не устроил мясорубку, слушаясь Хонджуна до самого конца. Сейчас его трясло и от холода (потому что он прыгнул в машину в их обычной форменной рубашке и брюках, едва услышав, что ему дадут выйти наружу), и от того, что он не дал себе воли (и Хонджун чувствовал, насколько сильно ему этого хотелось). Было темно, тихо, они не разговаривали. Хонджун накинул Юнхо на плечи свою куртку с красной повязкой капитана группы на рукаве, и тот закутался в нее и стал выглядеть очень маленьким, сжавшись в комок из нервов и голода. Сонхва смотрел то на него с тревогой, то на Хонджуна с немым вопросом: «Мы будем что-то с этим делать?» Юнхо решил за них — забрался к Хонджуну на колени, все еще в его куртке, вцепился в его плечи и поцеловал, превращая всю свою неудовлетворенность и фрустрацию в что-то, к чему никто из них готов не был. Когда Минги еще был с ними, а не лежал на больничной койке, Юнхо даже его почти не целовал, потому что боялся сорваться. Боялся он и сейчас, но нужда была сильнее, и Хонджун поймал взгляд Сонхва, когда Юнхо ненадолго от его губ оторвался, и попросил вспышкой мольбы и страха в его разуме помочь Юнхо с этим справиться. У него все похолодело внутри, когда Сонхва, помедлив, дотронулся до шеи Юнхо и не отпустил даже когда тот дрожал и выгибался на пальцах Хонджуна внутри него и на нем. Это было худшее, что могло случиться, потому что: Хонджун никогда не давал Сонхва до себя дотронуться, хотя ничего они оба не хотели больше. Просто Хонджун знал, что когда Сонхва узнает, что у него внутри происходит, он никогда не заговорит с ним больше, и так было лучше для всех. Почему я тебе нравлюсь? Девять месяцев назад его вызвали посреди ночи в тренировочный зал, ничего не объяснив. Он зашел и едва увернулся от удара, когда Сонхва на него набросился. Хонджун успел поймать его взгляд и оглушить спокойствием за секунду до того, как Сонхва вжал бы его в дверь. Он перестарался, и Сонхва осел на пол, уставившись в стену пустым взглядом. За ним лежал Юнхо без сознания, весь в крови, с разбитым лицом и вывернутым запястьем. Потом он узнал, что в тот день Юнхо было действительно очень плохо, и Сонхва пришлось идти на крайние меры, чтобы вытащить из него весь яд и ярость, но их было так много, что они перехлестнули через край, и Сонхва потерял контроль, и если бы Хонджуна там не было, он, скорее всего, убил бы Юнхо и потерял разум в процессе. С того дня Хонджун всегда присутствовал рядом, когда Сонхва подчищал Юнхо голову. С того дня Хонджун всегда был тем, кто доводил Юнхо до края. Его это не задевало так сильно, потому что: Хонджун не был хорошим человеком. Юнхо не нужны были хорошие люди. Почему я тебе нравлюсь? Раньше у Хонджуна была другая группа. В ней, кроме него, было пять человек, и никто из них как раз хорошим не был. Поэтому их и собрали вместе, но это оказалось отвратительной идеей. В один день они решили, что нечего мелочиться, и, закончив с отрядом из семи наемников, перешли на гражданских, пока на этаже никого, кроме них, живых не осталось. Хонджун спустился к ним на лифте, закончив со своей частью задания, и оказался в кровавой бане. Он никогда не забудет запах, который ударил ему в нос, когда перед его лицом открылись автоматические двери. Красными были стены, пол, потолок — все. Хонджун видел мешанину из внутренних органов, частей тела, торчащих костей, обугленные и обглоданные останки. Один из них сказал: «Нам все равно за это ничего не будет». Хонджун улыбнулся, согласился с ним, а потом поговорил с каждым из них по отдельности. После этого они перебили друг друга, а последнему Хонджун приказал застрелиться. Следующую группу ему дали набрать самому, и он нашел себе идеальных соратников, похожих на него, как две капли воды. Они обладали самым главным качеством, которое Хонджуну нравилось в людях — огромным чувством вины, позволяющим их контролировать. Юнхо был первым, с кем из них он вживую пообщался. Они сидели в переговорной за стальными дверями, которые открывались только с двух сторон одновременно. Юнхо был бледный, тощий и загнанный. Его трясло, когда он показывал Хонджуну, как его рука может проходить сквозь поверхность стола. Он был первым, потому что был самым перспективным, и Хонджун был согласен с руководством, и, может, немного слишком возбужден тем, что наконец-то больше не будет один. У Юнхо были очень красивые, темные глаза, радужка по цвету сливалась со зрачками. Хонджун смотрел в них пристально и уже почти с любовью, когда положил свою ладонь на его и сказал так, что сопротивляться Юнхо не смог бы, даже если бы захотел: — Ты будешь работать со мной в одной группе. У Юнхо дрогнули веки, когда он захотел сморгнуть его команду, но у него не получилось. Хонджун сжал его ладонь сильнее и продолжил: — Ты никогда не захочешь нас покинуть. Почему я тебе нравлюсь? Потому что Юнхо был единственным, кому он не велел забыть об этом разговоре.

