Kindling the void

Тишина в опустевшем клубе была теперь иной. Она стала плотной, интимной, наполненной невысказанными словами и тяжелым, сладковатым запахом виски, смешанным с дорогим парфюмом Сана и легким, чистым ароматом мыла, исходящим от Уёна. После того первого шота Сан, на удивление, не прогнал его. Он просто молча указал взглядом на барный стул по другую сторону стойки. Уён, с бьющимся как птица, запертая в клетке, сердцем, обошел ее и сел, чувствуя себя одновременно на вершине мира и на краю пропасти. Сан налил им еще. Его движения были медленными, чуть заторможенными, но все еще удивительно точными. Алкоголь, казалось, не вытеснял его привычный контроль, а лишь приглушал его, делая манеры Сана более плавными, голос — более бархатным, а взгляд — менее острым, более задумчивым. — За новые испытания, что несёт нам судьба, — произнес Сан наконец, его голос был низким, хриплым, лишенным привычной стальной оправы. — Знаешь, Уён-а, вся эта суета... всё, что меня сейчас окружает, абсолютно всё это — просто способ бегства. Уён не решался говорить. Он просто сидел и ждал, боясь спугнуть этот хрупкий, невероятный момент. — Знаешь, для чего все это? — Сан жестом очертил вокруг себя пространство клуба, пока младший смотрел на него глазами полными желания узнать ответы и, наконец, стать ближе к мужчине из своей мечты. — Не для бумажек в банке. Не для того, чтобы на меня оборачивались на улице. Всё это... этот шум, этот блеск, эта бесконечная работа... она нужна, чтобы заглушить тишину. Чтобы не слышать. Он замолчал, залпом допил свой шот и с силой поставил бокал на стойку. — Не слышать убивающую тишину. Внутри. Вот здесь. — Чхве ткнул пальцем себе в грудь, и в его голосе прозвучала такая горечь, что Уёну стало физически больно. — Там пусто. Понимаешь? Абсолютно, оглушительно пусто. Как в космосе. Как под огромным слоем льда. Холодно и пусто. Он закрыл глаза, и его лицо, всегда такое идеально собранное, исказилось гримасой боли. Уён видел, как сжались его мускулы на шее, как задрожали ресницы. Он замер, боясь дышать. — Раньше, Уёни… раньше там не было так пусто, — прошептал Сан, и его голос внезапно стал молодым, потерянным. — Был отец. Он… он заполнял для меня все. Своим смехом. Своими глупыми шутками. Своей верой в меня. Он мог разбудить меня в пять утра, чтобы пойти смотреть на рыб в порту или заставить учить латынь, утверждая, что это язык вселенной. Понимаешь, Он был… всем. Уён увидел, как по щеке Сана скатывается единственная, чистая, блестящая слеза. Она оставила влажный след и упала на стойку. Это зрелище было настолько шокирующим, настолько интимным и запретным, что у Уёна перехватило дыхание. Он инстинктивно потянулся рукой, чтобы утешить, но замер в нерешительности. — Его не стало в один миг, — продолжил Сан, не обращая внимания на слезу. — Инсульт. Ничего не почувствовал, сказали врачи. Счастливо. А я… я остался. С этой дырой внутри. И мне показалось, что если я буду идеальным… если я построю все так, как он хотел… то он как бы… вернется. Заполнит ее. — Он горько фыркнул. — Глупо. Детская глупость. Он снова налил себе виски, но не пил, а просто вращал бокал в руках. — Позднее.. я встретил её. — Его голос стал тише, в нём появилась нотки старой, не пережитой боли. — Она была как ураган. Яркая, громкая, непредсказуемая. Я, замороженный, подумал — вот он, огонь, который растопит мой лёд. Мы поженились. У неё был Ёсан, которого, она, как и меня бросила, ведь ураганы... они не длятся вечно. Им становится тесно в четырёх стенах, даже идеальных. Ей стало скучно в моём выстроенном, безупречном мире. Она нашла кого-то... проще. Теплее. И просто ушла. Оставила письмо. Написала, что я слишком идеален и слишком холоден. Что я для неё прекрасная мраморная скульптура, а ей нужно было совершенно другое. Он произнес это с такой леденящей, отрепетированной точностью, будто выучил наизусть. Каждое слово, должно быть, годами прожигало ему душу. — Она была права, — мужчина опустил тяжёлую от количества выпитого голову. — Я статуя. Красивая, холодная, пустая внутри. Я ничего не чувствую. Уже много лет. Ничего. Только долг. Только контроль. Только этот чертов ритуал, — он кивнул на бутылку, — который тоже ничего не дает. Ничего… Его голос сорвался, и он снова заплакал. Тихо, по-взрослому, без рыданий, но плечи его слегка тряслись. Он был похож на раненого зверя, такого огромного и сильного, и такого беспомощного в своей боли. Уён больше не мог сдерживаться. Он осторожно, как к дикому животному, протянул руку и положил ее на могучее, напряженное плечо Сана. — Санни.. — случайно вырвалось у младшего. Сан вздрогнул от прикосновения, но не отстранился. Наоборот, он, казалось, потянулся к нему, к этому крошечному предложенному теплу. Он