Одиночество убивает незаметно

      Тишина в комнате была звенящей, густой, как смола. Она давила на виски, пульсировала в такт отдалённому гулу из соседних комнат. Юнги сидел на стуле, уставившись в одну точку на столе, и пытался дышать. Глубоко. Медленно. Как советовали в тех статьях о панических атаках, что он тайком читал.       Не помогало.       Каждый нерв в его теле был оголён и кричал. Он чувствовал всё. Каждый шорох простыни на кровати, где ворочался Чимин. Каждый щелчок клавиш из наушников Намджуна, который сидел, погружённый в учёбу. Запах куриного бульона, который всё ещё стоял на тумбочке и уже давно остыл. Сладковатый запах шампуня Чимина. Свой собственный пот.       Прошла неделя. Неделя, которую Юнги прожил на автопилоте, сквозь постоянное, фоновое чувство тошноты от перенасыщения. Он кормил. Уговаривал. Мыл посуду. Ходил на пары, а потом мчался обратно, в свою комнату-клетку, где его ждал ещё один человек, чьи потребности, чьи страхи, чьё простое присутствие требовали от него постоянного, невыносимого контакта.       Он не прикасался к себе. Не гладил себя по рукам, чтобы успокоиться. Не мог. Потому что его руки пахли чужим. Его пространство было заполнено чужими вещами, чужими звуками, чужим дыханием.       — Юнги? — тихий слабый голос Чимина прозвучал как выстрел. — Можно света? Темно как-то.       Намджун, не отрываясь от ноутбука, потянулся к выключателю над своей кроватью и щёлкнул им. Яркий свет люминесцентной лампы ударил Юнги по глазам. Резкий, безжалостный. У него заныло в висках.       — Спасибо, — прошептал Чимин.       И тут в коридоре кто-то дико захохотал. Громко, истерично. Потом раздался оглушительный удар — кто-то хлопнул дверью, и стена содрогнулась. Из колонки Намджуна на долю секунды прорвался резкий, агрессивный бит.       И всё. Этого было достаточно.       Контроль лопнул. Тонкая плёнка, что целую неделю удерживала его в рамках, порвалась. Юнги резко вскочил с такой силой, что стул с грохотом упал на пол. Намджун вздрогнул и сорвал наушники. Чимин испуганно приподнялся на локте.       — Что?.. — начал Намджун.       Но Юнги уже не видел их. Не слышал. Мир сузился до одной цели — ДВЕРЬ. Ему нужно было бежать. Немедленно. Иначе он взорвётся, разлетится на миллион осколков и поранит их всех.       Он, не отвечая, не глядя ни на кого, рванул с места, с силой оттолкнул дверь и выскочил в коридор. Он бежал, не разбирая пути, зажимая уши ладонями, пытаясь заглушить гомон из общих комнат, грохот музыки, собственное тяжёлое дыхание.       Он выбежал на улицу. Холодный ночной воздух обжёг лёгкие. Он бежал, пока в боку не закололо, пока ноги не стали ватными. Он добежал до своего места — до пустынного участка пляжа, где под обрывом шумели холодные волны.       Только тут он остановился, прислонился спиной к шершавой скале и съехал по ней на землю. Его трясло. Дыхание срывалось, вырываясь рыдающими, короткими всхлипами. Он обхватил голову руками и зажмурился, пытаясь выкинуть из головы всё: чужие взгляды, чужие голоса, чужие прикосновения.       Он не справлялся. Он слабый. Он думал, что сможет, что его жалости и упрямства хватит. Но нет. Он сломался. Он такой же жалкий и беспомощный, как и тот, кого он пытался спасти. Как он может помочь Чимину, если сам разваливается на куски от простого бытового шума?       «Я не могу, — стучало в висках. — Не могу. Слишком тяжело. Нужно остановиться. Вернуть всё как было. Пусть он ест или не ест. Это его проблемы. Моя проблема — это я. Только я».       Он сидел так, не зная, сколько прошло времени. Дрожь понемногу стихала, сменяясь ледяной, тоскливой пустотой. Решение созревало тягучее, как смола и неизбежное, как ночь: он вернётся. Соберёт вещи Чимина. Отведёт его к кому-нибудь другому. К Хосоку. К Намджуну. К чёрту, в конце концов. И закроется. Навсегда. Он создан для одиночества. Это его крест и его приговор.       В кармане дёрнулся телефон. Он чуть не выронил его из дрожащих пальцев. Сообщение от Чимина.       «Ты где? Всё хорошо? Я испугался. Вернись, пожалуйста. Мне без тебя страшно»       Юнги зажмурился. Перед глазами встало бледное испуганное лицо Пака. Его огромные глаза, полные доверия, которого он так не заслуживал. Пальцы, цепляющиеся за его рукав во время кормления.       И вдруг ярость — не на Чимина, не на мир. На себя. На свою слабость. На своё желание сдаться и убежать.       Он не имел права. Не имел права бросить того, кто доверился ему. Кто был ещё слабее. Кто, в отличие от него, не мог просто встать и убежать от своих демонов.       Он поднялся. Ноги были ватными, в горле стоял ком. Но решение было принято. Не из чувства долга. Не из жалости. А из какой-то новой, незнакомой и дикой потребности — вернуться. Быть нужным. Быть чьей-то опорой, даже хрупкой и кривой.       Он не побежал. Он пошёл медленно, тяжёлой походкой, отмеряя шаги обратно в ад, в шум, в боль. Но теперь это был его осознанный выбор. Его крест. Его… спасение.       Он вернулся в комнату. Намджун смотрел на него с немым вопросом. Чимин лежал, уставившись в потолок, и при его появлении повернул голову. В его глазах был неподдельный ужас.       Юнги ничего не сказал. Он подошёл к своей кровати, сел на край. Его руки снова задрожали. Он посмотрел на пол-литровую бутылку с водой на тумбочке.       — Пей, — прохрипел он, глядя прямо на Чимина. — Маленькими глотками. Тебе нужно пить.       Это было не изящно. Не по-доброму. Это был приказ. Последнее, на что он был способен.       Чимин медленно приподнялся. Он не стал спрашивать, не стал упрямиться. Он взял бутылку, открутил крышку и сделал маленький глоток. Потом ещё один. Его глаза не отрывались от Юнги.       А тот сидел и смотрел на него. И внутри, сквозь ледяную пустоту и остатки паники, пробивалось крошечное, едва заметное чувство — он справился. Он не сбежал. Он вернулся. И это была самая большая победа в его жизни. Пока что.