Стратагема Невинности

Фагот вскарабкался на спинку кресла, свесив ножки в клетчатых носках. Его пальцы теребили шрам на мочке уха Воланда — тот самый, оставленный молочными зубами в порыве детской шалости. — Пап, а когда я стану большим-пребольшим, — мальчишка развел руки, чуть не свалив вазу с адскими орхидеями, — ты будешь со мной играть в салочки? Бегемот говорит, ты быстро бегаешь, но я быстрее! Воланд поймал вазу взглядом, заставив зависнуть в воздухе. Его пальцы сжали подлокотник, когда детские губы коснулись шрама. Фагот любил это делать, а Воланд, сколько бы его не отталкивал, не пригрожал превратить его в тыкву или пепел, все равно не мог оторвать от себя мальчишку, тот лишь заливисто смеялся и начинал докапываться с новой силой. — Ты уже играешь в салочки с моим рассудком, — пробормотал он, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Страх грыз его изнутри острее ангельских клинков. Каждую ночь он вскрывал сознание мальца, ища закладки, проклятые руны, семена предательства. Но находил лишь искренность, жгучую как серная яма. Это пугало больше всего — чистота, в которой можно утонуть. Фагот свесился со спинки кресла, наблюдая, как Бегемот, высунув язык, ковыряет когтем перо в чернильнице. На столе громоздились стопки приглашений — кроваво-красные конверты с печатью в виде скорпиона. Раньше эти буквы выводились изящным почерком регента, превращая каждое послание в произведение искусства. Теперь же когтистая лапа кота оставляла кляксы, похожие на следы пьяных мух. — Чтоб тебя в котлеты изжарили! — Рявкнул кот, швырнув испорченный лист в стену. — Это же работа Фагота! Пусть сам и корябает эти дурацкие виньетки! Фагот замер, услышав своё имя. Его пальцы вцепились в волосы Воланда. — Пап, а правда, я раньше писал красиво? — Он потянулся к стопке приглашений, где золотыми буквами сияло: «Бал Ста Королей». Воланд резко вскинул голову. Взгляд упал на корявые строчки Бегемота — пародию на изящные росчерки регента. Раньше Фагот превращал каждую букву в спектакль: «у» становилась петлёй для повешенного короля, «р» — кинжалом в спину предателя. Теперь же приглашения напоминали грязные пятна на снегу. — Ты создавал искусство, — выдохнул Воланд, сжимая руку мальчика. — Теперь это… обязанность. Он резко встал, схватив Фагота руками за ноги. Мальчишка засмеялся, обвив шею дьявола ногами и руками, пристроив подбородок на макушке князя. Так они и подошли к столу, где Бегемот, высунув язык, пытался подделать подпись регента. Фагот закопался носом в тёмных волосах Воланда на макушке, втягивая в себя их пепельный аромат, и наблюдал, как Бегемот, высунув язык от усердия, выводит когтем завитушки на пергаменте. Чернила из разбитой склянки растекались по столу, образуя причудливые узоры, напоминающие крики замурованных душ. — "Уважаемый грешник..." — бормотал кот, царапая пером пергамент. — "Приглашаем вас на... адскую тусовку с вечными муками и канапе из собственной печени..." — Он фыркнул, швырнув перо в стену. — Да кто так пишет?! Это же детсадовские каракули! Твой взрослый я, — он ткнул когтем в Фагота, — умел превратить приглашение в шедевр! Каждую букву оживлял, чтобы она грызла получателя за глаза! А я... я же кот! Мне мышей ловить, а не каллиграфией маяться! Мальчишка раскатисто засмеялся, как ни в чем ни бывало, держа князя за голову двумя руками, словно обнимал плюшевого мишку, а не дьявола, которого все боялись. Фагот свесился с плеча Воланда, наблюдая, как Бегемот тыкает когтем в пергамент, оставляя кляксы, похожие на засохшую кровь. Его детский нос сморщился — где-то в глубине подсознания щемило от сравнения с теми изящными завитками, что когда-то рождались под его собственными пальцами. — "Уважаемый грешник, вы приглашены..." — Бормотал Бегемот, ёрзая на табурете. — "…на бал... к чёрту на рога..." — Он швырнул второе перо, обрызгав стену чернилами. — Да кому нужна эта писанина! Мальчишка-то грамотный! Пусть сам корпит над своими дурацкими