***

Хонджун приходит в себя от ощущения, как от его виска отрываются чужие пальцы. Он открывает глаза и видит Сонхва, обнаженного и сидящего, упершись лопатками в спинку кровати, и Юнхо, вцепившегося в его плечи и мерно, мучительно плавно двигающего бедрами. Хонджуна оглушает их удовольствием раньше, чем он успевает вспомнить, как он вообще здесь оказался. Ни один из них не смотрит ему в глаза, и это немного бесчеловечно, потому что ему приходится выбирать, в чью голову залезть, и оба варианта кажутся невыносимыми. Он смотрит внутрь Юнхо, и его пробирает дрожью, когда он на секунду ощущает Сонхва в себе. Он смотрит внутрь Сонхва, и его начинает тошнить от интенсивности, с которой Сонхва отдается желанию. Он никогда этого раньше не делал, всегда только смотрел, потому что не доверял себе, что не сделает непоправимого, но Юнхо его не боится. В Юнхо накопилось так много всего, что Сонхва может брать, и брать, и брать, но все равно что-то еще останется. Он это и делает, балансируя на краю сознания, и это нечестно, это неправильно, что Хонджун должен на это смотреть, чувствовать, проживать. Они его, наверное, ненавидят, и Хонджуну жалко, что их маленькая игра с вопросами закончилась, потому что он не может узнать никаких ответов, когда они так поглощены друг другом. Он смотрит в мысли Юнхо (Сонхва, Сонхва, Сонхва, внутри, снаружи, повсюду, смотри на нас, смотри в нас, смотри, смотри, смотри), он смотрит в мысли Сонхва (почему я позволил себе его коснуться, господи, почему я не позволял себе этого раньше). Хонджун поворачивается на бок, свешивает голову с кровати, и его рвет. Он почти ничего не ел ни сегодня, ни вчера, поэтому из него особо ничего не выходит, и его желудок сжимается впустую, обдавая его болью, но она не идет ни в какое сравнение с тем, что происходит с ним сейчас в его голове. Он никогда не чувствовал такого страха, смешанного с желанием (своим, чужим), и ему кажется, что теперь-то он уж точно сошел с ума. — Джун, — слышит он голос Сонхва, беспокойный, сочувствующий, но срывающийся от его неровного дыхания, потому что Юнхо не перестает двигаться, а Сонхва не хочет, чтобы он переставал. Хонджун проживает еще один рвотный позыв, и лучше бы его избили, чем пропустили через эту мясорубку. Он хочет уйти, хочет перестать здесь находиться, хочет забыть каждый кадр, плотно отпечатавшийся на его сетчатке, потому что он не знает, как ему дальше жить, зная, как выглядит лицо Сонхва, когда он поглощен самым простым из всех человеческих удовольствий. Он не может заставить себя забыть — столько раз пробовал, но его способность позволяет видеть и множить чужую боль, но он ничего никогда не может сделать со своей. Это должен быть я, думает Хонджун, и его тошнит еще сильнее, когда он это представляет, потому что: Он грязный, сломанный и не умеет любить, никого не используя. Он врал им всем и будет врать снова, пока дышит, потому что иначе никого рядом с ним не останется. Он хочет Сонхва так сильно, что готов умереть под ним, но не потерять его, и ему неважно, что будет после этого. Хонджун поджимает колени к груди, теряя последние остатки самоконтроля, и кричит внутри громко настолько, что будит половину района, пока его с двух сторон не обнимают и не забирают на себя страх, панику и болезненную, оглушающую необходимость принадлежать кому угодно, но не себе.

