On the edge.

      Сегодня утром мой босс связался со мной и сказал, что даёт мне второй шанс, но при одном условии, что я буду приходить вовремя и постараюсь не вонять сигаретами.       Я работал юристом в суде, это была довольно престижная работа, но денег мне всё равно не хватало, так как мне урезали зарплату. По каким причинам и так понятно.       Я сказал, что согласен. Я не стал играть во все эти игры типа «я подумаю», как я сделал тогда, когда мне предложили стать супергероем. А согласился я, потому что мне, естественно, как и любому другому человеку, нужны деньги. Не то, чтобы у супергероев были проблемы с деньгами – даже наоборот, Джек сказал мне, что правительство снабжает Суперов финансовой поддержкой, или же этим занимаются различные организации, например как организация семьи Деверов.       Но я не хотел получать деньги за то, что я, по сути, должен делать бескорыстно. Чувство долга, справедливости – это то, что должно двигать тобой, когда ты встаешь на защиту слабых. А не звон монет.       Поэтому я и согласился вернуться в юриспруденцию, пусть даже и с довольно хорошей кляксой в моем личном деле, в виде моего прошлого увольнения.       В лице моих коллег я выглядел полным дураком. Меня это не смущало.       Джек тоже сказал, что я дурак, который цепляется за прошлое. Я сказал, что согласен с ним.       Я — смятение Саймона. Потому что я не знаю, как буду совмещать работу и супергеройство. Но я что-нибудь придумаю. Я целый день думал об этом, под вечер мне уже надоело думать.       Мы с Джеком ходим по улице, я по-прежнему курю, Джек по-прежнему заглядывается на проходящих мимо девушек. В моей сумке лежал не только мой супергеройский костюм, но и папка с моим личным делом. Видите ли, даже для того, чтобы быть супергероем нужны документы. Нужны бумажки, от которых зависит вся твоя жизнь, нужно хранить все это в базе данных, в правительственных архивах, – это всё не шуточки. Я снова шёлковый в этот штаб Суперов, потому что теперь я один из них.       Я затянулся, выпуская дым в утренний воздух, поправляя свои очки. Запах сигарет, казалось, въелся в мою одежду, в мою кожу, в мою душу. Я слишком много курил, а Джек слишком много говорил о женщинах.       Мой измученный мозг любит прокручивать все любовные похождения Джека, о которых он мне говорил. Я был словно маленьким карманом слушателям Джека, потому что болтал он много.       Мы остановились на пешеходном переходе, дожидаясь зелёного цвета. Я глядел на проезжающие машины, и думал о том, как же мне удастся совмещать жизнь юриста и супергероя. В голове крутились мысли о том, как я буду защищать слабых в суде, а потом, в свободное время, спасать мир от злодеев. Это казалось абсурдным, но в то же время захватывающим. Я представил абсурдную ситуацию, что в качестве Супера я посажу бандита за решётку, а в качестве адвоката, этот же самый бандит, наймёт меня. Это меня позабавило.       Джек, продолжая свой монолог о прелестях женского пола, заставил меня еще раз осознать, что у меня нет личной жизни. Я всегда это понимал, но сейчас это ощущалось особенно остро. Его бесконечные рассказы о свиданиях, флирте и разбитых сердцах подчеркивали мою собственную пустоту в этой сфере.       Джек рассказывает мне о женщинах, пока я сжимал сигарету между зубов.       Зеленый свет. Мы перешли дорогу, и я почувствовал, как тяжесть моей сумки с костюмом и папкой с документами давит на плечо. Это был вес моей новой двойной жизни. Жизни, где я должен быть одновременно образцом законопослушности и защитником справедливости. И где, судя по всему, мне придется научиться не только бороться с преступностью, но и, возможно, с собственными вредными привычками.       У Джека было много женщин.       — ... И вот она мне говорит, понимаешь, что я слишком… эгоистичен. А я ей: «Дорогая, это не эгоизм, это самодостаточность!» Ха! Она, конечно, не оценила. Но знаешь, что самое интересное? Через неделю она уже была с другим. И знаешь, кто этот другой? Тот самый тип, которого она постоянно отшивала. Вот тебе и самодостаточность, да?       Я неохотно киваю.       Его рассказы о женщинах были бесконечны.       Он знал их всех – от роковых красавиц до милых простушек, от тех, кто разбивал ему сердце, до тех, кого он сам оставлял в слезах. У Джека было много женщин. Очень много.       Я смотрел на него, на его уверенную походку, на то, как он ругает меня за курение, и думал: вот он, человек, который знает, как жить. Который умеет чувствовать, ошибаться, любить и терять. А я? Я умел только хандрить. И, кажется, теперь еще и притворяться.       — А вот другая, — продолжил Джек, не дожидаясь моей реакции, — она была просто огонь. Страстная, умная, с таким взглядом, что у меня колени подкашивались. Мы провели вместе три незабываемых дня. Три! И я думал, вот оно, то самое. А потом она просто исчезла. Ни звонка, ни сообщения. Просто растворилась. И знаешь, что я понял? Что иногда самые яркие звезды – самые далекие. И их свет доходит до тебя уже после того, как они погасли.       Я кивнул, хотя Джек, скорее всего, и не заметил. Моя сумка с костюмом и папкой с документами казалась все тяжелее. Вес моей новой жизни. Жизни, где я должен быть безупречен. Где нет места ошибкам, слабостям, а уж тем более – личной жизни.       Джек затрагивает тему секса. Мы оставляемся, чтобы пропустить машину. Я говорю, что никогда не занимался, сексом. Потому что мне это было неинтересно. Потому что мне было страшно.       Джек прищурился, его взгляд скользнул по мне, как будто он видел что-то, о чем я сам даже не подозревал.       — Никогда? — его голос был спокоен, но в нем явно сквозило любопытство, смешанное с легкой насмешкой. Мы стояли у края узкой улочки, пропуская мимо себя машину, которая с грохотом пронеслась мимо, как будто спешила унести с собой тяжесть нашего молчания. Мне кажется, он был не шибко удивлён.       — Никогда, — подтвердил я, чувствуя, как мои пальцы непроизвольно сжимают ручку сумки. Она казалась еще тяжелее теперь, как будто внутри нее скрывался не просто костюм и папка, а все мои сомнения, страхи и комплексы.       Джек сказал, что в их лиге супергероев полно девушек. Он подмигнул мне. Я ответил ему, что знаю это и без него. И я тоже ему подмигнул. Мне нравилось, когда мы дурачимся. Мне не нравилась тема секса.       — Блейзстоун там самая горячая. Буквально, — Джек бросил на меня быстрый взгляд, словно оценивая мою реакцию. — Она любит скакать на мужиках. На мне тоже побывала. Но она вредина. Штормицид скромная, Плазмоболт просто не в кайф, а Апогей на парней зубы точит. Психоволну я обхожу стороной – мне не нравится, что она читает мысли.       Я пытался его слушать, кивая в нужные моменты, но часть моего внимания была занята другим. Я уволил его слова, как ненужный багаж, сосредоточившись на его интонации, на том, как он подбирал слова, на едва заметном напряжении в его плечах.       — А Эластика? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более безразлично. Это было одно из немногих имен, которое я действительно запомнил среди всех этих ярких, зачастую кричащих личностей.       Я заметил, как Джек смутился. Его взгляд на мгновение потерял свою обычную игривость, сменившись чем-то более… задумчивым. Он отвел глаза, его щеки слегка порозовели. Это было именно то, что я хотел увидеть. Моя маленькая победа в этой словесной игре.       Он снова посмотрел на меня, и в его глазах я увидел что-то, что заставило мое сердце пропустить удар. Что-то, что было гораздо интереснее, чем любые сплетни о супергеройских романах. Что-то, что намекало на то, что мы оба знали гораздо больше, чем говорили. И это было именно то, что мне нравилось.       — Эластика… — пробормотал он, словно пробуя имя на вкус. — У неё есть мужчина.       И он ускорил шаг.