спектаклями! — Эй, меховая туша! — Фагот высунул язык Бегемоту, болтая ногами. — Твои кляксы похожи на лужу, где утонул глупый кот! Бегемот швырнул очередное перо, едва не попав Гелле в глаз. — А твой взрослый почерк был похож на паучьи ноги! И вообще, это твоя работа, сопляк! — Он ткнул когтем в приглашение, где буква «Р» расплылась в кровавое пятно. — Вот раньше ты... — Раньше, — Воланд перебил его, голосом, разрезавшим воздух как лезвие, — он превращал ад в театр. Его приглашения были первым актом пытки. Грешники смаковали их, дрожа от ужаса и предвкушения, не понимая, что уже попались на крючок. Теперь же... — Князь бросил взгляд на стопку корявых пергаментов. — Теперь это просто констатация факта. Жестоко, примитивно и скучно. Фагот замолчал, прижавшись щекой к его виску. Взрослый регент был для него сказочным персонажем — как рыцарь из книг, что Гелла иногда читала вслух. Но Воланд говорил о нём так, будто потерял часть себя. Мальчишка не понимал, почему от этих слов щемило в груди. — Папа, — тихо, почти шёпотом, спросил он, не отрывая взгляда от корявых строк. Его пальцы бессознательно сжали прядь волос Воланда. — А тот я… нравился тебе больше? Вопрос повис в воздухе, острый и недетский. Бегемот замер с поднятым когтем, Гелла затаила дыхание у портьеры. Тишина стала густой, как смола. Воланд замолчал. Он чувствовал, как маленькое сердечко учащённо бьётся у его виска. Он мог солгать. Сказать, что любит его любого. Но ложь была недостойна Князя Тьмы, даже в таком малом. Он искал правду, которая не ранила бы. — Тот ты, — наконец произнёс он, и голос его звучал приглушённо, — не висел на мне часами. Это была не похвала прошлому и не упрёк настоящему. Это был просто факт. Иной формы существования. Тот Фагот стоял рядом, на своей собственной вершине. Этот — нуждался в опоре. И в этой нужде была своя, выжигающая душу, сладость. Фагот что-то про себя пробормотал, прижимаясь щекой к его голове, будто проверяя истинность этих слов на ощупь. — Да кто так вообще пишет?! — внезапно взорвался Бегемот, отшвыривая очередной испорченный лист. Он скатился со стула и начал метаться по комнате, размахивая лапами. — Это же позор! Позор и срам! «Уважаемый грешник, вы приглашены…» Да он даже дочитать не сможет — уснёт от скуки! Раньше каждое приглашение было событием! Шедевром! В нём и лесть, и угроза, и намёк на все его самые постыдные грешки! Он получал его и уже начинал потеть! А это что? Это похоже на объявление о пропаже хвоста! И почему это я должен этим заниматься? — Кот яростно тыкал когтем в сторону Фагота. — Он же грамотный! Умеет писать! Пусть сам и корябает свои дурацкие спектакли! Это его работа! — Он не готов, — холодно отрезал Воланд, и его голос, как бич, отрезвил кота. — Его рука не вспомнила силу, а разум — искусство манипуляции. Ты лишь выводишь буквы, Бегемот. Он же вплетал в них душу. — Ну и прекрасно! — Проворчал кот, сгребая лапами разбросанные листы. — Пусть его душа отдыхает, а я тут надрываюсь! И с Маргаритой этой возиться… Азазелло там с ней договариваться, а я бы лучше… селёдочки бы съел… Гелла, молча наблюдавшая из угла, тихо вздохнула. Она ловко поймала падающую со стола чернильницу и поставила её на место. — Он прав, мессир, — осторожно начала она. — Бал через пять часов. Приглашения не готовы. Залы… вы их, конечно, готовите, но без рыцаря они выглядят просто как… места для пыток. Без его фантазии, без его театра… это будет просто кровавая бойня. Эффектно, да. Но… грубо. Как будто мы... Раньше Фагот был режиссёром этого ада. Он превращал наказание в изощрённый спектакль, где каждый грешник был и актёром, и зрителем собственного падения. Воланд наслаждался не просто муками — он наслаждался игрой, виртуозностью и язвительной элегантностью своего регента. Теперь же всё шло наперекосяк. Приглашения Бегемота были уродливы, залы, которые Воланд наполнял мощью, но не искусством, выглядели устрашающе, но прямолинейно. Даже с Маргаритой были