***

Сонхва отпускает Хонджуна, отшатываясь назад резко, когда у того закрываются глаза, и он на мгновение перестает дышать. Это не из-за него, но у Сонхва все равно колотится в панике сердце, пока он не видит, что его ноздри дергаются, когда он впускает в себя наконец воздух. Юнхо лежит сбоку от Хонджуна, вцепившись в него руками и ногами, и смотрит на Сонхва своими темными, безумными глазами так, как будто он в этой комнате самый нормальный. И в этот момент Сонхва кажется, что это не такая уж и неправда. Он вскакивает с кровати и обходит ее по кругу, пытаясь успокоиться, отделить то, что было его, от того, что было их, но у него плохо получается. В ушах все еще звенит беззвучный крик Хонджуна, перед тем как он опять провалился в свою пустоту, и — господи, какой глубокой была эта пустота. Если Юнхо ощущался как взорвавшаяся звезда на старте своего увядания, Хонджун был сверхмассивной черной дырой, и Сонхва вообще не понимал, как человек может жить с такой болью вместо души. — Видишь? — спрашивает его тихо Юнхо, и еще сильнее прижимается к Хонджуну. Сонхва не знает, что ему ответить, поэтому просто садится рядом и протягивает к нему ладонь, пока Юнхо не кивает, разрешая. Сонхва берет его за плечо и растворяется в ощущении нежности и тела Хонджуна под чужими руками, которые могут сделать то, чего он себе позволить не посмеет. Юнхо окутывает их обоих любовью, такой, какой умеет, но она ощущается похожей на похоронную песню. Хонджун открывает глаза — снова, моргает, а Юнхо вытирает проступившие на них слезы. — Почему? — спрашивает Хонджун, и в его тоне нет ни одной привычной интонации. — Потому что я единственный, кто вас обоих выдержит, — отвечает Юнхо и целует его в щеку, рукой обхватывая за талию и обвиваясь вокруг него, как змея. — Потому что я дам вам эту ночь, и больше ничего не буду тебе — вам — должен. — Я не… — начинает говорить Хонджун бесцветным тоном, но Сонхва больше не может это все слушать. Он запускает пальцы в волосы Юнхо, перехватывая у корней пряди, и тянет его голову к шее Хонджуна, и Юнхо послушно открывает рот и скользит им по его коже. Сонхва сжимает хватку, и Юнхо высовывает язык, ведет им вверх, к подбородку Хонджуна, когда Сонхва тащит его выше. У него внутри все леденеет от осознания того, что он делает, но он не может — не хочет останавливаться. Он сдерживал себя годами, и если он может быть с Хонджуном только так, то он возьмет это, возьмет каждую секунду, которая им отмерена, потому что: Они познакомились еще в приюте и сначала друг другу не особо понравились. Это было нормой, потому что когда ты берешь подростков, прошедших через самую страшную травму в своей недолгой жизни, и помещаешь их вместе в одно замкнутое пространство, все просто не может не закончиться уродливо. О чем не говорят, когда промоутят по телевидению и соцсетям программу помощи «особенным» детям, так это о том, что не все из них доживают до того момента, чтобы отдать долг родине. Из тех, кто попал туда в одно время с Сонхва, до выпуска дошло чуть больше половины. Остальные либо попали в крематорий, удобно построенный на территории рядом с кромкой леса, либо на самый глубокий этаж агентства, с которого уже никто никогда не возвращался. Они все были ценными ресурсами, и персонал скорбил по каждому потерянному активу, но не настолько, чтобы вовремя вмешиваться. Они с Хонджуном были на крыше оба, кричали и ругались из-за какой-то мелочи, вроде — ты взял последний яблочный сок в столовой, чтобы мне досадить, ты читаешь мысли, конечно, ты знаешь, как вывести меня из себя, конечно, ты знаешь обо мне все, хотя я никогда не разрешал тебе этого. Хонджун выглядел так, как будто Сонхва его ударил, как будто он сейчас пойдет и камнем бросится с крыши, и дело было вовсе не в каком-то там соке. А потом они услышали крики снизу, подбежали к бортику и увидели, как одного из медбратьев схватил их одногодка, и как у этого медбрата покраснела кожа и пошла волдырями, надуваясь изнутри. Хонджун перевесился вперед, не думая о том, что может упасть вниз, Сонхва схватил его за пояс, не думая о том, что может его этим убить, а потом Хонджун крикнул: «Остановись!», и замер не только их одногодка, но и вообще все в радиусе трехсот метров. Хонджун сковыривал с себя пальцы Сонхва очень аккуратно, почти нежно, и это был первый и последний раз, когда Сонхва его касался, до сегодняшней ночи. Уже потом он узнал, что Хонджун не должен был уметь так делать. Когда он увидел его в следующий раз, его уже пичкали настолько сильными препаратами, что он мог пользоваться внушением только при прямом тактильном контакте. Хонджуна забрали из приюта в тот же день, а через год Сонхва определили в его группу, но если бы его спросили, когда он влюбился в Хонджуна, то ответ был бы — в день, когда тот выбрал безвозвратно испортить себе жизнь, раскрыв полностью масштаб своих способностей, просто чтобы спасти от смерти человека, который ему даже не нравился. Сонхва не верил в судьбу, и уж точно не верил в ее подарки, но он достаточно насмотрелся на то, как Хонджун отдает свое тело Юнхо, чтобы не найти в себе решимости согласиться на предложение взять его чужими руками. Хонджун смотрит на него широко раскрытыми глазами, и Сонхва видит момент, когда он тоже — наконец — сдается.

