Одиночество убивает незаметно

      Для Пак Чимина зеркала в танцевальном зале были не отражающими поверхностями, а порталами в ад. В них жило не его отражение, а уродливый, бесформенный монстр. Он видел не тело, а сплошные изъяны: бёдра, казавшиеся ему массивными и неуклюжими, живот, который, как ему чудилось, выпирал даже на пустой желудок, щёки, которые он ненавидел за их детскую пухлость.       Он слышал голоса даже в тишине. Не настоящие, а те, что звучали у него в голове, нашептывая одно и то же, как заевшая пластинка: «Жирный. Неуклюжий. Смотри, как он запыхался. Фу». Эти голоса стали его главными хореографами. Они диктовали не движения, а правила: «Танцуй больше, чтобы заслужить еду. Ошибёшься — значит, ты всё ещё слишком плох и толст. Не заслужил».       Он начинал с диет, потом перешёл к тому, что просто выбрасывал еду. А дальше организм сам взял верх. Вид пищи стал вызывать физическое отвращение. Желудок сжимался в тугой, болезненный комок при одной только мысли о еде. Тошнота подкатывала к горлу от запахов, которые другим казались аппетитными.       Это был замкнутый круг саморазрушения. Разумом он понимал, что умирает. Видел, как слабеют мышцы, как темнеет в глазах после простейших движений, как от малейшего холода синеют пальцы. Но голос ненависти был громче голоса инстинкта самосохранения. Страх растолстеть пересиливал страх смерти.       Он ненавидел своё тело, которое казалось ему предателем, неспособным соответствовать идеалу. Он ненавидел свою слабость. Он был заперт в тюрьме собственного сознания, и камера медленно, но верно сокращалась.       А потом его тело сдалось окончательно. Ноги подкосились, мир уплыл в темноту, а последней мыслью был не страх, а облегчение: наконец-то тишина.       Очнулся он уже в чужой, аскетичной комнате, на чужой кровати. И над ним склонилось лицо, которое смотрело на него не так, как все. В глазах Мина Юнги не было ни жалости, ни отвращения, ни даже простого любопытства, которые Чимин научился читать с первого взгляда. В них была лишь усталая, отстранённая тишина. И в этой тишине не было места для его монстра.       Юнги не уговаривал и не читал нотаций. Его методы были грубыми и прямолинейными. «Ты кости и кожа», — заявлял он, и это звучало так честно после слащавых «да что ты, ты же худющий», что Чимин невольно начинал верить. Однажды Юнги нашёл в сети его детское фото — пухлощекого, улыбчивого. «Мило. На щенка похож», — прокомментировал он без намёка на насмешку. Просто констатация факта.       Самым шокирующим было то, как Юнги кормил его. Его рука не дрожала. Когда Чимина рвало от непривычной пищи, Юнги не морщился и не отшатывался с брезгливостью. Он просто убирал за ним, приносил воды и молча ждал. Он видел все самые унизительные, самые отталкивающие проявления его болезни — и не отворачивался. Он просто был рядом.       И однажды, после очередной ложки бульона, который удалось удержать в себе, Юнги сказал: «Хочу снова увидеть тебя таким. Сильным. Чтобы щёки были». Он сказал это не как комплимент, а как простое, почти бытовое желание.       И в душе Чимина что-то перевернулось. Кто-то хотел видеть его не худым, не идеальным, не соответствующим каким-то стандартам. Кто-то ждал того самого пухлощекого ребёнка, которого он сам так яростно ненавидел. Кто-то давал ему право есть не как награду за танец, а просто так. Потому что он должен быть сильным. Ради него.       Монстр в зеркале никуда не исчез. Он всё так же шептал свои ядовитые слова каждое утро. Но теперь у Чимина появилось оружие против него. Не его собственное, а данное ему извне. Тихий, спокойный голос Юнги, который говорил: «Поешь». И Чимин ел. Потому что этот странный, молчаливый человек смотрел на него без отвращения. Потому что он видел не жир или кости, а просто его. И хотел, чтобы он жил.