проблемы — Азазелло умел угрожать и договариваться, но не умел подготовить её, не мог вдохнуть в неё ту странную смесь отчаяния и величия, которую умел создавать Фагот. Воланд смотрел на Бегемота, который с отвращением вытирал лапу об портьеру, на Геллу, бессильно опустившую руки, на Азазелло, что подпирал косяк и натирал свой кинжал. Он смотрел на мальчика, доверчиво прильнувшего к нему, в чьих глазах плавала лишь смутная тоска по чему-то незнакомому. И внезапно решение, зревшее в нём давно, оформилось с кристальной ясностью. — Всё это не имеет значения, — произнёс он, и его голос прозвучал так, что даже воздух застыл. — Сегодня я его короную. Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Бегемот застыл с открытой пастью, из которой выпал кусок колбасы (откуда он ее взял?). Гелла выронила кисточку для макияжа, и она с сухим треском покатилась по полу. — Мессир? — Прошептала вампирша, и в её голосе было неподдельное потрясение. — Вы… вы не могли бы повторить? Мне послышалось… — Ты не ослышалась, — холодно подтвердил Воланд. — Сегодня. В полночь. — Но… но это же пятилетний ребёнок! — Взвыл Бегемот, подпрыгивая на месте. — Короновать?! Его!? За что? За умение размазывать сопли по вашему халату? Или за мастерское уничтожение моих запасов колбасы? Это какой-то дурной сон! Короновать сопливого мальчишку, который висит на вас, как обезьяна на пальме?! Мессир, вы с ума сошли! Это же абсурд! Корону ему на что надевать? На погремушку?! — Он мой, — голос Воланда зазвенел, как лезвие. — Его место — рядом со мной. И это место должно быть неприкосновенно. Для всех. Навеки. Корона сделает это очевидным. — Но он ничего не помнит! Он не может исполнять обязанности! — Настаивала Гелла, её пальцы дрожали. — Какие почести? Какая корона? Он сломается под её тяжестью! Это… это как нарядить младенца в доспехи и бросить в битву! — Его обязанности буду исполнять я, — отрезал Воланд. — Пока он не сможет делать это сам. А корона — не почесть. Это защита. Знак. Предупреждение. Чтобы ни у кого — ни здесь, ни там, — не возникло и тени сомнения, что тронуть его — значит подписать себе вечную пытку. Фагот, слушавший этот разрыв с широко раскрытыми глазами, вдруг оживился. — А у меня... будет красивая одежда? Как у всех на балу? Воланд посмотрел на него, и тень чего-то отдалённо похожего на улыбку тронула его губы. — У тебя будет лучшая одежда. — Как у тебя? — Настаивал мальчик, его глаза загорелись. — Я хочу быть как ты! Воланд посмотрел на него, и в его глазах мелькнула та самая старая, язвительная искра, знакомая по прошлой жизни регента. Желание быть похожим, подражать... Это было так на него похоже. — Хорошо, — согласился он. — Будь по-твоему. — Мессир, умоляю, подумайте! — Не унимался Бегемот. — Ну как это будет выглядеть? Князь Тьмы и… его маленький принц в матчевой мантии? Да над нами же весь ад будет ржать! Ангелы с небес попадают! — Тогда мы дадим им новый повод для слёз, а не для смеха, — тихо, но с такой неумолимой жестокостью в голосе произнёс Воланд, что кот мгновенно притих и прижал уши. — Работай, Бегемот, чтобы через час бумажки были у адресатов. Он ушел, держа Фагота на руках. Мальчик обвился вокруг него, расспрашивая о ближайшем бале. А Воланд нёс мальчишку в свои покои, где уже ждала маленькая, но идеально точная копия его собственной короны, выкованная из звёздной пыли и ночного холода. И мантия, чёрная, как бездна, подбитая алым шёлком, того самого размера, чтобы она не волочилась по полу, а лишь гордо развивалась за плечами маленького принца Тьмы. Он смотрел на сияющие глаза мальчика и чувствовал, как трещина, проходящая через всю его вечность, становится всё глубже. Он короновал его не как наследника — у Тьмы не может быть наследников. Он короновал его как часть себя, как свою самую уязвимую и самую защищённую точку. Как память о том, кем он был, и как надежду на то, кем он может стать. И как вызов — всем, кто посмел покуситься на то, что принадлежало