***

      Моя сумка упала с моих рук. Огромные ручища Мистера Исключительного прижимали мою голову к его крепкой грудной клетке, но это было не так удобно из-за моего шлема. Я чувствовал биение его сердца, мощное и ровное, как у машины. Я не думал, что он будет так рад видеть меня здесь. И я не думал, что он в принципе любитель проявлять подобные эмоции. Однако, мне казалось, что меня сейчас раздавят.       Я сдал свои документы, пообщался с мистером Дикером. Я теперь один из супергероев. Официально. И вот, стоя в объятиях Мистера Исключительного, я чувствовал себя одновременно и невероятно маленьким, и бесконечно сильным. Это было странное, но приятное ощущение. На самом деле я хотел зарыться в эти крепкие руки, уткнуться лицом в упругую грудь и зареветь, потому что меня давно никто не обнимал. Это было тепло и приятно.       Я вдруг понял, что именно он является мужчиной Эластики. Было несложно догадаться, учитывая как эта девушка стояла рядом с ним и звонко смеялась, ее гибкое тело слегка покачивалось в такт его движениям. Она выглядела так, словно только что сошла с обложки журнала, и ее взгляд, полный восхищения, был прикован к нему.       А Джек стоял сзади, сложив руки на груди. Его обычная жизнерадостная улыбка куда-то испарилась, сменившись легкой тенью. Он смотрел на Мистера Исключительного и Эластику, и в его глазах я увидел то самое, что заметил раньше. Не просто сплетни, а что-то более глубокое. Что-то, что заставляло его сердце биться чуть быстрее, когда он говорил о ней.       Я отстранился от Мистера Исключительного, чувствуя, как мои собственные щеки слегка порозовели. Я был теперь частью этого мира. Мира, где супергерои были не просто картинками из комиксов, а реальными людьми с реальными чувствами. И, кажется, я только что стал свидетелем начала чего-то нового. Или, возможно, конца чего-то старого. И это было куда интереснее, чем любое дело в суде.       — Поздравляю, — произнес Мистер Исключительный, его голос был глубоким и уверенным. — Ты сделал первый шаг к тому, чтобы стать настоящим героем.       Я кивнул, все еще не веря, что это происходит со мной. Я был одним из них. Я был супергероем. Но в этот момент, когда я смотрел на Эластику и Мистера Исключительного, я понимал, что это не просто титул. Это ответственность, это дружба, это чувства, которые связывают людей в этом мире.       — Спасибо, — ответил я, стараясь скрыть волнение в голосе. — Я не ожидал, что вы будете так рады меня видеть.       — Мы всегда рады новым лицам, — улыбнулся он, и в его глазах я увидел искренность. — Особенно таким, как ты.       Эластика подошла ближе, ее гибкое тело словно танцевало в воздухе. Она протянула руку и коснулась моего плеча.       — Ты не представляешь, как это здорово — быть супергероем! — сказала она, ее голос был мелодичным и ободряющим. — У нас много работы впереди!       Я почувствовал, как внутри меня закипает энергия. Мысли о том, что я теперь часть этой команды, наполняли меня радостью и волнением. Но в то же время я не мог не заметить, как Джек продолжал стоять в стороне, его взгляд был полон чего-то, что я не мог понять. Он смотрел то на Эластику, то на Исключительного, то на меня. В его глазах мелькали тени сомнения, может быть, даже обиды. Я понял, что в этом мире супергероев, помимо подвигов и спасения мира, существует и своя драма, свои сложные отношения. И я, кажется, только что оказался в самом центре этой драмы.       Мистер Исключительный, заметив мое замешательство, мягко отстранился.       — Не волнуйся, Газербеам, — сказал он, его голос стал чуть тише, но не менее уверенным. — Все это поначалу кажется немного… ошеломляющим. Но ты быстро привыкнешь. Мы все здесь прошли через это.       Он бросил быстрый взгляд на Джека, и в этом взгляде было что-то, что я не мог расшифровать. Может быть, понимание, может быть, предостережение.       — Джек, — обратился он к нему, — ты же помогаешь ему освоиться, верно?       Джек вздрогнул, словно вынырнув из своих мыслей. Он кивнул, но его улыбка все еще казалась натянутой. Дёрнул воротник рубашки лаймового цвета.       — Я этим только и занимаюсь, — ответил он, его голос звучал немного глухо. Он сделал вид, будто ему вдруг захотелось поправить свою причёску.       Ага, всё что он делает – так это бросает меня на растерзание здешним местным.       Но я не мог злиться на него. Я почувствовал, как мое сердце сжалось. Я раньше не задумывался относительно жизни супергероев, но теперь я понимал, что это не только про силу и подвиги. Это про людей, про их чувства, про их истории. И моя история только начиналась. И, судя по всему, она будет куда более захватывающей, чем я мог себе представить. Я посмотрел на Джека, и в его глазах увидел отражение своих собственных сомнений и надежд.       И самое печальное, что я прекрасно понимаю, почему Джек кажется таким неловким и раздражительным.       У Эластики есть мужчина. Я снова остался наедине с Джеком, так как у Исключительного и Эластики появилось срочное дело с Фреоном. Я знал, что меня, словно солдата, никто не отправит на поле боля сражаться со злом, потому что, во-первых, в городе пока что было мирно, а во-вторых в одиночку я бы всё равно никуда не пошёл. Поэтому я должен быть с Джеком. Он мне как наставник.       Я снова сжимаю лямки сумки, чувствуя, как пальцы впиваются в ткань. Честно говоря, я уже устал от этой вечной необходимости переодеваться. Каждый раз, когда я надеваю этот костюм, я чувствую себя кем-то другим, кем-то, кем я не являюсь на самом деле.       Я никогда не видел Джека таким нервным. Его обычно спокойное лицо было напряжено, а взгляд метался по комнате, словно он искал выход. Я не знал, что чувствовать к этому. Было ли это моим собственным страхом, отражающимся в нем, или он действительно был в опасности? Он смотрит на наручные часы, его пальцы барабанят по стеклу.       Я мог бы быть частью Джека. Эта мысль пульсирует в моей голове, как раненая птица.       — Мне пора идти, — каким-то уж слишком задумчивым и серьёзным тоном сказал он. В его голосе не было обычной теплоты, только холодная решимость.       Он снова бросает меня. Каждый раз, когда Гамма оставляет меня одного, мне кажется, что он оставляет меня навсегда. Будто я ему больше не нужен. Возможно, я действительно привязался. Эта мысль пронзила меня, как острый нож. Я никогда не думал, что могу испытывать такие чувства к кому-то, особенно к такому как Джек.       — Ты со мной не останешься? — я старался звучать не так жалко. Хотя мой голос дрогнул, выдавая мое истинное состояние. Мне было не по себе, когда я оставался здесь без Джека. Это место, это здание, эти люди – все они казались мне чужими. И я был здесь чужим.       Апогей и Фаланга уже успели внушить в меня это, их слова, как ядовитые стрелы, впивались в мою душу.       Джек осматривает меня, его взгляд скользит по моему лицу, словно пытаясь прочитать мои мысли. Но я знаю, что он не увидит там ничего, кроме страха и отчаяния.       — У меня назначена встреча, — Джек попытался выглядеть уверенным. У него это получилось. Его голос стал тверже, а плечи расправились. — Если хочешь, иди домой, — посмотрев на меня в последний раз, он развернулся и ушёл.       Джек бросает меня. Снова. В моей груди все еще ощущается трепет от объятий Исключительного, его тепло, его сила. Но теперь это тепло сменилось ледяным холодом одиночества. Я смотрю на дверь, за которой он исчез, и чувствую, как внутри меня что-то ломается. Я мог бы быть частью Джека, частью его мира, частью его жизни. Но он снова выбрал свой путь, оставив меня одного в этом чужом и враждебном мире. И я не знаю, смогу ли я когда-нибудь снова почувствовать себя целым.

