School Days: Возрождение

Последние уроки того дня тянулись мучительно долго. В классе витало странное, гнетущее напряжение, источником которого были две девочки. История. Учитель монотонно бубнил о восстании декабристов, но мало кто его слушал. Соня сидела, как изваяние, уставившись в покрытое инеем окно. Её пальцы бесцельно водили по конспекту, оставляя на полях беспорядочные загогулины — то ли буквы, то ли символы. Казалось, она была не здесь, а в каком-то другом, параллельном мире, куда никто не имел доступа. Время от времени она вздрагивала от своего же внутреннего напряжения, и её взгляд на секунду фокусировался на доске, чтобы тут же снова стать стеклянным и пустым. Вера Соколкова, напротив, казалась необычайно сосредоточенной. Она аккуратно вела конспект, её почерк был чёток и идеален. Но тот, кто присмотрелся бы повнимательнее, заметил бы неестественную неподвижность её позы и странный, отрешенный блеск в глазах. Она не мигала, её взгляд был прикован к учителю с почти гипнотической интенсивностью. И на её губах играла лёгкая, едва уловимая улыбка, от которой становилось не по себе. Когда учитель задал ей вопрос, она ответила мгновенно, чётко и холодно, будто зачитывала текст с внутреннего телесуфлёра. Её ответ был безупречен, но лишён всяких эмоций. Литература. Обсуждали «Преступление и наказание». Говорили о муках совести Раскольникова. Соня впервые за день подняла глаза, и в них мелькнула такая бездонная, понимающая боль, что даже учительница замолчала на мгновение, смущённая. Но Соня так и не произнесла ни слова, лишь снова опустила голову. Вера же, когда её спросили о мотивах преступления, сказала ледяным, отточенным голосом: «Он был слаб. Он позволил сомнениям управлять собой. Чтобы добиться цели, нужно отбросить всё лишнее. Совесть — это роскошь для тех, кто не решился на великое». В классе повисла напряжённая тишина. Учительница смущённо поправила очки и поспешила перевести разговор на тему символики жёлтого цвета в романе. Между ними двумя будто натянутая невидимая нить — одна была живым воплощением тихой, съедающей изнутри боли, другая — холодной, расчетливой жестокости, прикрытой маской образцовой ученицы. Звонок с последнего урока прозвучал как освобождение. Ребята спешно стали собирать вещи, торопясь домой, в тепло и уют, подальше от тяжёлой атмосферы, что царила в школе. Миша, всегда неспешный и задумчивый, задержался. Он что-то искал в своём рюкзаке, глубоко задумавшись, его внимание привлекла странная трещина на потолке, и он на несколько мгновений полностью погрузился в её изучение, отключившись от реальности. Когда он наконец поднял голову, класс был уже пуст. Тишина была звенящей, нарушаемой лишь гулом системы отопления и мерным тиканьем часов на стене. Он вышел в пустой, освещённый лишь аварийными лампами коридор. Его шаги гулко отдавались от стен. Он направлялся к выходу, как вдруг из-за угла, из ниши с пожарным щитом, появилась Вера. Она стояла неподвижно, блокируя ему путь. На её лице не было ни улыбки, ни выражения — лишь абсолютная, леденящая пустота. — Вера? — удивлённо произнёс Миша, останавливаясь. — Что-то случилось? Она не ответила. Она просто сделала шаг вперёд. Её движение было неестественно плавным, почти скользящим. В её руке, ранее скрытой складками школьной юбки, вдруг блеснул стальной клинок — тот самый, ржавый и зазубренный. У Миши не было ни секунды на реакцию. Не было крика, не было попытки увернуться. Её рука взметнулась с нечеловеческой скоростью и силой. Удар был точным и молниеносным. Клинок с глухим, чавкающим звуком глубоко вошёл ему в живот. Миша издал короткий, прерывивый выдох, больше похожий на стон. Его глаза расширились от непонимания и шока. Он посмотрел на рукоятку ножа, торчавшую из его тела, словно не веря, что это происходит наяву. По тёмной ткани его школьной рубашки мгновенно расползлось алое, быстро темнеющее пятно. Он попытался что-то сказать, но из его рта только хлынула алая пена. Колени подкосились, и он рухнул на холодный кафельный пол, застыв в неестественной позе. Вера медленно наклонилась над его телом. Её дыхание было ровным, на её лице не дрогнул ни один мускул. Она приблизила свои губы к его уху, из которого уже струйкой текла кровь, и прошептала хриплым, чужим голосом слова на мёртвом языке, звучавшие как древнее проклятие: «Surge, o vexilla tenebrarum... Spiritus captivus, caro tua est mea... *Exsurgat ex umbris, et faciam voluntatem meam... *Aeternum servitium!» На последнем слове тело Миши вдруг затряслось в предсмертной агонии, которое тут же прекратилось. Его глаза, до этого закатившиеся под лоб, широко распахнулись. Но теперь это были не его глаза. Белки и радужки почернели, став угольными, бездонными пустотами, в центре которых горели два крошечных, ярко-алых, как капли свежей крови, зрачка. Они светились неземным, зловещим светом. Он лежал неподвижно, уставившись этим инфернальным взглядом в потолок. Потом он медленно, с сухим щелчком, словно давно не смазанный механизм, моргнул. И когда его веки снова поднялись, глаза были обычными. Карими, немного уставшими. Теми самыми глазами Миши. Но это была лишь идеальная, жуткая маскировка. Где-то в глубине, за этой человеческой оболочкой, тлели те самые угольные пустоты с кровавыми звёздами. Он поднялся. Движения его были чуть скованными, но быстрыми и точными. Он вытащил нож из своей плоти. Из раны не хлынула кровь — она лишь медленно сочилась, будто уже загустевая. Он посмотрел на Веру. В его взгляде не было ни боли, ни удивления, ни вопроса. Только пустое, безоговорочное ожидание приказа. Вера удовлетворённо кивнула, её губы наконец изогнулись в полноценную, безумную и торжествующую улыбку. — Идём, — тихо скомандовала она. — Нас ждёт работа. Надо подготовить сцену для следующих актов. Она развернулась и пошла по коридору. Миша, её новоиспечённый раб, безмолвно последовал за ней, оставляя на чистом полу тёмный, прерывистый кровавый след. Двое одержимых, хозяин и раб, растворились в вечерних сумерках, оставив за собой только тишину и запах свежей крови, медленно смешивающийся с запахом школьной химии и старого паркета(…продолжение следует…)