Стратагема Невинности

Годы в «нехорошей квартире», что сменялась ежегодно, текли странно: дни спрессовывались в часы, а секунды растягивались в вечность. Свита хоть и не приняла мальца, но смирилась, потому что выбора у них не было, а потом... Даже притерлись, стали мягче. В пять лет Фагот был маленьким ураганом в клетчатых штанишках, что не сочетались с его клетчатым пиджаком. Прям как у прошлого, взрослого Фагота, что до сих пор тенился где-то внутри него, временами проклевываясь какой-то серьёзностью, что слетала с детских уст. Ему нравилось гонять Бегемота по квартире и ябедничать на него, потому что тот постоянно съедал все его запасы сладостей, которые прятал специально, чтобы кот их не сожрал. Любил воровать у Геллы из-под носа только-только испеченные печеньки и стаскивать у Азазелло клинки с ножами, прятать их и потом с наслаждением наблюдать за тем, как грозный демон в злости, метается по комнатам в поисках своих священных орудий. Но особенно он обожал виснуть на Воланде, как летучая мышь на своде пещеры. Фагот, как всегда, увязавшись за дьяволом, носился по библиотеке, взбираясь на стеллажи с грацией юной обезьянки. Воланд, делая вид, что погружён в древний фолиант, краем глаза следил за каждым движением мальчишки. Внезапно тот сорвался с полки, и дьявол, вопреки всем законам физики, оказался под ним, поймав на руки. — Пап, а ангелы правда глупые? — Фагот уткнулся носом в его рубаху, оставляя на ткани след от сладкой слюны. — Бегемот сказал, что они даже в прятки играть не умеют. И… — он сморщился, пытаясь вспомнить, — что они «хуже крыс в канализации, тупые как пробки»! Воланд едва сдержал гримасу. Вопрос, невинный на первый взгляд, вонзился в него как лезвие. Ангелы. Он думал, они хотели заполучить регента как инструмент — талантливые руки для своих замыслов. Но теперь, сжимая в руках тёплое тельце, он вдруг осознал: всё могло быть куда страшнее. Что если они стёрли его память не для кражи, а для подмены? Встроили в детский разум яд, который взорвётся позже, коротый разорит, вытровит весь ад изнутри, как чума? — Па-ап, ты завис. — Фагот, не получив ответа, вновь заполз на стеллаж, но прыгнул уже намеренно на дьявола, обхватывая его руками и ногами за тело. Воланд замер. Мальчишка прильнул к нему, как котёнок, а его собственное сердце билось так, будто пыталось вырваться из клетки рёбер. Они могли всё исказить. Стереть нашу историю. Подменить её ложью… — Ты пахнешь грозой, — пробормотал Фагот, внезапно прижав ладони к его щекам. — Ты опять злишься. — Вот здесь, — мальчишка ткнул пальцем в межбровье, — Не надо, не хмурься. Он чувствовал, как сердце Фагота (демона ли? ребёнка ли?) стучит в унисон с его собственным — странный ритм, словно два метронома, пытающихся синхронизироваться. А если они рассчитывали на то, что он не узнает в мальчишке своего рыцаря и безжалостно сотрет этого белобрысого оборванца с лица земли? Это бы подорвало дурацкий баланс. О как подорвало бы, мало того, это бы еще пошатнуло и самого дьявола, он бы ослаб, они бы воспользовались этим и... Глупые ангелы не понимают, что без теней их свет ослепит всех, погрузив в вечную тьму. Главные клоуны без конкретного сценария шоу, где действуя во благо своей добродетели, уничтожат все и себя же в том числе. — Иди, поиграй, — Воланд отцепил мальчишку от себя и поставил на ноги, Фагот надул губы, но противиться не стал. Сухой голос дьявола не дал этого сделать. Малец тонко различал оттенки его голоса и не лез, когда князь был не в духе. — Мне надо поработать. *** Воланд сидел в кресле, наблюдая, как Фагот строит башню из костей дракона — украл у Бегемота, пока тот не видел. Мальчишка смеялся, когда конструкция разрушалась, и кости гремели, словно проклятые колокола. Но дьявол не слышал этого звона. Его мысли точили, как черви, прогрызающие яблоко изнутри. Что, если каждое его “папа” — ловушка? Если за этой невинностью скрывается клинок, который однажды вонзится в спину? — Пап, смотри! — Фагот вскочил, держа в руке череп с треснувшей глазницей. — Он похож на Бегемота, когда тот объелся селёдки! Воланд механически кивнул, но его пальцы впились в подлокотники. Он представлял, как ангелы вшивали в детский разум зерно сомнения: “Твой отец — чудовище. Убей его — станешь свободным”. А Фагот, повзрослев, взял бы его же кинжал со стола и… — Папа, ты опять в облаках? — Мальчишка забрался к нему на колени, прижав холодный череп к его щеке. Его дыхание пахло малиной и серой — странная смесь, как сам Фагот: демон, запертый в ребёнке. Воланд резко отстранился, но мальчик уже обвил его шею руками. Но дьявол не слышал. Он смотрел перед собой, игнорируя мельтешания мальчишки на ногах. А если это не ангелы? Если он сам себя заточил в этом теле, предвидя, что его используют как оружие против меня? Мысль обожгла, как откровение. Фагот всегда был слишком умен, слишком предан. Он мог пожертвовать своей памятью, свободой, лишь бы не стать марионеткой в чужих руках. — Но тогда зачем… этот театр? — Воланд провёл рукой по лицу, стирая воображаемую кровь. — Почему не предупредил? — О чем ты, пап? — Прошептал Фагот, и его дыхание, сладкое от украденных у Бегемота конфет, обожгло губы Воланда. Мальчишка прижался щекой к виску дьявола, крепко обняв руками его за голову. Воланд замер. На мочке его правого уха заныл старый шрам — крошечный полумесяц от детских зубов. “Папа не чувствует боли!” — хихикал тогда Бегемот, а Фагот, повиснув на его плече, впился в плоть с упорством щенка. Князь не залечил отметину. Оставил. — Ты пахнешь страхом, — вдруг сказал мальчик, касаясь пальцем межбровной складки Воланда. — Как Бегемот, когда я прячу его колбасу. Дьявол резко вскинул голову. В глазах ребёнка мелькнула искра — слишком взрослая, слишком знакомая. Тень регента? Или зеркало его собственных сомнений? — Я тебя поцелую и ты перестанешь бояться. Воланд не успел отреагировать. Мягкие губы мальчишки вдруг прилипли к его рту — слюняво, неловко, с хрустом недоеденного леденца. Князь отпрянул, но мальчишка уже оторвался, оставив на его губах липкий след малинового сиропа. Рука дьявола непроизвольно дрогнула — он мог снести горы, но этот детский поцелуй парализовал сильнее священных цепей. — Что ты... — Гелла сказала, что поцелуи это печати. — Улыбаясь проговорил мальчишка, слегка дергаясь на ногах Воланда. — Так что, я запечатал на твоих губах улыбку. Улыбнись, пап. — Настаивал Фагот, тыча пальцем в его каменное лицо. — Печать работает только если ты улыбнёшься! Князь ощутил, как уголки гудящих губ предательски подрагивают. Это было хуже, чем падение с небес — расплавленный свинец стыда заливал горло. Он схватил мальчишку за подмышки, отрывая от себя, но тот вцепился в прядь его волос, как в спасительную верёвку. — Ты… — голос Воланда прозвучал хрипло, будто сквозь пепел. — Ты не понимаешь, что делаешь. — Понимаю! — Фагот упрямо надул щёки, повторяя жест, который когда-то использовал взрослый регент во время споров. — Гелла сказала, поцелуи защищают от плохих мыслей А ты всё время хмурый, значит, плохие мысли тебя мучают! Воланд застыл. Слова мальчишки, его детская, искренняя логика, обожгли сильнее любого адского пламени. «Поцелуи защищают от плохих мыслей». Он, князь тьмы, вечный источник этих самых «плохих мыслей», теперь получал отпор в виде липкого малинового поцелуя. Он всё ещё держал Фагота на весу, а тот болтал ногами в воздухе, совершенно не чувствуя нависшей бури внутри дьявола. — Гелла много чего говорит, — наконец выдавил Воланд, опуская мальчика на пол, но тот немедленно обвился вокруг его ноги, как плющ. — Не всё стоит принимать за истину. — Но она хорошая! — Возразил Фагот, уткнувшись щекой в колено. — И печенье печёт лучше всех. А ещё она сказала, что ты… что ты скучаешь по тому, большому, мне. Правда? Ледяная игла пронзила Воланда. Он посмотрел вниз, на взъерошенную макушку, и его рука сама потянулась погладить эти мягкие волосы. Скучал ли он? Да. По язвительным шуткам, по точности движений, по молчаливому пониманию, которое не требовало слов. По тому, кто стоял рядом с ним не из страха или долга, а по… Он не решался назвать это чувство даже в мыслях. — Ты — это и есть ты, — уклончиво произнёс Воланд. — Просто… в другой упаковке. — Как конфета? — Поднял на него сияющие глаза Фагот. — Сначала фантик красивый, а потом он смялся, но внутри всё равно вкусно? Воланд едва сдержал хриплый смешок. Грубая, детская метафора была до жути точна. Его Фагот всегда был мастером на странные сравнения. — Что-то вроде того, — согласился он. — Иди, дострой свою башню. А потом займёмся уроками. Фагот скривился, но послушно отполз. Уроки были его не самым нелюбимым занятием. Воланд заново обучал его всему — от древних языков до искусства управлять тенями. И каждый раз, глядя, как маленькие пальцы с трудом удерживают перо или выводят руны, князь ловил себя на мысли, что это похоже на пытку. Он лепил из ребёнка того, кого знал, и боялся, что в процессе сломает его окончательно. --- Занятие проходило в