***

      С меня сняли шлем и запихнули мне в сумку. Даже застегнули молнию, словно обмотали конское дерьмо бантиком. Мои глаза щурились от яркого света, слипались, я плохо вижу без очков, и без визоров шлема. Я проходил обряд посвящения. Чтобы стать настоящим Супером, каждый новенький обязательно должен получить по роже, чтобы работал лучше и своё место знал. Процесс довольно сомнительный, учитывая, что этот обряд будут проводить Апогей, которая и так уже успела измучить меня, но кто я такой, чтобы отказываться от кулака на своём лице? Я никто.       Лучше бы я пошёл домой. Без шлема я ощущаю себя ничтожным. Они видят меня как Саймона Джеймса Паладино. Юрист, адвокат, неудачник. Я не хочу этого.       Меня толкают вперед, к центру комнаты. Я спотыкаюсь, едва удерживая равновесие. Я чувствую на себе десятки взглядов, оценивающих, насмешливых, враждебных. Я вижу Гипершока, который хмурил брови. Я вижу Фалангу, что изредка кашлял в руку. Я вижу Блейзстоун, которая дерзко улыбаясь, разминая кулаки, словно в любой момент была готова напасть на меня следом. Я вижу Макробёрста, стоящего позади всех. Вижу Динопарня, вижу Громобоя, вижу Плазмоболт, я много кого вижу. Но я не вижу Джека.       «Обряд посвящения», – проносится в голове. Звучит как издевка.       Я слышу её голос, грубый и насмешливый. Она что-то говорит, но я не разбираю слов. В ушах звенит, в голове пульсирует. Я чувствую, как ко мне приближаются.       Внезапно в лицо прилетает ещё один удар. Уже не в нос, а в глаз. Боль пронзает все тело. Я падаю на пол, теряя ориентацию. Ударяюсь затылком. Из носа хлещет кровь, в глазах темнеет. Мне больно.       — Добро пожаловать в Лигу Суперов, ублюдина! — слышу я сквозь звон в ушах. Её голос резкий, злой, и насмешливый.       Я лежу на полу, чувствуя, как кровь течет по лицу. В этой комнате полно людей, но я один. Совершенно один. И в этот момент я понимаю, что Джек не смог добиться от меня того, чего он хотел. Силы и стойкости. Я слабак.       И меня бьёт женщина. Здесь действительно полно женщин, да, Джек?       — Макробёрста мы были больше! — заявила Блейзстоун, её конский хвост дёрнулся, когда она развела руками. Её голубой костюм кажется каким-то нежным и приятным, что не соответствует её характеру. Она действительно вредина. — Хотя он ещё ребёнок. Несправедливо!       Конечно несправедливо. И все эти ужения – это тоже не справедливо. Но я терпел. Я ощущал себя куском жалкого мяса.       Апогей сложила руки на поясе, показательно подходя ко мне, смотря на меня сверху вниз. Она показывает своё превосходство, пока я плююсь кровью.       — Макробёрст дольше продержался, — через плечо сказала она, после чего она вновь смотрит на меня. Я не вижу её глаза из-за шлема, зато её губы сердито поджаты. — Этот сразу сдался, — она треснула меня ногой в бок.       Я слышал смех, шёпот, и даже какие-то ободряющие слова, но они не доходили до меня. Я был в тумане, в котором не было места для надежды.       — Какая мерзость, — слышится чей-то голос из толпы, но я разобрал чей. Они были все одинаковые – злые и жестокие. — Только пол кровью пачкать, — я смог разобрать голос Гипершока. Недовольный и злой, хриплый. Видимо, он либо хотел увидеть что-то большее и крутое, либо ему просто тошно от этого мордобоя.       — А тебе что, жалко его? — голос Фаланги звучал намного лучше, чем с момента нашей последней встречи. Выздоровел, похоже.       — Он с Гамма Джеком дружит, — Апогей сказала это таким тоном, словно меня за это убить надо. В принципе, она только этого и добивается.       — А, ну если с Джеком, — недовольно произнёс Гипершок, закатил глаза и махнул рукой.       Я чувствовал, как мое тело дрожит от боли и унижения. Каждый удар, каждое слово, каждый взгляд – все это впивалось в меня, как острые осколки стекла. Я был сломлен. Не физически, нет. Я чувствовал, как ломается моя воля, как угасает последняя искра надежды.       Апогей наклонилась надо мной, её шлем отражал тусклый свет комнаты. Я видел только её губы, сжатые в тонкую линию.       — Тебе больно? — со злостью спрашивает она, сжав мою челюсть в руке.       Я не мог ответить. Только глухой стон вырвался из моих пересохших губ. Боль была невыносимой, но ещё хуже было осознание собственной ничтожности. Я был здесь, на полу, сломленный, униженный, и никто не мог мне помочь. Я был один. И это было самое страшное.       Я чувствовал, как её пальцы впиваются в мою кожу, но не мог отвести взгляд от её губ. Они были сжаты так сильно, что казалось, вот-вот треснут. С помощью своего зрения, я посмотрел в её глаза через визор шлема, в них я видел лишь холодную ярость.       — Отвечай, слабак! — её голос стал ещё более пронзительным. — Тебе больно? Или ты наслаждаешься этим?       Я попытался выдавить из себя хоть слово, но из горла вырвался лишь хрип. Кровь продолжала течь, застилая зрение, и я чувствовал, как мир вокруг меня медленно погружается в темноту.       — Он не отвечает, — прозвучал голос Блейзстоун, полный презрения. — Видимо, ему нравится.       — Или он просто слишком тупой, чтобы ответить, — добавила Апогей, её рука сжала мою челюсть ещё сильнее.       Я чувствовал, как мир вокруг меня начинает распадаться на куски. Каждый удар, каждое унижение, каждое насмешливое слово – всё это сливалось в единое целое, и я не знал, как с этим справиться. Я был в ловушке, и выхода не было. И мне стало тошно от самого себя. В детстве меня тоже часто били, я снова вернулся к этому. Мне противно.       Сдвинув брови к переносице, я собрал во рту кровь и слюни, после чего, вместо ответа, плюнул в лицо Апогей, специально целясь ей ближе ко рту. Мерзость, не так ли?       