ему одному. — Он окончательно спятил, — прошипел кот, когда дверь за Воландом закрылась. — Короновать младенца. Что дальше? Пойдём с ним в песочницу замки строить? — Молчи, — резко оборвала его Гелла. Её лицо было бледным. — Ты не чувствуешь? Он не шутит. Он… он отгораживает его от всего мира. Стеной из страха и уважения. Чтобы даже мы не смели подступиться. — Но зачем? Он же и так его не выпускает из рук! — Потому что он боится, — прошептала Гелла, глядя в пустоту. — Боится больше, чем когда-либо боялся чего-либо. И эта корона… это не для мальчика. Это для него самого. Попытка заковать свой собственный страх в металл и сделать его законом. Бегемот недоумённо поморгал, но смолк. Даже он понял, что игра пошла по каким-то новым, совершенно непонятным ему правилам. В зале на несколько секунд воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием догорающих в камине поленьев. Затем Бегемот, сгорбившись, сполз со стула и плюхнулся на пол, как мешок с костями. — Ну вот, — прохрипел он, вытирая лапой чернильные усы. — Поздравляю нас всех. Официально. Теперь у нас во дворце не просто сопляк, а сопляк с короной. Идиллии конец, начинается цирк с конями. Я уже вижу, как он этой короной будет стучать, требуя шоколадок в три часа ночи. Азазелло, не глядя, швырнул в него испорченным пергаментом. Тот шлёпнулся рядом с кошачьей мордой. — Ты хоть раз мог промолчать? — Демон сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел в потолок с видом человека, подсчитывающего свои потери. — Твоё блеяние не помогает. — А что, по-твоему, поможет? — Огрызнулся кот. — Может, ты предложишь? Молча страдать, как Гелла? Или бегать по его поручениям, как послушный пёс? Гелла, стоявшая у окна и смотревшая в чёрное московское небо, обернулась. Её лицо было бледным и отрешённым. — Он назвал его «смертью» для них, — тихо произнесла она, словно не слыша их перепалки и вспоминая, как князь бормотал себе речь под нос, что тоже удивительно. — Смертью. Этого ребёнка, который вчера плакал, потому что у него сломалась игрушечная лошадка. — Игрушечная лошадка была костяной ногой Ламии, — мрачно буркнул Бегемот. — Я эту ногу десять лет искал! — Суть не в этом. — Гелла резко повернулась к ним. Её голос впервые за века прозвучал с надрывом. — Вы не понимаете? Он не просто привязался. Он... он легитимизировал его. Сделал частью иерархии. Теперь любой, кто тронет мальчика, бросит вызов не просто капризу Повелителя, а закону. Это уже не слабость. Это политика. Азазелло медленно перевёл на неё свой холодный взгляд. — Ты думаешь, они не знали, на что шли? — Его голос был плоским и безжизненным. — Это был расчёт. Посадить в самое сердце крепости не бомбу, а... цветок. Который своими корнями раскалывает камень фундамента изнутри. И мы наблюдаем, как трещина растёт. — Ой, да бросьте вы свою политику! — Бегемот с раздражением пнул лапой разбитую чернильницу. — Я о бытовом! Кто будет с ним возиться, когда он, простите, обкакается от страха перед своим первым грешником? Я? Ты? — Он ткнул лапой в Азазелло. — Он у тебя на плечо взгромоздится, как тот попугай у пирата, и будет командовать: «Азазелло, у этого банкира лицо кривое, сделай ему ровнее!» А ты что будешь делать? Азазелло на мгновение представил эту картину. Уголок его рта дёрнулся в едва заметной, сухой гримасе. — Сделаю лицо ровнее. По приказу... принца. — Вот именно! — Взвыл Бегемот. — Мы все превратимся в нянек! Я уже видел, как он сегодня утром пытался накормить меня кашей! Своими липкими ручонками! Это унизительно! — А мне, знаешь ли, нравится, как он ворует мои серьги, — неожиданно мягко сказала Гелла. Все посмотрели на неё. Она поймала их взгляды и пожала плечами. — Он не просто крадёт. Он потом приносит их обратно и пытается прицепить на место, на цыпочках, пока я делаю вид, что сплю. И шепчет: «Красивая Гелла, прости, я просто посмотреть хотел». В этом есть... какая-то невинность. Которой здесь не было никогда. Бегемот фыркнул, но