библиотеке. Фагот, свесив голову набок, с невероятным усилием выводил сложный символ на пергаменте. Язык торчал у него изо рта от усердия. — Не так, — мягко поправил Воланд, взяв его руку в свою. Кожа мальчика была тёплой и потной от напряжения. — Здесь линия должна быть твёрже. Ты не рисуешь, ты приказываешь. — Я пытаюсь приказать, но она не слушается, — проворчал Фагот, отчего Воланд едва не улыбнулся. Тон, капризный и усталый, был до боли знаком. — Всё приходит с практикой. Ты же помнишь, как учился ходить? Падал, вставал и снова шёл. Фагот задумался, отложив перо. Он не помнил, кто учил его ходить. Самое первое воспоминание в голове — то как он кубарем выкатился из своей комнаты и пытался найти Воланда. — А ты меня учил ходить? Вопрос почему-то застал врасплох. — Нет. — Жаль, — мальчик вздохнул. — Наверно, было смешно. Я бы всё время хватался за тебя. Воланд представил это на секунду: маленький, неуклюжий Фагот, цепляющийся за его мантию, делающий первые шаги по адскому базальту. И в груди снова заныло то самое место. — Ты и сейчас за меня цепляешься достаточно, — парировал он, стараясь, чтобы голос звучал сухо. Фагот проигнорировал это замечание. Он смотрел на Воланда с внезапной серьёзностью, которая не по возрасту легла на его черты. — А когда я вырасту и всё вспомню… я буду другим? Совсем другим? Не таким, как сейчас? Вот он. Главный страх, высказанный детским голоском. Воланд отвёл взгляд. — Ты будешь собой… Просто больше вспомнишь. — А ты… — Мальчик повернулся и уткнулся носом в его руку. — Ты останешься со мной? Сердце Воланда сжалось. Он боялся. Боялся, что, проснувшись, его рыцарь, его язвительный, ироничный, бесконечно преданный регент, оглядится вокруг и не увидит ничего, кроме дьявола, который воспользовался его беспомощностью. Что та тихая, глубокая, ни разу не высказанная связь, что была между ними веками, рассыплется в прах. Что мальчишеская любовь, которую Фагот так щедро и бесстыдно изливал на него, забудется как глупый сон. — Я всегда буду рядом, — сказал Воланд, и голос его звучал чужим, приглушённым. — Но чтобы никто не мог оспорить это право… чтобы твоё место рядом со мной было нерушимым… я... Я тебя короную. Фагот нахмурился, его брови поползли к переносице. — Коро… что? — Он не понял слово. — Зачем? — Чтобы боялись, — просто ответил Воланд, глядя в темноту за окном. — Чтобы все, кто посмотрит на тебя, поняли, что тронуть тебя — значит подписать себе смертный приговор. Что ты под моей защитой. Навеки. Мальчик переваривал эту информацию. Его лицо выражало крайнюю степень концентрации. — А ты… — Он заколебался. — Ты тоже будешь бояться? Вопрос повис в воздухе. Откровенный, пронзительный, как кинжал. Будет ли он бояться того, кого сам возведёт на трон? Будет ли бояться того, в ком проснётся могущественный демон, помнящий каждую минуту этой унизительной, слюнявой, выжигающей душу близости? Будет ли бояться силы, которую он сам ему дарует? — Да, — выдохнул он, и это признание обожгло горло, как раскалённый уголь. Он будет бояться больше всех. Признание вырвалось против его воли. Оно было горьким и постыдным. Но это была правда. Тогда Фагот резко вскочил на колени, схватил его лицо своими маленькими руками и пристально посмотрел в глаза. Его детские черты вдруг показались невероятно серьёзными. — Нет, — твёрдо сказал он. — Я не хочу, чтобы ты боялся. Никогда. Я не хочу никакую корону. И он снова обнял его, прижавшись щекой к его груди, точно прислушиваясь к чему-то глубоко внутри. Воланд застыл, его руки повисли в воздухе. Этот ребёнок выжигал его изнутри. Каждым прикосновением, каждой наивной фразой он растапливал лёд вечности, обнажая ту самую рану, которую Воланд скрывал ото всех, даже от себя. Он любил того Фагота — молча, яростно, безнадёжно. А теперь этот мальчишка, не ведая того, вёл осаду последней цитадели его сердца, и защищаться не было никаких сил. Он медленно, почти с робостью, обнял мальчика, чувствуя, как тот безраздельно доверчиво прижимается к нему. Будущее висело на волоске, зыбкое и пугающее. Тревога за него, за их общую судьбу, смешивалась с чем-то новым, тёплым и беззаконным, что начисто выжигало всю его дьявольскую уверенность. Он не знал, что будет завтра. Не знал, что останется в памяти Фагота, когда пелена спадет. Знало только одно: этот мальчишка, прижавшийся к его груди, был его самой большой слабостью и самой страшной тайной. И за эту тайну ему предстояло заплатить такую цену, перед которой меркли все его прошлые падения.