Одиночество убивает незаметно

      Музыка гремела, заполняя собой всё пространство актового зала. Мириады разноцветных бликов скользили по потолку и стенам, выхватывая из полумрака смеющиеся лица, блёстки на платьях, наглаженные рубашки. Для Юнги это был филиал ада. Его сердце бешено колотилось, ладони были ледяными и влажными. Он стоял у стены, зажимая в пальцах стакан с виски, и старался дышать глубже, как учился делать в моменты паники.       Сегодня он не мог сбежать. Потому что рядом, сияя как тысяча солнц, стоял Чимин. Настоящий, живой Чимин. Со щеками, на которых появился румянец, и в глазах которого больше не было ужаса перед едой и самим собой. Он был одет в простой, но элегантный костюм, и смотрел на танцующих с такой жаждой и тоской, что Юнги сжал кулаки.       Он должен был сдержать слово. Он обещал.       И в этот момент музыка внезапно стихла. Смущённый голос ведущего что-то пробормотал, и все взгляды устремились на сцену. Туда, где стоял Тэхён, выхватив микрофон у диджея. Его фиолетовые пряди казались неоновыми под софитами, а лицо было серьёзным и сосредоточенным.       — Э… короче, — его голос, обычно такой уверенный, дрогнул. Он откашлялся. — Я знаю, что все тут веселятся, и я всех задержу буквально на минуту. Мне нужно кое-что сказать. Одному человеку.       В зале повисла напряжённая тишина. Все ждали очередной шутки, дурачества. Но Тэхён не шутил.       — Юнги, — он посмотрел прямо на него, и Юнги почувствовал, как все головы повернулись в его сторону. Ему захотелось провалиться сквозь пол. — Я знаю, что ты, наверное, ненавидишь меня сейчас. И имеешь полное право. То, что я сделал тогда… это было самое подлое и трусливое, что я делал в жизни. Я использовал тебя. Я солгал про тебя. И я позволил другим смеяться над тобой. Потому что мне было стыдно. Потому что я испугался последствий.       Он сделал паузу, сглотнув. В зале было слышно, как жужжит аппаратура.       — Но я хочу, чтобы все знали правду. Правду в том, что ты — один из самых сильных и потрясающих людей, которых я когда-либо встречал. Ты честный. Прямой. И ты… ты умеешь прощать там, где другие бы просто сломали. Я не заслуживаю твоего прощения. Я даже не прошу его. Я просто хочу извиниться. Публично. Перед всеми. Потому что ты заслуживаешь правды.       Он закончил и опустил микрофон. В зале на секунду воцарилась оглушительная тишина, а затем раздались отдельные сдержанные аплодисменты, которые постепенно нарастали.       И тут же к сцене прорвался Чонгук. Он влетел на подмостки, схватил Тэхёна за лицо и поцеловал его так страстно и властно, что тот аж отшатнулся. Это был не просто поцелуй. Это было заявление. Приговор. И прощение одновременно. Гук оттащил его за руку со сцены под свист и улюлюканье зала, но по его лицу было видно — он никогда ещё не гордился своим парнем так, как в этот момент.       Юнги стоял, не в силах пошевелиться. В его груди что-то таяло и разбивалось вдребезги. Острые когти, годами впивавшиеся в душу, ослабили хватку, грозясь совсем исчезнуть.       К нему подошёл Хосок. Виноватый взгляд был красноречивее любых слов.       — Мин… — начал он. — Я тоже… я был мудаком. Я не должен был лезть. Говорить то, что говорил. Прости. Дружить, конечно, не предлагаю, но… ну, чтобы не ходить крадучись по коридору.       Юнги посмотрел на него. На его искреннее смущение. И кивнул. Всего один раз, коротко и ясно.       — Ладно. Бывает.       Хосок облегчённо выдохнул и растворился в толпе.       Музыка снова заиграла. Медленная, лиричная композиция. Пары потянулись друг к другу. Юнги обернулся к Чимину. Тот смотрел на него с таким восхищением и нежностью, что перехватило дыхание.       — Пошли, — выдохнул Юнги, протягивая руку. — Я обещал.       Чимин удивлённо поднял брови:       — Ты правда хочешь? Здесь же все… свет…       — Пошли, — повторил Юнги, и его голос не дрогнул. Страх был, да. Паника подкатывала к горлу. Но желание быть с этим человеком в тот момент было сильнее.       Он повёл Чимина на танцпол, обходя пары. Он не умел танцевать. Его движения были неуклюжими, скованными. Он просто обнял Чимина за талию, чувствуя под пальцами ткань пиджака и тёплое, живое тело. Чимин положил голову ему на плечо, и они просто медленно покачивались на месте.       — Чимин, — прошептал Юнги ему в волосы, закрыв глаза. Громкая музыка, чужие взгляды — всё это уплывало куда-то, оставались только они двое. — Я… я тебя люблю. Кажется. Я не знаю, как это должно быть, но без тебя мне пусто и холодно. И… и я знаю, что я неудобный, колючий, странный. Но, пожалуйста… не прогоняй меня.       Он ждал отторжения. Смешка. Неловкости.       Но Чимин поднял голову. Его глаза сияли ярче любых софитов этого зала. В них стояли слёзы, и это были слёзы счастья.       — Дурак, — прошептал он, и его губы тронула улыбка. — Я же тоже тебя люблю. И я ни за что на свете не променяю тебя ни на кого. Ты мой храбрый, нелепый, самый лучший человек.       Юнги впервые не отвел взгляд. Он впервые в жизни смотрел прямо в глаза человека и смог выдержать целых десять секунд. Это была его личная победа.       Чимин потянулся к нему. Их губы встретились в самом первом, самом нежном поцелуе. Он был не таким, как тот, грубый и пошлый, что приснился когда-то Юнги. Он был тихим. Стыдливым. Сладким от газировки и горьким от слёз. И он был исцелением.       Юнги не видел больше никого вокруг. Не слышал музыки. Он чувствовал только тепло Чимина, его дыхание и биение его сердца в унисон со своим. Одиночество, терзавшее его душу годами, отпустило свои когти. Оно исчезло совсем, теперь у него был тот, с кем можно было делить тишину. Тот, чьи прикосновения не были чужими. Тот, кто видел его изнанку и не испугался.       Они стояли посреди шумного бала, прижавшись друг к другу, и были одним целым. И для Юнги это было высшим счастьем. В битве с одиночеством он победил.