Я не мог сдержать улыбку, несмотря на боль. Это было нечто большее, чем просто ответ. Это было проявление моей воли, даже если она была на грани разрушения. Я не собирался позволять им сломать меня полностью.       — Сучара, — сказала она, и в её голосе звучала ненависть. Она встала на ноги, сделала шаг назад, а затем, собравшись с силами, ударила меня ногой в живот. Я издал глухой стон, но не сдался. Я не собирался показывать им свою слабость.       Толпа вокруг нас зашумела, кто-то начал смеяться, кто-то шептался. Я слышал, как Блейзстоун произнесла что-то вроде: «Ну что, вкусно, Апогей?!» — и смех раздался ещё громче.       Я чувствовал, как их насмешки проникают в меня, как острые иглы, но я не мог позволить им сломить меня.       — Я думаю, достаточно? — внезапно решил заговорить Динопарень. Голос у него спокойный, ровный, будто сейчас перед его глазами он видит что-то совершенно обычное, а не избиение человека. — А то он умрёт ещё. Нам этого не надо.       Апогей отступила, её лицо исказилось от злости. Она явно была недовольна тем, что её прервали.       — Ещё рано, — прошипела она.       — Мы герои, если ты забыла, — сухими голосом сказала Плазмоболт. — Мы не должны быть морды своим же коллегам.       Апогей была вынуждена отступить, но я видел, как она сверлит меня взглядом. Она не закончила. Это было ясно.       Динопарень подошел ко мне, его массивная фигура нависла надо мной. Он протянул руку, чтобы помочь мне подняться, я закашлялся, усаживаясь на холодный пол, слыша, как толпа начала медленно расходиться, оставляя меня наедине с болью, унижением и этим странным, извращенным чувством победы.       Мне было одиноко и больно. Когда все из этой комнаты ушли, я проверил свой нос на «сломаность». Вроде цел.       Динопарень, всё ещё стоявший рядом, помог мне подняться на ноги. Его прикосновение было неожиданно бережным.       — Сходи к Даунберсту, он поможет, — коротко бросил он, прежде чем тоже удалиться, оставив меня наедине с Макробёрстом и эхом уходящих шагов.       Макробёрст держался дольше меня.       — Нет никакого обряда, – его голос раздаётся эхом. — Просто им нравится унижать слабых.       Я поднял голову, встречаясь взглядом с ним. Его слова, сказанные с такой отстраненной точностью, были как холодный душ после горячей битвы. Он видел всё, как и я. Он видел не просто драку, а игру. Игру, в которой я, хоть и избитый, но несломленный, смог оставить свой след.       Потому что я не стал тем, кем они хотели меня увидеть – напуганным, жалким. Слабаком.       — Это я уже понял, — я снова выплюнул кровь, потирая разбитую губу. Мое сбитое дыхание пришло в норму, голова трещала.       И в эту больную голову пришла мысль, что Макробёрста тоже также били, даже учитывая тот факт, что он, как сказала Блейзстоун, ещё ребёнок.       Макробёрст продержался дольше меня. Меня избила женщина. Да, Джек, здесь полно женщин. И я рад, что Макробёрст меня больше не игнорирует.       Он наблюдал, как я ковыляю к двери, удерживая бок, где пульсировала боль. При этом я не забыл взять сумку, я не собирался оставлять здесь свои вещи. Глаза Макробёрста, холодные и расчетливые, словно сканировали каждый мой шаг. Он молчал, но его молчание говорило больше, чем слова. Я знал, что он видел всё — мою слабость, мою попытку сопротивления, мою неудачу. Но в его глазах не было жалости. Было что-то другое. Что-то, что заставляло меня чувствовать себя… замеченным.       — Я думал, ты вредина, — наконец проговорил он, его голос низкий, почти шепот, но он резал тишину.как нож. — Оказывается, ты хороший.       Я остановился, повернувшись к нему. Его лицо, которое было невозмутимым, теперь казалось слегка наивным. По-детски наивным. Он даже позволил себе слегка улыбнуться. Я не знаю, как реагировать на это.       — Спасибо, — выдавил я, хотя слова звучали как-то неуместно. Я не знал, что сказать. В голове всё ещё звенело от удара, а сердце колотилось в унисон с болью. Но в его глазах я увидел что-то, что заставило меня почувствовать себя лучше.       — Не за что, — ответил Макробёрст, его улыбка исчезла так же быстро, как и появилась. — Просто… Извини, хорошо? За тот случай… Помнишь? Просто… Я стесняюсь признавать, что я клаустрофоб, понимаешь? И ещё кое-что что… — он отвёл взгляд, не договорил.       — Забудь, — сказал я, махнув рукой. Он снова посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на благодарность.       — Даунберст, — напомнил он. — Он правда поможет. Я могу довести тебя до него.       Мои брови интенсивно нахмурились. Меня насторожило его резкое доброе отношение ко мне. Я не могу позволить обманывать себя.       — Зачем тебе это? — спросил я, стараясь скрыть недоверие в голосе. — Разве я могу тебе доверять?       Макробёрст, казалось, задумался. Его глаза, холодные и проницательные, теперь выглядели более человечными, как будто он искал ответ не только для меня, но и для себя. Я не хотел быть обманутым, я и так ощущал себя убитым. Однако, на мое удивление, Макробёрст ничего мне не ответил, он медленно подцепил большим пальцем маску на своем лице, что скрывает кожу вокруг глаз. Я и забыл, что сам нахожусь без шлема. Теперь было справедливо.       — Супером не запрещается знать друг друга без масок, но… — Макробёрст сжал свою маску в руках, пытаясь найти слова. — Но это всё равно показатель доверия. Понимаешь?       Он сжал маску сильнее. Я посмотрел на нее, потом на него. Его лицо, теперь полностью открытое, казалось моложе, чем я предполагал. В его глазах, лишенных привычной маскировки, читалась какая-то уязвимость. Я колебался. Доверие – это то, чего мне сейчас не хватало больше всего.