***

Хонджун уходит в ванную, чтобы принять душ. Сонхва и Юнхо смотрят друг на друга молча, пока его нет, и не пытаются разговаривать. Они еще с первого раза, когда Сонхва попросили к нему прикоснуться, стали слишком близки, чтобы еще что-то обсуждать хотелось. Все необходимое Юнхо уже ему рассказал, когда Хонджун был без сознания. Сонхва закрывает глаза и пытается разобрать на части то, что он от них поглотил. Юнхо в нем больше всего, и хоть он привык к тому, как он ощущается внутри, он все равно не может смириться с тем, какими липкими кажутся его пальцы. Из Хонджуна он забрал немного, но этого достаточно, чтобы его затошнило, когда он попытался заглянуть туда поглубже. Удовольствие ложится сверху логичным продолжением того безумия, в которое они втроем друг друга втянули. Юнхо не пытается его трогать, когда Хонджуна нет рядом, и Сонхва не пытается его трогать тоже, и дело не в том, что они друг другу не нравятся. Наверное, они нравились друг другу даже слишком сильно для людей с настолько разными ценностями. Но Сонхва любил Хонджуна, и не мог быть с ним, а Юнхо любил Минги, но не мог быть с ним, и это было единственным общим, фундаментальным, что заставляло это все работать. Потому что: Хонджун возвращается, бледный, мокрый и неуверенный. Юнхо встает и голодно льнет к нему, мягко толкая к стене, дает своим рукам прилипнуть к его коже, спускаясь от ребер к бедрам. — Чего ты ждешь? — спрашивает Юнхо, и Сонхва тоже поднимается и подходит к ним, нерешительно касаясь спины Юнхо подушечками пальцев. Юнхо подается назад, прогибаясь в пояснице, запрокидывает голову на его плечо и мажет губами по его. Хонджун втягивает воздух сквозь зубы, чувствуя это через него, и Сонхва хочется закричать, но он берет Юнхо за подбородок, чуть поворачивая его лицо к себе и целуя глубже, представляя на его месте совсем другого человека. Хонджун смотрит на них, как загнанный зверь, но: Кусает Юнхо за шею, спускается к его ключице, царапает его кожу над тазовыми косточками, подавая на себя его бедра. Сонхва уже не различает, где его возбуждение, а где их, что можно делать, а что лучше не стоит. Его пальцы застывают на талии Юнхо в одном прикосновении от пальцев Хонджуна, и ему кажется, что он не сможет больше дышать, если это продлится хотя бы еще секунду, но он дышит, и Юнхо под их руками плавится, и ничего не говорит, когда Сонхва встречается взглядом с Хонджуном, только тихо стонет и трется всем телом о них обоих. Они добираются до кровати, чудом не упав в процессе. И: Юнхо лежит между ними на спине, распятый и прекрасный. Внутри него язык Хонджуна — сзади, член Сонхва — спереди, и он выгибается над поверхностью матраса, как будто его прошибает от пяток до макушки электричеством. Сонхва держит его за волосы крепко, не давая отстраниться, даже когда он вздрагивает, а горло идет спазмами вокруг него, потому что Хонджун разводит его ноги еще шире и поднимает лицо, чтобы посмотреть на Сонхва, и это почти похоже на то, как он выглядел бы, если бы это он, а не Юнхо, сейчас держал его член в своей глотке. Юнхо тяжело дышит, но не говорит ни слова, когда Сонхва все же его отпускает. Потому что: — Ты сказал “ночь”, — хрипло говорит Хонджун, находя в тумбочке смазку и растирая ее в своих пальцах, пока Юнхо сидит на нем сверху, а Сонхва стоит на коленях рядом и придерживает его за поясницу. — Да, — отвечает Юнхо. — Много это или мало, решайте сами. Хонджун подтягивает его к себе ближе и вставляет в него пальцы вместо ответа, два сразу, потому что Сонхва и Юнхо уже достаточно времени потратили на подготовку, и Сонхва уже успел его трахнуть, пока Хонджуна рядом с ними выворачивало, и Сонхва чувствует, как от этих его громких мыслей его тоже начинает подташнивать, но Хонджун смотрит на него, улыбается и разводит свои пальцы внутри Юнхо так, что Сонхва ловит всплеск его удовольствия. Его колени расползаются в сторону, тело требует, чтобы он дал ему хотя бы десятую часть того, что Хонджун делает с Юнхо, и: Сонхва хватает смазку, брошенную на постель Хонджуном, выдавливает себе на пальцы, прогибается назад для удобства, и свободной рукой, не прижатой к спине Юнхо, тянется назад. Угол неудобный, но у него получается войти по первые костяшки, хоть он и слишком торопится, пытаясь подстроиться под ритм вспышек наслаждения в Юнхо, а потом Хонджун ловит его взгляд и намеренно замедляется. Сонхва трахает себя своими пальцами, но в его голове расцветают ощущения того, как это делает Хонджун с Юнхо, и в какой-то момент иллюзия становится почти идеальной, но: Он не касается Хонджуна, не целует его, не насаживается на него своими бедрами. Он не чувствует его дыхание на своей шее, не чувствует его ладонь на своем животе, не чувствует то, как он его, а не Юнхо хочет, эмоциями, а не словами. Между ними Юнхо сейчас, и между ними Юнхо потом, когда он сползает ниже и выгибается, побуждая Сонхва войти в него снова, а Хонджун берет Юнхо за голову и направляет к своему члену открытыми, красными уже от всего произошедшего до этого губами. Сонхва кажется, что он Юнхо ненавидит, хоть это и нечестно, учитывая, с какой самоотверженностью он им отдается. В какой-то момент Юнхо снова садится на Хонджуна, и тот входит в него, а Сонхва жмется к Юнхо сзади и почти касается своим членом члена Хонджуна, и ему после этого приходится отстраниться от них обоих совсем, чтобы отдышаться. В какой-то момент сил ни у одного из них не остается, Юнхо кончает в третий раз, а Сонхва — во второй, и Юнхо слезает с Хонджуна, ложится между его ног и отсасывает ему, почти доводя до предела, но отстраняется и отползает в сторону. Он берет ладонь Сонхва в свою, лежа рядом с ними, и Сонхва занимает его место, смотрит на Хонджуна снизу вверх, и у того уже даже нет сил на привычную панику, когда Сонхва наклоняется и пропускает его член в свое горло. У него проступают слезы на глазах, когда Хонджун наполняет его полностью, и физически, кончая от переизбытка ощущений, и по-другому, потому что ни Хонджун, ни Сонхва не могут контролировать интенсивность того, что сейчас дают друг другу. В какой-то момент Сонхва отстраняется от него, как от огня, и они смотрят друг на друга совершенно безумными глазами, а Юнхо садится рядом с ними и сжимает ладонь Сонхва в своей и говорит твердо, напряженно: — Ты обещал. Сонхва кивает ему и пытается отдышаться.