уже без прежней злобы. — Невинность... Она у тебя скоро пройдёт, когда он начнёт требовать себе трон побольше и смотреть на нас свысока. — Он не будет... Это же Фагот... Наш Фагот... — Покачала головой Гелла. — Он смотрит на мессира так, как будто тот и есть весь его мир. А мы... мы просто живём в этом мире. И мне кажется, — она перевела взгляд на дверь, в которую ушёл Воланд, — что для нашего Повелителя это стало важнее всех балов, всех интриг и всех падших империй. И это... пугает больше всего. Кот, развалившись на груде пергаментов, как на троне из мусора, щурил жёлтый глаз в потолок. Его хвост нервно подёргивался, выбивая ритм похоронного марша по паркету. — Помнишь, как он подсунул мессиру живую жабу вместо чернильницы? — Внезапно прорычал кот, словно споря с самим собой. — А тот даже бровью не повёл. Просто сказал: “Твои шутки, Фагот, смертельно остроумны”. И продолжил диктовать указ о проклятии Карфагена. А жаба… — Кот фыркнул, выдувая из ноздрей чернильную пыль. — Жаба потом три дня квакала псалмы на латыни. Гелла, осторожно собирающая осколки разбитой чернильницы, замерла. Её пальцы сжали осколок так, что стекло впилось в кожу, оставляя кровавые росчерки. — Он умел находить ту грань, — прошептала она, глядя на алые капли на ладони. — Когда шутка не оскорбляла, а… восхищала. Помнишь бал в Лиссабоне? Когда он вышел в костюме Папы Римского и благословил всех грешников прямо у входа? Азазелло, чистивший кинжал обшлагом плаща, резко вскинул голову. Его голос прозвучал режуще-чётко, как удар стали о камень: — А мессир стоял за колонной. Скрестив руки. Смотрел. И… улыбался. По-настоящему. Не той ледяной усмешкой, что замораживает души. А так, будто… — Он замолчал, словно язык отказался произносить непривычное слово. — Будто обычный человек, — закончила за него Гелла, поднимая лицо. Её глаза блестели странным блеском — не вампирским холодом, а чем-то глубоко человеческим. Бегемот замер с открытой пастью, его хвост застыл в неестественном изгибе, будто кот внезапно превратился в чучело. Глаза, круглые как блюдца, метались между Геллой и Азазелло, будто ища подтверждения безумной догадке. — Подождите… Вы что, мне хотите сказать, что они… — Кот сделал паузу, его усы дёрнулись в нервном тике. — Что они того… Ну, ЭТО САМОЕ? — Он скривился, будто слово “любовь” обожгло бы ему язык кислотой. — Фагот и… и ОН? Да вы с ума сошли! Это же… это как смешать нефть с кровью ангела! Взрывная смесь! Ха-ха! Шутка удалась! Его смех прозвучал фальшиво и оборвался, когда он увидел их лица. Гелла смотрела на окно, где чёрные стёкла отражали её бледное лицо с двумя алыми точками зрачков. Азазелло методично вытирал клинок, но его пальцы сжимали ткань так, что костяшки побелели. — Помнишь, как он принёс ему звёздную пыль с края бездны? — Гелла провела пальцем по кровавой царапине на ладони, рисуя невидимые созвездия. — Сказал, что это “пепел сгоревших надежд глупцов”. А сам провозился три века, чтобы собрать щепотку… — А мессир рассыпал её у ног того идиота-поэта, — пробурчал Азазелло, — чтобы вдохновение того сожгло душу. Но сохранил крупицу… В хрустальной ампуле. Носил на шее. Бегемот фыркнул, подбирая с пола крошки от печенья (откуда у него печенье?): — Ну, допустим, подарки. Мы все дарим друг другу… э… отрубленные головы, ядовитых змей… — А помнишь дождь в Лондоне? — Перебила Гелла, её голос стал тише, будто боялся спугнуть воспоминание. — Когда Фагот накрыл его своим плащом? Сказал: “Ваша Светлость, вам ли мокнуть под дождём человеческих глупостей?” А сам стоял промокший до костей, смеялся… Кот замер, крошка застыла у самой пасти. Картина всплыла перед глазами: Фагот, дрожащий от холода, но не позволивший ни единой капле упасть на плечи Воланда. А Князь… Князь потом швырнул ему в лицо горсть адского пламени — “Чтобы просох, болван”. Но пламя было тёплым, как летний ветер, и не оставило ни ожога. — Они… — Бегемот сглотнул, его голос внезапно осип. — Они же никогда… Ни