***

      Макробёрст сказал, что не зайдёт со мной в кабинет, так как там был ещё и Эверсер, а если он его увидит, то сразу же заставит припахать, а Макробёрст этого не хочет.       Насчёт кабинета я наверняка преувеличиваю. Смотря на эту маленькую дверь, что находилось под лестницей, я невольно подумал, что места в комнате не больше, чем в кладовке. Макробёрст сказал мне, что это не основной вход, он был сделан для посторонних. Эверсер прячется от микробов, а Даунберст просто застенчивый.       Я потянул ручку двери на себя, она открылась и я почувствовал запах каких-то химикатов, лекарств, йода. Я сморщил нос, заходя внутрь, держа сумку в одной руке. Здесь практически не было света, отчего мои глаза сузились, я и без этого плохо вижу, это пытка для моих побитых глаз. Кровь на моём лице уже успела высохнуть.       Однако в этих размытых кляксах я смог уловить очертания силуэта, стоящего ко мне спиной. Массивная мужчина фигура в супергеройском костюме и с плащом стояла спиной ко мне, этот человек держал две колбы в руках и смешивал какие-то разные вещества. Зеленая жидкость забурлила, когда в неё добавили красную.       — Макробёрст, — услышал я сосредоточенный голос. — Оставь еду на столе и ничего не трогай. Если хочешь, подмети полы, — он всё еще не смотрит на меня. Немного покрутил колбу в руке. — Только не забудь вытереть ноги.       Я чуть не выронил сумку, сглотнул. Это был не Даунберст, а Эверсер. Теперь понятно, почему Макробёрст не зашёл вместе со мной.       — Я не Макробёрст... — произнес я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно, хотя внутри меня все сжималось от страха.       Эверсер наконец повернулся ко мне, его глаза, скрытые под маской, изучали меня с явным удивлением. Он был высоким и мускулистым, его костюм плотно облегал тело, подчеркивая каждую мышцу. Я почувствовал, как его взгляд проникает в меня, словно он искал слабые места, чтобы нанести удар. Отложив одну из колб, он повернул настольную лампу на меня, яркий свет заставил мои глаза прищуриться. После он перестал на меня светить, развернулся и продолжил заниматься своими делами.       — Даунберст! Это к тебе. Не знаю кто, но выглядит побитым... — его голос затих, он взял пробирку со штатива, налил немного жидкости в колбу. С колбы поднялся пар. — Ну-ка, парень, подойди, — он развернулся ко мне.       Я неуклюже посмотрел по сторонам, словно пытаясь найти спасение. Он ждал, и я, подчиняясь его невысказанному приказу, медленно двинулся вперед, положив сумку на пол.       – О, нет-нет-нет, – хмуро сказал мужчина. Я замер на месте. — Сумки, верхнею одежду и другие не стерилизованные вещи – прошу за дверь.       Я медленно отступил назад, к двери. Его тон не оставлял места для споров.       – Простите, – пробормотал я, стараясь не смотреть ему в глаза. – Я... я не знал.       Я схватил сумку с пола и поспешно вытолкнул её за дверь, надеясь, что её никто не украдёт. Так же я взял из неё свои очки, потому что мои глаза уже устали щурится.       Я снова двинулся вперед, чувствуя себя как подопытный кролик. Воздух в кабинете был густым от запахов, и я старался дышать как можно меньше.       Эверсер взял чистую тряпку и протянул мне.       – Протри руки, – приказал он. – И лицо.       Я послушно взял тряпку. Она была прохладной и слегка влажной. Я осторожно протер лицо, стараясь не задеть раны. Затем протер руки, чувствуя, как грязь и кровь отступают с перчаток.       Эверсер дал мне колбу.       — Не вдыхай запах, если не хочешь, чтобы он прожёг тебе слизистую.       Я взял колбу, стараясь не сильно сжимать. Жидкость внутри была прозрачной, с легким зеленоватым оттенком. Я почувствовал легкое покалывание в кончиках пальцев, даже сквозь перчатки.       — Что это? — спросил я, мой голос звучал глухо от напряжения.       Эверсер, сосредоточено наклонив пробирку к моей колбе, ответил:       — Средство против микробов.       Он замолчал. Я стоял, держа в руке колбу с неизвестным веществом, чувствуя себя совершенно потерянным. Мои раны ныли, а запах химикатов щипал ноздри. Эверсер всё побаливал жидкость в колбу, в один момент, я думаю, произошла какая-то реакция, и образовался дым, а вместе с ними и маленький взрыв, если так можно сказать.       Однако я всё равно дёрнулся, – чихнул, – и выронил колбу из рук. Она упала на пол, разбилась, жидкость разлилась. Блять.       Сердце бешено колотилось в груди. Я смотрел на осколки колбы, расплывающиеся в размытом пятне на полу. Зеленоватая жидкость, казалось, дымилась, источая едкий запах.       – Ой, – вырвалось у меня, прежде чем я успел подумать.       Эверсер замер, его спина напряглась. Медленно, очень медленно, он поднял взгляд на меня. В его глазах читалось нескрываемое раздражение.       – Ты… – начал он, его голос был низким и угрожающим. – Ты что наделал?!       Я сглотнул, чувствуя, как по спине пробегает холодок.       – Я… я не хотел, – пробормотал я, чувствуя себя самым никчемным существом на планете. – Она просто… выскользнула.       Эверсер сделал шаг ко мне. Я невольно отступил назад. Он был огромным, возвышался надо мной, словно скала.       – Ты понимаешь, что ты натворил? – прорычал он, его голос звучал как гром. – Это не просто вода, это сложная формула, которая должна была защитить нас от самых опасных микробов! Ты уничтожил всю мою работу!       Я молчал, не зная, что мне делать. Что я мог сказать? Я был виноват. Я все испортил.       Внезапно, я услышал как дёрнулись шторы, и из другой комнаты сюда зашёл человек.       – Что тут происходит? – прозвучал взволнованный голос.       В дверном проёме стоял Даунберст. Он был тоже высоким, большим, с такой же массой, как у Эверсера, что закрывает голову и часть лица. Его костюм был тёмным, синим.       Эверсер глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться.       – Этот… – он указал на меня пальцем. – Этот парень разбил колбу!       Даунберст облегчённо выдохнул. Он посмотрел на меня с сочувствием, рассматривая мое лицо, его глаза наверняка бегают по моей разорванной губе, синяку под глазом, красному носу.       – Ты из-за этого его побил?       — Он уже пришёл сюда таким! — Эверсер скрипнул зубами, затем он развернулся и подошёл к столу. — Это по твоей части, — недобро сказал он, поставив пробирку на штатив.       Эверсер, казалось, был готов взорваться от гнева, но в голосе Даунберста звучала такая искренность, что даже он на мгновение замер, словно осмысливая ситуацию. Я почувствовал, как напряжение в воздухе немного ослабло, но это не избавило меня от чувства вины.       Даунберст шагнул ближе, его взгляд был проницательным, но не осуждающим. Он посмотрел на осколки колбы, затем на меня, и я почувствовал, как его внимание словно проникает в самую суть моих переживаний.       – Как ты себя чувствуешь? – спросил он, и в его голосе звучала искренность, которая заставила меня немного расслабиться.       – Я… я в порядке, – соврал я, хотя на самом деле чувствовал себя ужасно.       Мои раны всё ещё болели, а страх перед Эверсером не покидал меня.       Мужчина оценивающе осмотрел меня, его взгляд задержался на моих синяках. Затем он взял меня за локоть, и я почувствовал тепло его руки сквозь ткань моей рубашки. Он потащил меня в угол комнаты, где стоял высокий, темный шкаф. Он потянулся к веревке, свисающей с потолка, и дернул её. В углу загорелся тусклый, желтоватый свет, освещая пыльные полки, какие-то старые ящики, и раковину с зеркалом.       – Ты новенький, да? Я тебя раньше не видел, – произнес он, и в его голосе звучала уверенность, которая заставила меня почувствовать себя немного лучше, он снял с себя перчатки, вымол руки с мылом. — Сними очки, — сказал он, попутно высушивая руки об полотенце.       Я снял очки, не успел ничего сказать, как он уже начал осматривать мои повреждения. Его руки были уверенными и мягкими, и я почувствовал, как страх перед Эверсером постепенно уходит на второй план. Даунберст был не только высоким и крупным, но и заботливым.       – Что ж, это не так уж и плохо, – сказал он, осматривая мою разбитую губу. Его большой палец надавил мне на место разрыва на губе, а другой рукой он закрыл мне мой подбитый глаз.       — Что Вы делаете? — спросил я, шипя от легкой боли. Но мне не ответили.       Мужчина сосредоточенно смотрел на меня, а затем прикрыл глаза. Я чувствовал себя неловко, но эта неловкость резко сменилось удивлением, когда я ощутил покалывание на моей разбитой губе. Я чувствовал, как рана медленно затягивается, как синяк под глазом пульсировал, а переносица перестала болеть.       Мои пальцы ненароком сжали очки, я поморгал пару раз, стараясь не дышать, словно это могло помешать процессу.       Даунберст открыл глаза. Его взгляд был таким же проницательным, но теперь в нем читалось какое-то удовлетворение.       – Готово, – сказал он, отстраняясь. – Постарайся беречь себя.       Я осторожно потрогал губу. Никакой боли. Посмотрел в зеркало, надев очки. Ни синяка, ни разбитой губы. Только немного покрасневшая кожа.       – Потрясающе, – прошептал я, пораженный. — Невероятно полезная сила, не так ли? — я посмотрел на него, впервые за долгое время искренне улыбаясь.       Даунберст улыбнулся в ответ, и в его глазах заиграли искорки одобрения.       – Да, это действительно полезно, – сказал он, потирая руки, когда снова надел перчатки. — Но, как я уже сказал, береги себя.       Я продолжал смотреть на себя в зеркало, оголяя зубы, по-дурацки улыбаясь. Я радовался, все еще не веря в то, что произошло. Мои раны исчезли, и я чувствовал себя гораздо лучше. Но в голове все еще крутились мысли о том, что я натворил. Однако никто не спешил тыкать шваброй мне в лицо.       — Мне всё равно уже нечего терять, — слова вылетели из моего рта совершенно случайно, однако я не обратил на это внимание. Я перестал улыбаться, когда в отражении Даунберст я увидел его мрачное лицо. Я повернулся к нему, не понимая, в чем дело.       Его улыбка исчезла, сменившись тенью, которая, казалось, окутала его. В его глазах я увидел что-то, что заставило меня замереть. Что-то, что говорило о том, что моя фраза, сказанная так легкомысленно, затронула что-то глубоко внутри него. И это было совсем не то, чего я ожидал.       — У тебя ещё всё впереди, — он выдохнул, его слова казались такими невероятно тяжёлыми. — Загляни как-нибудь в клиническую больницу, посмотри на людей, больных раком, — он выждал паузу, убрал мою прядь волос мне за ухо. Я вздрогнул. — Вот им действительно уже нечего терять.       Я стоял перед ним, не в силах отвести взгляд. Его лицо, когда-то светившееся радостью, теперь темнее тучи, и я чувствовал, как холод пробирается в мою душу. Я не знал, что сказать. Слова, которые я произнес, казались мне пустыми и неуместными. Я хотел вернуть его улыбку.       — Слушай, парень… Постой здесь, я сейчас приду, — голос Даунберста стал более оживлённым, он развернулся и спрятался за шторкой, закрывающая проход между комнатами.       Я остался стоять на месте, не в силах сдвинуться с точки. В голове крутились мысли, как в бурном океане, и каждая из них била о стенки моего сознания, оставляя лишь смятение. Я не понимал, что произошло. Его слова, полные тяжести и боли, словно отрезали меня от реальности. Я чувствовал, как в груди сжимается что-то холодное и тяжелое. Я опять всё испортил. Мой взгляд ненароком упал на зеленый костюм Эверсерса, он стоял в дальнем углу комнаты и занимался своими делами, словно хотел не замечать меня.       Я сел на рядом стоящий стул, скрестил пальцы, и пытался осмыслить всё происходящее со мной за последнее время. Облегающий костюм давил на мои плечи.       Мое хорошее настроение быстро сменилось печалью, а после и душевной пустотой. Мне стало противно от себя. Мои ступни упёрлись в края стула, я уткнул лицо в колени, закрывая голову руками. Мне стало мерзко. Мерзко от самого себя, от этой ситуации, от этого ощущения беспомощности, которое, казалось, стало моим постоянным спутником. Я хотел зареветь, потому что я подумал о Джеке. Я хотел, чтобы он был рядом, чтобы он видел то, как я стараюсь, даже если я всё равно всё порчу.       У Эластики есть мужчина. Макробёрст продержался дольше меня. Я — униженный Саймон. Здесь действительно полно...       Мое вздрогнуло, когда я услышал скрип этой маленькой двери, через которую я зашёл сюда. Тогда я не поднял взгляд. Потому я подумал, что если отлеплю свою голову от своих коленей, то тут же заплачу.       — Эверсер, — это был женский, нежный голос. Довольно приятный нас слух. — Макробёрст ушёл. Поэтому ужин принесла я, — дверь вновь скрипнула – она закрыла её.       Я слышал, как столовые приборы стукались об бортики подноса, об сами тарелки. Я прислушался к каждому шороху, будто в этом был какой-то смысл.       Тишина повисла в воздухе, густая и осязаемая, нарушаемая лишь тихим звоном посуды. Я всё ещё не поднимал головы, но чувствовал, как её присутствие заполняет пространство. Она не настаивала, не пыталась привлечь моё внимание. Просто была здесь, рядом, с этим подносом, который, казалось, был единственным якорем в моём тонущем мире.       Наконец, я услышал тихий шорох – она поставила поднос на небольшой столик рядом со мной. Я всё ещё не двигался, но чувствовал, как её взгляд скользит по моей сгорбленной фигуре. Было в этом взгляде что-то такое… понимающее. Не жалость, нет. Скорее, тихое сочувствие, которое не требовало слов.       — Оставь его, Штормицид, — голос Эверсерса нарушил тишину. Он был не злой, а скорее уставший. — Этот маньяк уничтожил мою трёхдневную работу.       Штормицид. Я её знаю. Я все еще не поднимал головы, но чувствовал, как она стоит рядом. Не уходит. Не давит. Просто ждет. Ее присутствие было ненавязчивым, а скорее успокаивающим, как тихий шепот ветра перед грозой.       — Ты тот парень, которого сегодня избили, да? — прошептала она, её голос был нежным и едва слышным. — Ох, они слишком много себе позволяют! — эта фраза прозвучала уже более уверенно.       Я медленно поднял голову. Глаза были красными и опухшими, но я старался смотреть прямо, не отводя взгляд. Штормицид стояла передо мной, ее лицо выражало искреннее сочувствие. Она была красивой, с мягкими чертами лица и добрыми глазами. В ее взгляде не было ни осуждения, ни презрения, только понимание. Честно говоря, её супергеройский костюм мне всегда казался таким… Нежным? Постельные бело-голубые тона, такая же голубая маска, прикрывающая область вокруг глаз. Она кажется хрупкой, при этом всё равно борется со злом.       Да, здесь действительно полно женщин.