***

Юнхо наклоняется к уху Сонхва, зная, что Хонджун смотрит на него со своего места, не отрываясь, но так же зная, что у него есть небольшая, но фора, потому что он хорошенько его смутил своими вопросами, и сейчас, скорее всего, Хонджун пытается хотя бы часть своего потерянного контроля спроцессировать. Юнхо говорит очень тихо и очень быстро: — Мне нужна твоя помощь. Мне нужно уйти, но он внушил мне — нам всем — что мы никогда не захотим этого сделать. Сонхва моргает, но не раздумывает ни секунды, бросаясь к Хонджуну и выключая его из реальности.

***

— Неделю назад я ходил к Минги, — рассказывает Юнхо, когда они перетаскивают Хонджуна на кровать и садятся друг напротив друг друга. — Может, они не ждали, что я приду. Может, им просто все равно. Но они не стали убирать его медицинскую карту, оставили ее лежать на тумбочке рядом с койкой. Я заглянул внутрь, конечно, и… Он давно мог очнуться. Сонхва молчит, потому что не знает, что сказать, но его пальцы сжимаются на его собственных коленках. — Они специально его подавляют. Вводят препараты, чтобы он оставался в коме. Я не знаю, почему, но предполагаю, что для того, чтобы я работал в полную силу. Сонхва смотрит на свои ногти, и внутри у него расцветает комок из тревоги и отвращения. — Хонджун, скорее всего, знает. Я думаю, что он знает. Мне нужно уйти, Сонхва, и я собираюсь забрать Минги с собой. Но я не смогу, пока он мне не разрешит. — Почему ты думаешь, что он меня послушает? — спрашивает Сонхва, и Юнхо смеется, закрывая лицо ладонью. — Он сделает все, что ты попросишь, если это будет значит, что ты его не оставишь, — говорит Юнхо, и Сонхва снова начинает мутить. — Что ты предлагаешь? — спрашивает Сонхва, и Юнхо ухмыляется, но выглядит его улыбка очень грустно. — Заставим его желать то, чего он не может иметь. А потом дадим ему это, как бы он ни сопротивлялся. Пообещай мне, что поможешь. А я помогу тебе. Я накопил в себе достаточно, чтобы это сработало. Сонхва жмет ему руку, раздевается и будит прикосновением Хонджуна, когда они доходят с Юнхо до секса, и все идет так, как Юнхо и предполагал.

