Глава 4
17 сентября 2025 г., 12:14
В комнате пахло бульоном и тишиной. Той самой, густой, давящей тишиной, что висела между ними уже третий день. Чимин лежал на кровати Юнги, уставившись в потолок, а Юнги сидел на стуле, глядя на тарелку с остывающим куриным бульоном, который он с таким трудом выпросил на кухне.
— Хоть немного, — тихо сказал Юнги, и его собственный голос прозвучал хрипло и непривычно громко. — Хоть глоток.
Чимин медленно покачал головой, отводя взгляд. Его глаза были огромными на исхудавшем осунувшемся лице.
— Не могу. Не буду.
— Почему? — в голосе Юнги прорвалось отчаяние. Он не понимал. Не понимал этой войны с тарелкой еды, этой тихой ненависти к собственному телу. Его собственные проблемы с прикосновениями казались ему теперь такими простыми и решаемыми по сравнению с этим внутренним демоном, пожиравшим Чимина изнутри.
Чимин сжался в комок, обхватив себя за плечи костлявыми пальцами.
— Ты не поймёшь. Все смотрят. Все видят. На сцене… свет такой яркий… он всё подчеркивает. Все жиры, все складки. Слышно, как шаркают ноги… жирные ноги. Все шепчутся: «Смотри, как он запыхался. Жирный. Фу».
Он говорил это шёпотом, с таким леденящим ужасом в глазах, будто эти голоса звучали прямо здесь, в комнате. Юнги смотрел на него и видел не человека, а птицу с перебитыми крыльями, которая бьётся о стекло собственного страха.
— Это бред, — грубо сказал Юнги, потому что не знал других слов. — Ты… ты кости и кожа. Тебе уже нечего терять.
— Есть! — вдруг резко, почти истерично выкрикнул Чимин и схватился за живот. — Здесь! Здесь всё ещё есть! Я чувствую! Я вижу!
Юнги замолчал. Он понимал, что логика здесь бессильна. Это была религия саморазрушения, идолом в которой было собственное отражение в зеркале, всегда кривое, всегда уродливое.
Он молча взял тарелку. Поднял с пола ложку. Зачерпнул немного тёплого бульона. Рука его не дрогнула. Внутри всё сжалось в комок от ужаса перед необходимостью сделать это — вторгнуться, прикоснуться, заставить. Но больше он не мог смотреть, как этот человек тает на его глазах.
— Дай, — тихо сказал он.
Чимин испуганно посмотрел на него, прижавшись спиной к стене. — Что?
— Дай я тебя покормлю. Сам ты не можешь. Значит, так.
— Нет… Юнги, не надо… я не могу…
— Можешь, — его голос звучал твёрже, чем он себя чувствовал. — Ты просто боишься. А бояться — это нормально.
Он медленно, давая тому время отпрянуть, поднёс ложку к губам Чимина. Его пальцы почти не касались кожи, только холодная металлическая ложка. Чимин зажмурился, будто ему поднесли отраву. Его дыхание участилось, на глазах выступили слёзы.
— Я буду тут, — прошептал Юнги. — Я буду с тобой. Попробуй. Ради меня.
Он не знал, откуда взялись эти последние слова. Они выскочили сами, сорвались с языка, будто случайно. Но они сработали. Чимин медленно, будто против своей воли, приоткрыл рот. Юнги влил туда бульон.
Чимин сглотнул. Сразу же закашлялся, будто его горло отказалось принимать пищу. Он схватился за шею, зажмурил глаза, полные паники и слёз. Юнги инстинктивно отставил тарелку и положил руку ему на спину. Чужой, слишком выступающий позвоночник под тонкой майкой. Он ждал, что его сейчас вывернет от этого прикосновения, от этой беспомощности. Но не вывернуло. Вместо этого пришла острая, режущая жалость.
— Всё хорошо, — бормотал он, не узнавая свой голос. — Всё нормально. Видишь? Ничего страшного.
Чимин перестал кашлять, тяжело дыша. Он смотрел на Юнги с немым вопросом, с благодарностью и стыдом.
— Ещё? — тихо спросил Юнги.
Чимин молча кивнул. На этот раз он принял ложку без сопротивления. Потом ещё одну. И ещё. Они не разговаривали. В комнате было слышно только тихое позвякивание ложки о тарелку и прерывистое дыхание Пака. Когда тарелка опустела наполовину, Чимин снова покачал головой, отводя взгляд. Стыд снова накрыл его с головой.
— Всё. Хватит. Больше не могу. Прости.
Юнги не стал настаивать. Он видел, сколько сил стоила Чимину эта победа. Он отставил тарелку.
— Спасибо, — прошептал Чимин, утирая слёзы тыльной стороной ладони. — Просто… я так хочу танцевать. По-настоящему. Лёгким. Чтобы все ахнули. А я… я неуклюжий колобок.
— Ты не колобок, — отрезал Юнги. — Ты сдулся, как шарик. Тебя ветром сдует.
Он сказал это так искренне, без обиняков, что Чимин сначала опешил, а потом тихо, с придыханием, рассмеялся. Это был первый его смех за эти дни. Звук был хриплым, но живым.
— Вот видишь, — Юнги почувствовал странную уверенность. — Тебе нужно есть. Чтобы танцевать. Чтобы быть сильным.
— Но я боюсь, — признался Чимин, и в его голосе снова зазвучала детская беспомощность. — Боюсь, что опять не смогу. Боюсь, что опять всё пойдёт не так.
Юнги посмотрел на него. На его огромные, полные страха глаза. На руки, сжимающие простыню. И вдруг поймал себя на мысли, что хочет сделать что-то безумное. Что-то такое, на что никогда бы не решился.
— Тогда давай договоримся, — сказал он, и голос его звучал твёрдо. — Ты начинаешь есть. Каждый день. Немного, но каждый день. А я… я станцую с тобой на Весеннем балу.
В комнате повисла гробовая тишина. Чимин уставился на него, будто он только что предложил полететь на Луну.
— Ты? — выдавил он наконец. — Ты, который ненавидит толпу, громкую музыку и… и прикосновения? Ты хочешь пойти на бал? И танцевать? Со мной?
Юнги внутренне содрогнулся от одной только мысли. Вспышки света, давящая толпа, необходимость двигаться под музыку на виду у всех… Его уже начинало тошнить. Но он видел, как в глазах Чимина, помимо недоверия, зажёгся крошечный, слабый огонёк. Надежда.
— Да, — твёрдо сказал Юнги, сжимая кулаки под столом. — Я обещаю. Если ты будешь есть. Мы станцуем. Так, что все ахнут.
Он не знал, как он это сделает. Не знал, сможет ли вообще. Но сейчас это было неважно. Важно было, что Чимин смотрел на него не как на жертву обстоятельств, а как на спасителя. И впервые за долгое время Юнги чувствовал себя не бесполезным букой, а кем-то сильным. Тем, кто может дать обещание. Тем, кто может помочь.
Чимин медленно потянулся к тарелке. Его пальцы дрожали, но он взял ложку, на которую до этого отказывался даже смотреть. Зачерпнул немного бульона. Поднёс ко рту. Сделал глоток. Потом ещё один. Сам.
— Чтобы все ахнули, — прошептал он, и в уголках его губ дрогнула самая настоящая, не вымученная улыбка.
Юнги кивнул, не в силах вымолвить ни слова. В его груди рядом с привычным страхом поселилось что-то новое — щемящее, нежное и безумно тёплое чувство ответственности за этого хрупкого человека. И он понял, что ради этой улыбки он, возможно, действительно сможет переступить через все свои страхи.