слова, ни взгляда… — Взглядов было достаточно, — Азазелло резко вонзил кинжал в стол. Лезвие завибрировало, разрезая тишину. — Когда он возвращался после стычек с серафимами. Мессир никогда не встречал его у порога. Но воздух в тронном зале густел ровно на три минуты раньше, чем появлялся Фагот. Гелла кивнула, обнимая себя за плечи: — А как он выводил его из приступов ярости? Никто не смел подойти, когда мессир крушил залы после встреч с архангелами. Но Фагот… Фагот входил с шуткой про небесный бюрократизм, подсовывал ему вино с серной кислотой вместо мёда… И через пять минут они уже спорили о постановке новой пытки для падших душ. Тишина повисла тяжёлым пологом. Даже потрескивание огня в камине звучало приглушённо. Бегемот медленно вытащил коготь из дерева, оставив глубокую царапину. — Так это и было… ЭТО? — Кот махнул лапой, будто отгоняя рой невидимых мух. — Все эти их дурацкие ритуалы? Подкалывания? Вечное “ваша светлось” сквозь стиснутые зубы? — Это был их язык, — прошептала Гелла. — Где слова заменялись подиумом для грешника в стиле барокко. Где забота пряталась за фразой: “Вы сегодня ужасно скучны, мессир, разрешите развлечь вас фарсом с распятым банкиром?” — Но они же никогда... — Кот начал и замолчал, неловко почёсывая за ухом. — Ну... Ты понимаешь. Ни слова, ни взгляда лишнего. Только эта их дурацкая игра... А теперь... — Он махнул лапой в сторону уже приоткрытой двери, где Фагот, сидя на полу, старательно привязывал бант из мантии Воланда к хвосту спящего дракончика-статуэтки. — Теперь он лезет к нему с объятиями, как щенок. А мессир... — Бегемот фыркнул, но в фырканье слышалась тревога. — Мессир тает, как снег в геенне. Вчера видел — сам поправлял ему носки! Носки, Карл! Гелла прикрыла глаза, вспоминая, как взрослый Фагот однажды, раненный после стычки с серафимами, прислонился лбом к плечу Воланда. Всего на секунду. Ровно настолько, чтобы дрожь в пальцах утихла. А Князь Тьмы, не меняя выражения лица, провёл рукой по его спине — жест, скрытый складками мантии, быстрый как удар молнии. — Раньше они говорили на языке тишины, — прошептала она. — А теперь... Теперь у мальчика нет слов. Только чувства. И Воланд не знает, куда от них деться. Азазелло вновь вонзил кинжал в стол. Дерево застонало, выпуская капли смолы, похожие на чёрные слёзы. — Слабость, — выдохнул он. — Он дал слабину. И враги почуют. Они всегда... — Ой, заткнись ты со своими врагами! — Бегемот швырнул в него кость от селёдки (было же печенье!?). — Ты вообще помнишь, как он, взрослый, после того проклятого ритуала три недели молчал? Ходил призраком, а Воланд как с цепи сорвался — десять королевств в пепел за день! А потом вдруг врывается к нему в опочивальню, хватает за шиворот... — Кот сделал паузу, его жёлтый глаз загорелся азартом. — И что? И вышвыривает в сад! А сам стоит, дышит как загнанный зверь, а в руке — та самая роза, что Фагот ему на день падения подарил. Шипы-то ладонь насквозь пробили! Гелла замерла. Она помнила тот день. Кровавые лепестки на чёрном мраморе. Воланд, стиснувший кулак так, что самоцветы на перстнях треснули. И Фагот, поднявший увядший цветок с земли — не с насмешкой, а с чем-то похожим на нежность. — Они всегда умели ранить друг друга, — сказала она, глядя на свои руки, где следы детских пальчиков ещё сохранили тепло. — Теперь же мальчик... Он не ранит. Он обнажает. И Воланд, как никогда, беззащитен перед этим. Азазелло тяжело поднялся. — Бойся не бойся, хочешь не хочешь, а приглашения сами себя не напишут. Или ты хочешь объяснять мессиру, почему грешники пришли без пригласительных? — Он бросил взгляд на Бегемота. — И перестань ныть. Если придётся нянчиться — будешь нянчиться. Или я лично превращу тебя в коврик для его комнаты. Кот что-то пробурчал себе под нос, но встал и поплёлся к столу, с отвращением разглядывая новую стопку пергамента. Цирк, может, и начинался, но выступать в нём приходилось всем. Даже тем, кто предпочитал роль зрителя.