***

— Я знаю, Джун, — говорит Сонхва и садится на колени между его ног, больше никак его не касаясь. — Что это ты нас здесь держишь. — Хва, — выдыхает Хонджун и садится вверх тоже, прижимаясь к спинке кровати. Он смотрит на Юнхо, но тот спокоен и расслаблен, и это настолько странное зрелище, что он спотыкается на половине фразы и не может ее закончить. — Скажи ему, что он может уйти, — говорит Сонхва, и ловит взгляд Хонджуна, когда он снова поворачивается к нему. Юнхо машет ладонью и протягивает ее вперед, к Хонджуну, который, поколебавшись, берет его руку и снова встречается с ним глазами. — Ты волен делать все, что захочешь, — тихо, четко произносит Хонджун, и Юнхо судорожно выдыхает, когда он продолжает. — Никакие мои слова, сказанные ранее, больше не имеют над тобой никакой силы. Только твоя собственная воля. Юнхо вздрагивает, а потом вскакивает с кровати и распахивает шкаф, вытаскивая из него одежду. Натягивает штаны, рубашку, смотрит на них, пытаясь попрощаться, но не может справиться с потребностью уйти, пока ему снова не запретили, и просто растворяется сквозь стену. В комнате повисает тишина, и там, где был Юнхо, вдруг ничего не остается, и Сонхва не думал, что его это настолько сильно затронет до того, как это на самом деле случилось. — А тебе? — спрашивает Хонджун и подтягивает на себя простынь, кутаясь в нее, как в одеяло. — Что? — отзывается Сонхва, все еще ошарашенный тем, что только что произошло между ними, и тем, что Юнхо ему не соврал. — Дать тебе разрешение уйти? — поясняет Хонджун и делает что угодно, но не встречается с ним взглядом. — Да, — отвечает Сонхва, и Хонджуна трясет, когда он берет его руку и повторяет все, что сказал до этого Юнхо. Сонхва разрывает их тактильный контакт только когда чувствует, что просто не может впитать себя еще больше, а Хонджун не сможет больше отдать, не умерев. Ему становится легче дышать, но: Он ложится на подушку рядом. Он смотрит Хонджуну в глаза, не отрываясь. Он не уходит ни сейчас, ни на следующий день, когда становится известно, что Юнхо ворвался в больницу и забрал Минги оттуда, и их не смогли найти даже несмотря на то, что кровавый след он за собой оставил внушительный. Сонхва не уходит ни через неделю, ни через месяц. Он остается рядом — по своей воле, и ждет, когда Хонджун найдет в себе смелость принять это.

***

Хонджун — самый послушный пес агентства, когда ему это выгодно. Он начинает догадываться, что что-то нечисто, когда приходит к Минги в очередной раз и, держа его за руку, почти различает слова, которые тот пытается ему сказать, пока медсестра не обновляет его капельницу, и Минги снова не сужается в его голове до тусклой, едва заметной искры. Он не задает вопросов, потому что от него нет проблем, он не нуждается в чрезмерном контроле, он, наоборот, помогает им других контролировать. Хонджун послушный, Хонджун полезный, Хонджун безопасный, и он старался годами, чтобы они в это поверили. Через неделю он улыбается медсестре, хлопает по плечу, задерживаясь на нем пальцами, и убедительно просит показать ему медкарту Минги и забыть об этом. Он оставляет ее на тумбочке, зная, что через пять минут сюда зайдет Юнхо. Юнхо был первым из них, кого он полюбил, еще даже толком не зная, и первым, кого он решился отпустить. Хонджун не был хорошим человеком, и он получил из этого больше, чем рассчитывал, но когда он просыпается утром рядом с Сонхва от стука в дверь и узнает, что Юнхо и правда сумел Минги вытащить, он без труда скрывает свою радость. Потому что: Они похожи, как две капли воды, но Хонджуну для того, чтобы уйти, придется постараться немного сильнее, и, наверное, дать уйти всем остальным сначала. Может, Сонхва пойдет с ним, а может, без него. Юнхо уходит, но оставляет Хонджуну свою смелость, и это уже больше, чем то, чего он заслуживает. Юнхо уходит, но оставляет Хонджуну свой эгоизм, и это уже больше, чем ему требуется, чтобы не свихнуться. Юнхо уходит, и оставляет им всем тоннель, вырытый голыми руками в стене тюремной камеры. И если раньше Хонджун бы рассказал все охране, то сейчас он прячет его под плакатом. Почему я тебе нравлюсь? Потому что Юнхо напомнил ему, почему нужно бороться за свободу и того, кого любишь, даже если кажется, что любить тебя не за что. И: Хонджун избавляется от лекарств, которые его заставляют принимать. Хонджун улыбается своему отражению, и улыбается Сонхва, улыбается всем, кого встречает на своем пути. Хонджун закрывает глаза, и под его веками начинается обратный отсчет.