Одиночество убивает незаметно

      Комната в общежитии танцоров была для Чимина не убежищем, а продолжением танцевального зала, только без внимательного взгляда тренера. Здесь царили свои законы — жёсткие, несправедливые и даже жестокие. А Пак Чимин, с его невероятным талантом и болезненной неуверенностью, был идеальной мишенью.       Его соседи и «друзья по цеху» не просто завидовали. Они травили. Тихо, изощрённо, подленько.       — О, Чимин, опять салат? — кривился один, глядя на его тарелку с листьями салата и кусочком индейки. — Смотри, не сдуйся на сцене от ветра.       — Эй, Кривой, — окликал другой, когда Чимин, уставший до изнеможения, неуклюже задевал кровать. — Освободи место, тебе и так полкомнаты мало.       «Жирный раскоряка». Это прозвище преследовало его даже здесь, в четырёх стенах, где он мечтал спрятаться.       Но самым страшным был не их гнёт. От него можно было абстрагироваться, уйти в себя. Самым страшным был Сохён. Парень с художественного факультета, красивый, популярный, с лёгкой улыбкой, который месяц назад подошёл к Чимину после концерта и сказал, что тот танцует как бог.       Для Чимина это стало глотком воздуха. Кто-то видит не тело, а танец! Кто-то ценит его! Он цеплялся за Сохёна как за спасательный круг. Терпел его мимолётное внимание, его нежелание показываться на людях вместе, его постоянные «у меня дела». Он сидел на жёстких диетах, словно пытаясь заслужить его любовь голодом.       А потом всё закончилось. Одним сообщением. «Чим, нам нужно перестать встречаться. Ты меня достал. Вечно ноешь, что толстеешь, а щёки у тебя как у хомяка. Надоело. Это уныло».       Сообщение горело на экране, выжигая последние островки самооценки. «Щёки как у хомяка». Та самая фраза, которую он боялся услышать больше всего. Его самый большой кошмар оказался правдой в глазах того, кто, казалось, его любит.       В тот вечер Чимин не просто сел на диету. Он объявил голодовку. Еда стала врагом. Каждый кусок был предательством, каждой калории объявлялась война. Он пил воду, жевал лёд и танцевал до тех пор, пока тёмные пятна не плясали перед глазами.       Именно после одной такой изматывающей репетиции, на пустой желудок, его ноги подкосились прямо в коридоре общаги. Он рухнул. Кто-то вызвал скорую. Последнее, что он помнил перед тем, как погрузиться в беспамятство, — это перекошенные лица соседей. И в них не было ни капли беспокойства. Лишь раздражение и брезгливость.       Больница была белым стерильным кошмаром. Капельницы, врачи с укоризненными взглядами, принудительное питание, которое его тело отторгало. Его выписали через неделю с диагнозом «истощение» и парой листовок о правильном питании. Он стоял на пороге больницы с пакетом вещей и понимал, что возвращаться туда, в комнату к тем, кто считал его «жирным раскорякой», он не может. У него просто не было сил снова слышать их шутки, видеть их взгляды.       Он не знал, куда идти. Родители были далеко, и он не мог признаться им в своём позоре. Денег на съёмное жильё не было.       Чимин не пошёл. Он поплёлся, почти не чувствуя ног, в сторону кампуса. Он не планировал падать. Он просто шёл, а мир вокруг плыл и расплывался. Его ноги сами подкосились. Он не кричал, не звал. Он просто рухнул вперёд, в последнем отчаянном порыве доверив свою жизнь тишине и случайности.       И тишина в лице Юнги его поймала.       Когда он очнулся в той аскетичной, но такой спокойной комнате, и увидел, что Юнги не прогоняет его, не читает нотаций, а просто молча приносит воду, Чимин понял — он больше никуда не пойдёт. Он нашёл своё убежище. Пусть хрупкое, пусть странное, но единственное место, где его не считали уродцем. Где его монстрам не было места.