***

      Клиническая больница пахнет… Больницей. Я сидел на скамейке, тупо глядел вдаль и жевал валерьяновый корень, который, по словам Даунберста, помогает от стресса и бессонницы. Ему не понравились мои мешки под глазами и он принёс мне валерьяновый корень. Что ж, он попал с этим в точку – я действительно плохо сплю. Сумку я свою не забыл, забрал, вот только в ней отсутствовали мои кофейные конфеты. Суки.       На болеющих раком я как-то не особо хотел смотреть, потому что меня б всё равно не пустили бы ни в одну палату. Так что я нашёл другое занятие – оно такое же печальное, как и люди, которым уже нечего терять, которые каждый день борются за свою жизнь, чьи сердцебиения зависят от химиотерапии и различных лекарств.       Это был клуб. Клуб под названием «Белая Лилия». Белая Лилия – это символ невинности. И эти самые люди, эту самую невинность, как раз таки и потеряли.       Я наблюдал за людьми, которые приходили и уходили. Некоторые были бледны и измождены, другие, наоборот, казались полными жизни, но их глаза всё равно отображали печаль. Я видел, как они общались, плакали, обнимались. Я видел, как они боролись. И в этой борьбе, в этой хрупкой надежде, я находил какое-то странное утешение. А мне нужно было утешение, я уже давно не ходил к своему психиатру.       Я жевал валерьянку, чувствуя, как её горький вкус смешивается с привкусом отчаяния. Я был здесь, в этом месте, где жизнь людей не висят на волоске, где им нет необходимости пичкать себя химией, чтобы дожить до завтра; они не прикованы к кровати, у них есть руки, у них есть ноги, есть зрение, слух, голос. Они не умирали. Потому что они были мертвы изнутри. У них отобрали невинность. Я видел здесь и взрослых, и детей, и женщин и мужчин. И я чувствовал себя таким же потерянным, таким же беспомощным, но, всё же, глядя на этих людей, я понимал, что жизнь моя жизнь не такая уж и плохая. И мне стало стыдно от того, что я нахожусь здесь. Обманщик. Мне здесь не место. На самом деле, я даже рад этому. Но я всё равно чувствую себя отвратительно.       Их молодые тела совратили. Моё тело было пропитано сигаретным дымом, но оно всё ещё было невинным. Я хотел начать беседовать с этими людьми, я хотел обнимать их, я хотел плакать вместе с ними, разделять их трагедию, просто показать им, что мне не всё равно. Но я не мог. Потому что я не должен находиться здесь.       Потому что я вижу знакомое лицо.       Он положил свои локти на плечи какой-то девушки – по локтю на каждое плечо, и рыдает ей в шею, вставая на цыпочки, потому что девушка была значительно выше его.       Девушка же, склонив голову вниз, обнимает его спину и, вероятнее всего, шепчет что-то на ухо. Что-то подбадривающею, я так думаю.       Стиль в одежде у Макробёрста практически такой же, как и его супергеройский костюм: коричневые штаны, зелёная кофта. Сапоги. Я не хотел на него смотреть. Я не хотел видеть этого человека здесь.       Я не желал думать, что он был здесь по назначению. Пожалуйста, просто нет. Нет.       Я не решался встать с места. Потому что я боялся, что он увидит меня. И узнает.       Я замер, словно пытаясь выглядеть элементом декора, вцепившись в валерьяновый корень так, что костяшки пальцев побелели. Каждый вдох казался мне слишком громким, каждый шорох одежды – предательским сигналом.       Макробёрст. Здесь. В этом клубе для тех, чья невинность была украдена. Это было… неправильно. Немыслимо.       Я хотел надеяться, что он обманщик.       Что с ними ничего и никогда не случалось. Что он симулянт, который просто хочет поплакать кому-нибудь в плечо. Но надежда таяла с каждым мгновением, пока я наблюдал за ним. Его плечи сотрясались от беззвучных рыданий. Это была ни игра, ни симуляция. Это была настоящая, глубокая скорбь. И это было невыносимо.       Девушка, к которой он прижимался, подняла голову. Ее лицо было бледным, но в глазах горел огонек сострадания. Она посмотрела в мою сторону, и на секунду наши взгляды встретились. В ее глазах я увидел не осуждение, а понимание. Понимание того, что здесь каждый несет свой крест. И, возможно, она видела во мне не обманщика, а такого же потерянного человека.       Но я не мог ответить на этот взгляд. Я отвернулся, снова уставившись в пустоту. Макробёрст продолжал плакать, а я продолжал жевать валерьянку, чувствуя, как горечь травы смешивается с горечью осознания. Осознания того, что мир не делится на черное и белое. Что даже герои могут быть сломлены. И что я, возможно, не так уж и сильно отличаюсь от тех, кого наблюдал.       Больница продолжала пахнуть больницей. И этот запах теперь казался мне запахом правды. Жестокой, неудобной, но правды. И я знал, что этот запах, как и осознание о том, что случилось с Макробёрстом, навсегда останется со мной.       Я хотел реветь. Мне было тошно. И валерьянку я больше не хотел жевать.       Я снял с себя очки, другой рукой прикрыл глаза и согнулся в спине, попутно я сжимаю корень между пальцами, словно сигарету. Было такое ощущение, словно вся комната погрузилась в холодный мрак, и только один слабый прожектор освещает мою сгорбленную фигуру. Я хотел, чтобы меня вышвырнули отсюда. Чтобы люди поняли, что я обманщик, что меня здесь не должно быть. Почему никто не предъявит мне, что я самозванец, что меня здесь не должно быть?       Хоть кто-нибудь. Пожалуйста. Из любви к Богу. Кто-то трогает мое плечо.       Я вздрогнул, словно от удара током. Медленно, с неимоверным усилием, я поднял голову. Передо мной стояла та самая девушка, с которой только что обнимался Макробёрст. Ее глаза, полные той же печали, что и у всех здесь, смотрели на меня с тихой мольбой.       — Ты тоже здесь, Газербеам? — прошептала она, и в ее голосе не было ни тени осуждения, только усталость и понимание. Макробёрста рядом не было, но это меня не успокаивало, потому что девушка назвала моё супергеройское имя.       Я запаниковал. Откуда она знает? Надев очки, я пытался хорошенько разглядеть её лицо, в глаза сразу бросилась родинка на щеке, волнистые рыжеватые волосы.       — Психоволна? — мой голос дрожал, выдавая мой страх, однако в нем звучала неуверенность.       Она улыбнулась мне. Я был прав. Нет… Она точно обманщица! Я вскочил с места, схватил её за плечо и потащил в дальний угол, оставив сумку на скамейке. Она не пыталась вырваться. Я посмотрел ей в глаза, тяжело вдыхая воздух.       — Ты симулянтка, да? — прошипел я сквозь зубы, сжимая её плечи, немного потёрся её. — Скажи, что ты симулянтка, скажи, что ты не такая, как они, слышишь меня?!       Девушка не вздрогнула от моего напора. Ее взгляд оставался спокойным, даже сочувствующим. Она не пыталась вырваться, не кричала, не звала на помощь. Просто смотрела на меня, как на раненого зверя.       — Я психолог, Газербеам, — тихо сказала она. — В обычной жизни.       Я сжал её плечи так, будто пытался выдавить правду из её тела. Пальцы впивались в кожу сквозь ткань, но она не моргнула. Только смотрела на меня своими большими, печальными глазами, словно я был проекцией её собственной боли.       — Ложь, — прошипел я, сжимая её сильнее. — Ты симулянтка. Скажи это. Скажи, что Макробёрст тоже симулянт. Вы ходите сюда и обманываете, что тоже пережили это, я прав? Я прав?! — голос сорвался, предательски задрожал.       Она медленно покачала головой, её пальцы осторожно коснулись моих рук, словно пытаясь успокоить. Это только разозлило меня. Я отшатнулся, как от удара, и она отпустила меня.       — Я психолог, — повторила она, словно это объяснение могло что-то изменить. — И Макробёрст… — она на мгновение замолчала, её голос дрогнул. — Он мой пациент. Я привожу его сюда, тактильность помогает ему справляться с клаустрофобией, и... — она не договорила. Я и так всё понял.       Я медленно убрал свои руки с её плеч. Она указала пальцем куда-то в толпу, я подошёл ближе к ней и пригляделся. На скамейке сидел Макробёрст и играл с кубиком Рубика.       К горлу подступил ком. Я, мерзкий и отвратительный урод, пришёл сюда, чтобы почувствовать себя лучше на фоне страданий этих людей. Мои глаза заболели, я почувствовал, как на них наворачиваются слёзы.       — Прости, — прошептал я, не поднимая головы. Голос мой был хриплым, полным стыда. — Я… я не знал.       Она ничего не ответила. Я почувствовал легкое прикосновение к своему плечу. Нежное, успокаивающее. Я поднял голову и увидел, что она смотрит на меня с той же печалью, но теперь в ней было и что-то другое – сострадание.       Я смотрел на нее, чувствуя, как тяжесть вины давит на меня. Ее спокойствие, ее понимание были для меня одновременно и утешением, и еще одним уколом совести. Я был так уверен в своей правоте, так слеп в своем страхе и недоверии. Я обнял её, зарыдал ей в плечо. По сравнению с ними я – ничтожество. Даже меньше, чем ничтожество.       Её руки обняли меня в ответ, нежно, но крепко. Я почувствовал, как она прижимает меня к себе, и это было единственное, что могло хоть как-то унять бурю в моей груди. Ее тепло, ее тихий шепот, который я не мог разобрать, но чувствовал его вибрацию, успокаивали меня. Я рыдал, как ребенок, выплакивая всю свою боль, весь свой стыд, всю свою ничтожность.       Я рыдал, я задыхался в слезах. Мне это нравилось, стоять здесь, истошно плакать в плечо этой женщины, словно мы были давними друзьями. Мой психиатр тоже говорил мне, что вся сила в объятиях. Я не верил ему, просил дать мне таблетки, которые будут весь день убивать мой мозг, а под вечер их эффект бы медленно спадал.       Я перестал ходить к психиатру, потому что мне не хватало на него денег.       Руки Психоволны все ещё обнимали меня, но что-то в их прикосновении изменилось. Они были все такими же мягкими, но теперь в них чувствовалась не просто поддержка, а что-то большее. Я почувствовал, как её пальцы слегка сжали мою спину, и к моему стыду и боли добавилось что-то иное, что-то, что заставило меня вздрогнуть. Её дыхание стало чуть глубже, чуть прерывистей, и я вдруг осознал, что она не отпускает меня не только потому, что хочет успокоить.       Я — ничтожество.

***

      Я просыпаюсь и первым делом обнаруживаю использованный презерватив на полу, около моей кровати. Так в моей жизни появилась Психоволна. Появилась, и тут же уходит. Она находилась в моей комнате, смотрелась в мое зеркало и пользовалась моим феном.       Я не помню, как это произошло. И вспоминать я не хотел. Я смотрел на неё с какой-то извращенной злостью, кусая кончики своих пальцев, пока моя щека прижималась к спинке кровати.       Я вспомнил ее прикосновения. Ее руки, которые обнимали меня, успокаивали. А потом… потом что-то изменилось. Что-то в ее взгляде, в ее дыхании. Я почувствовал, как мое тело отреагировало на это. Отреагировало так, как не должно было. И это было еще одним доказательством моей ничтожности. Я провёл ладонью по своей спине, ощутил царапины. На мне даже штанов не было. Я сжимаю одеяло.       Она закружила мою голову.       Это не я переспал с ней, это она переспала со мной. Она использовала меня, как игрушку, как объект своего мимолетного желания.       Мне не нужен был этот секс.       И прямо сейчас она уходит, будто ничего и не было. Она бросила меня.       И Джек тоже бросил меня.