поднял на Уёна заплаканные глаза — темные, блестящие, полные такой незащищенности, что Уёну захотелось обнять его и никогда не отпускать. — А ты… — голос Сана был сиплым. — Ты… ты другой. Ты такой... Настоящий. Шумный, да, но это же... хорошо. — Чхве сказал это беззлобно, с трудом подбирая слова, с непривычной для себя искренностью. — Ты врываешься в мой порядок, и он трещит по швам. Это... так сильно пугает меня, Уёна. Но и притягивает, ужасно манит. Он внезапно улыбнулся — криво, по-детски, с мокрыми от слез ресницами. Это было самое прекрасное и самое душераздирающее зрелище, которое Уён когда-либо видел. Такая дуальность — сильный, могущественный мужчина, плачущий и улыбающийся, как мальчишка, — сводила Уёна с ума. Ему это безумно нравилось. Он видел самого настоящего Чхве Сана, без масок и защитных панцирей. — Я не хочу вас пугать, — тихо сказал Уён. — Но ты это делаешь, — Сан потянулся и неловко потрепал его по волосам. Прикосновение было грубоватым, но на удивление нежным. — Ты весь такой... сияющий. Это редкость. Храни то тепло, которым обладаешь, малыш. Малыш. У Уёна заплясало сердце. Сан вдруг размял плечи, и его настроение снова переменилось, стало почти бравурным. — А знаешь, чтобы быть статуей, нужно много работать. Тренировки. Каждый день. Вот смотри. Сан с серьезным видом, будто демонстрируя важнейший эксперимент, согнул руку в локте, напрягая бицепс. Мускул под тонкой тканью рубашки вздулся твердым, идеально очерченным шаром. Уён, загипнотизированный, не мог оторвать глаз. — Крепкий, да? — Сан смотрел на свою мышцу с пьяной важностью. — Можешь потрогать. Проверить. Уён, краснея до корней волос, с замиранием сердца кончиками пальцев дотронулся до твердой, как камень, поверхности. Кожа под тканью была горячей. Он одернул руку, обжегшись. Сан рассмеялся — низко, глухо. — Боишься? — Затем его взгляд стал хитрым, совсем лисьим. — А вот это… это лучшее упражнение для шеи. Голову нужно положить сюда. — Он указал на внутреннюю часть сгиба своего локтя. — И я тебя поймаю. Не бойся. Это было СЛИШКОМ. Запредельно. Сердце Уёна готово было вырваться из груди. Он колебался, пьяный от близости, от этой невероятной ситуации. — Я… я не… — Я сказал, — голос Сана внезапно приобрел оттенок привычной команды, но сейчас он звучал почти игриво. — Не ослушивайся босса. Уён, повинуясь, наклонился. Сан мягко, но уверенно притянул его голову к себе, зафиксировав ее в захват. Голова Уёна оказалась в тёплой ловушке. Он чувствовал биение сердца Сана через рубашку, слышал его ровное дыхание над собой. Его щека прижималась к твердому бицепсу. От него пахло алкоголем, дорогим парфюмом и чем-то неуловимым, своим. Уён закрыл глаза. Это было одновременно самое безопасное и самое опасное место на земле. Казалось, он мог бы остаться так навсегда. — Видишь? — пробормотал Сан где-то сверху, и его голос снова стал задумчивым. — Не убежишь. Контроль. Всегда контроль. Он отпустил его так же внезапно, как и схватил. Уён отпрянул, дезориентированный, с бешено колотящимся сердцем. Дальнейшее было смутным воспоминанием. Сан, вдруг ставший собранным, несмотря на заплетающийся язык, каким-то чудом достал телефон, вызвал такси и четко, без единой ошибки, назвал два адреса — свой и Уёна. Эта невозможная способность сохранять контроль даже на дне бутылки поразила Уёна до глубины души. Это было чертовски… сексуально. Такой силы воли он не видел ни у кого. В такси они молчали. Сан откинулся на сиденье, его голова тяжело и безвольно упала на плечо Уёна. Тот замер, не смея пошевелиться, чувствуя приятную тяжесть, тепло щеки через ткань своей рубашки, запах его волос. Его сердце колотилось так громко, что, казалось, было слышно в салоне. Он боялся дышать, боялся спугнуть этот миг невозможной близости. Сан, кажется, мгновенно вырубился, и Уён ехал всю дорогу, словно в параличе, в сладком, мучительном, шокирующем ступоре. В общежитии, пока Хонджун мирно спал, Уён метался по комнате. Он чувствовал себя так, будто его сердце прошло через мясорубку. Одна часть кричала от восторга, другая — рыдала от отчаяния. Он прикасался к своему запястью, к волосам, к плечу — к тем местам, которых касался Сан. Они все еще горели. «Он гетеро. Очевидно, он гетеро, — бичевал себя Уён. — У него была жена. Он скучает по ней. Я для него… что? Назойливый мальчишка. Сан не может чувствовать ко мне. Всё, что было — моя фантазия. Глупый сон повлиял на моё восприятие и теперь я воображаю себе не возможные вещи со взрослым мужчиной. Нет. Он слишком хорош для меня. Слишком. Решение пришло мучительное, но единственно возможное. Чтобы сохранить себя, свои чувства, свои обожженные нервы, ему нужно отступить. Максимально дистанцироваться. Прекратить это безумие, пока он не сгорел дотла.

