Одиночество убивает незаметно

      Мозг Юнги отчаянно сигнализировал: «Брось! Отойди! Беги!». Каждый нерв оголённо кричал о вторжении в личное пространство. Чужой вес, чужой запах — сладковатый, с оттенком пота и дешёвого шампуня — всё это сводило с ума. Но бросить это хрупкое, еле живое тело на холодной траве он не мог. Руки, будто чужие, сами подхватили Пака плотнее, стараясь не прикасаться к оголённой коже под задранной футболкой.       Он держал его, этот комок костей и кожи, такой невесомый, что стало страшно. Ноги сами понесли в сторону общаги — единственное известное направления. Действовал скорее на инстинктах. Мысли метались, как пойманные мухи: «Что делать? Врача? Но тогда вопросы, бумажки, взгляды… нет. Только не это».       Дверь в комнату он пихнул ногой, затаскивая Чимина внутрь. Намджун, сидевший за ноутбуком в наушниках, обернулся и застыл с открытым ртом. Наушник вылетел из уха.       — Что… что это? — глаза округлились, бегая от бледного лица Чимина к напряжённому лицу Юнги. — Ты его что, убил?       — Обморок. На улице, — сквозь зубы выдавил Юнги, с трудом укладывая неподвижное тело на свою незастеленную кровать. Его пальцы горели от прикосновений к чужой одежде. Он сдернул с вешалки полотенце и накрыл им Чимина, создавая хоть какой-то барьер. — Воды. Дай воды.       Намджун, не споря, засуетился, налил из фильтра в пластиковый стакан. Юнги взял его дрожащей рукой. Он присел на край кровати, чувствуя, как каждый мускул в нем напряжён до предела. Осторожно, тыльной стороной ладони он дотронулся до щеки Пака — холодная, липкая.       — Эй, — тихо сказал он, не зная, как ещё можно обратиться к этому призраку из другой жизни. — Эй, очнись.       Чимин слабо застонал. Ресницы задрожали. Юнги отдернул руку, будто обжёгся. Он встал и отошёл к своему столу, создавая дистанцию. Сделал вид, что роется в бумагах, спиной чувствуя, как Намджун склонился над парнем.       — Чимин? Ты как?       Пак медленно открыл глаза. Взгляд был мутным, не осознающим. Он скользнул по потолку, по Намджуну, и наконец, зацепился за спину Юнги.       — Где я? — его голос был хриплым шёпотом.       — У Мина. Ты рухнул прям на него, — пояснил Намджун, подавая ему воду. — Тебя не рвёт? Голова не кружится?       Чимин с трудом приподнялся на локтях, сделал глоток и снова повалился на подушку, зажмурившись от слабости.       — Сорри… — прошептал он в потолок. — Не ел… вроде.       В комнате повисла неловкая тишина. Намджун переводил взгляд с Юнги на Чимина, явно пытаясь сообразить, что делать дальше. Юнги молчал, уставившись в разводы на пластиковом стакане. Он желал лишь одного — чтобы этот человек исчез, испарился, оставив его в привычной тишине и одиночестве. Но вместе с этим в глубине души, в том самом месте, что сжималось в комок от жалости к самому себе, шевельнулось что-то новое — щемящее чувство ответственности. Он его подобрал. Теперь это его проблема.       — На, жри, — резко сказал Намджун, протягивая Чимину запасную пачку печенья из своего стола. — Смотришь на тебя — противно. Одни кости.       Чимин слабо улыбнулся и покачал головой.       — Спасибо, не могу пока.       — Тогда что с тобой делать? — Намджун вздохнул и посмотрел на Юнги. — Мин, он на твоей кровати. Твоя находка — тебе и решать.       Юнги сглотнул. Он ненавидел такие моменты. Ненавидел необходимость принимать решения, которые касались других. Его взгляд упал на часы — до его смены уборщиком в библиотеке оставалось меньше часа. Мысль о том, чтобы оставить этого беспомощного парня на попечение Намджуна, вызывала странное сопротивление. Намджун мог накормить его до смерти или замучить расспросами.       — Пусть полежит, — не глядя ни на кого, пробурчал Юнги. — Пока я на работе. Потом… потом разберёмся.       Он сказал это больше самому себе, надеясь, что к его возвращению комната будет пуста. Он натянул свой самый потрёпанный худи, намертво затянул капюшон на голове, стараясь не смотреть в сторону кровати, и вышел, хлопнув дверью.       Смена прошла в тумане. Ведро с водой, скрип тележки, пыль на полках. Обычно он погружался в этот монотонный труд, находя в нём странное умиротворение. Сегодня же мысли путались. Он ловил себя на том, что представляет, как Чимин встаёт и уходит. Потом — что не встаёт. Что ему снова плохо, а помощи нет. От этой картинки в груди неприятно ныло.       Он задержался после смены, протирая одни и те же полки снова и снова, оттягивая момент возвращения. Когда сил больше не осталось, он побрёл назад.       Войдя в комнату, он замер на пороге. Его кровать не была пуста. Намджуна не было — видимо, ушёл на пары или гулять. Чимин спал. Спал, свернувшись калачиком на его постели, укрывшись его же одеялом. Дышал ровно и глубоко. На тумбочке стояли нетронутая пачка печенья и стакан с водой.       Юнги тихо закрыл дверь. Он чувствовал себя чужаком в собственной комнате. Он медленно разулся, стараясь не шуметь, подошёл к столу и сел на стул спиной к спящему. Он мог просто разбудить его и выпроводить. Закончить эту нелепую историю.       Но он не сделал этого. Он сидел неподвижно, слушая тихое дыхание за своей спиной. Оно было не таким навязчивым, как днём. Оно было… мирным. И впервые за долгое время его собственное одиночество в этой комнате было не абсолютным. Оно было с кем-то разделено. И от этого в душе, изъеденной острыми когтями тоски, сквозь трещины робко пробивался странный, почти забытый луч — не надежды даже, а просто тихого, молчаливого спокойствия.       Он сам себя обхватил руками и сидел так, не шевелясь, боясь спугнуть этот хрупкий миг. И когти одиночества, казалось, на мгновение разжались.