***

На следующее утро и в последующие дни Уён воплотил свой план в жизнь. Он стал тенью. На работе он, как бы тяжело не было, все же не смотрел в сторону Сана. Если тот появлялся, Уён опускал глаза и фокусировался на своих задачах с неестественным рвением. На замечания он отвечал односложно: «Да, сэр», «Понял», «Извините, босс». После смены он исчезал мгновенно, не задерживаясь ни на секунду. Он видел, как сначала на лице Сана мелькало легкое недоумение, затем — нарастающее раздражение. Холодность возвращалась, но теперь в ней появилась новая, колкая нота. Он стал чаще делать Уёну замечания, придираться к мелочам, его голос звучал все жестче и леденящее. Но Уён лишь молча кивал и исправлял. Он видел, как Сан несколько раз явно хотел что-то сказать, подходил ближе, но Уён тут же находил предлог улизнуть — то за льдом, то за тряпкой. Он ловил на себе его взгляд — тяжелый, вопрошающий, даже… растерянный? Но Чон не поддавался. Его собственное сердце разрывалось на части, но он гнал от себя мысли о пьяных слезах, о детской улыбке, о тепле его мышц, о тяжести его головы на своем плече. Эта игра в игнор длилась полторы недели. Атмосфера на работе стала напряженной, как струна гитары в руках новичка. Даже Юнхо перестал шутить и старался не попадаться Сану на глаза. А Сан… Сан был, мягко говоря, неспокоен. Эта внезапная стена, которую выстроил этот мальчишка, раздражала его больше, чем любая предыдущая некомпетентность. Он ловил себя на том, что ищет его в зале, что ждет его смеха, что раздражается, видя, как тот молча и сосредоточенно моет бокалы, вместо того чтобы болтать с треклятым Юнхо. Та тихая, пьяная исповедь создала между ними невидимую нить, а теперь Уён взял и оборвал ее. И Сан, к своему собственному удивлению, чувствовал эту потерю. Острую, физическую. Он не понимал, что это за чувство. Досада? Злость на неподчинение? Или что-то еще, более сложное и тревожное, что копошилось в той самой пустоте, которую тот мальчишка ненадолго сумел заполнить своим навязчивым светом? Он знал одно — это не может продолжаться. Нужно было говорить. Выяснять. Вернуть контроль над ситуацией. И над тем странным, тревожным беспокойством, которое теперь постоянно жило у него в груди.

***

Однажды после закрытия, когда Уён, как обычно, пытался бесшумно улизнуть в раздевалку, у выхода его ждала высокая, знакомая фигура. Сан стоял, заложив руки в карманы брюк, его лицо было освещено неоном, и оно было непроницаемым. Но в глазах горел холодный, решительный огонь. — Чон Уён, — его голос прозвучал тихо, но не оставлял пространства для возражений. — Ко мне в кабинет. Сейчас же.