Hadal

      Теренса Паркинсона, Пожирателя Смерти, велели похоронить вдали от основного кладбища, на заброшенном участке у края леса, вдали от могил добропорядочных волшебников. Место это было отмечено позором, и потому его скрывали от чужих глаз.       Свет сюда почти не проникал. Лишь редкие лучи пробивались сквозь хвойную пелену, ложась на землю бледными пятнами. Воздух был влажным, а запах мха, плотно укрывавшего камни и землю, смешивался с терпкой горечью хвои, становясь от этого ещё насыщеннее.       Со стороны это могло показаться мрачным и забытым богом уголком, но для Пэнси это было не так. Здесь, в тишине и прохладе, ей было по-особенному уютно, как в надежном укрытии.       Власти распорядились установить памятник так, чтобы никого не взбудоражила могила врага. И плевать, что у этого врага оставались те, кому этот указ был ножом в сердце. Ведь для кого-то наверху все смертные были равны в своем праве на забвение.       Но нет же, требовалось унизить не только тела, но и души оставшихся, пометить их клеймом позора, чтобы к могилам не приближались, а в идеале и вовсе не знали об их существовании. Потому на могильном камне не было ни имени, ни дат, лишь невзрачная колдография, запылившаяся со временем и выцветшая до блеклого изображения, что лежала рядом с постаментом.       Безымянная могила Элоизы Паркинсон, матери Пэнси, находилась рядом, как того и хотела усопшая, оставаясь преданной мужу даже в самые тёмные времена их семьи и всего рода. Она всегда стояла с ним плечом к плечу, и в горе, и в радости, следуя своей брачной клятве до самого конца, будто зная, что даже смерть не сможет разлучить их надолго.       Преданность Элоизы не была слепой, она была безоговорочной. Даже когда её муж вступил в ряды Пожирателей Смерти, она видела не фанатика, служащего Волан-де-Морту, а того человека, с которым делила жизнь и отца своего ребёнка. Она знала его истинную сущность, что была скрыта от мира за маской пожирателя.       Миссис Паркинсон любила того, кто, как она верила, всё ещё жил внутри: запутавшегося, слабого, но всё же того, кого она когда-то выбрала. И ради этого она была готова разделить с ним не только жизнь, но и клеймо, и осуждение, и всю тяжесть их наследия.       Пэнси стояла перед невзрачными памятниками. Смотрела на выцветшие колдографии родителей, и воспоминания набегали на её сознание, как пауки с длинными чёрными лапками. Их надо было ловить, хоть и страшно. Шершавые и когтистые, они впивались в самое нутро и не отпускали. Но она не сопротивлялась. Наоборот, временами сама перебирала в памяти прошлое, словно затёртые до дыр страницы старого дневника.       Какие-то были липкими, от них хотелось стряхнуть с души пыль. Другие же тёплыми, почти живыми, и она грелась о них, пытаясь вернуть то мимолётное тепло.       Вот они все вместе наряжают елку на Рождество, и она, маленькая, смеётся, разрывая обёрточную бумагу подарка, а родители нежно обнимаются, глядя на неё с безграничной любовью. Вот долгие семейные ужины, за которыми она, уже подросток, с жаром рассказывает о школе, а они внимательно слушают, подбадривая и давая мудрые советы. Вот и моменты общей грусти, трудные времена, которые они переживали вместе, поддерживая друг друга.       Каждый раз эти воспоминания захлёстывали Пэнси с новой силой, оставляя после себя лишь солёный вкус слёз. Казалось, эта боль никогда не закончится, что она никогда не смирится с их уходом. Она не простит войну, не простит Волан-де-Морта, развязавшего её, не простит его последователей и не простит того, что война отняла у неё самых близких людей, оставив лишь выжженное поле одиночества.       Но хуже всего было даже не это осознание. Хуже было чувство полного опустошения и безысходности, когда из твоей жизни навсегда исчезает тот, кого ты знал долгие годы. Тот, с кем жил бок о бок, делил утренний завтрак, тихие вечера и шумные споры, и вот его больше нет.       Словно от твоей собственной души отрывают огромный, живой кусок, оставляя после себя лишь бездонную пустоту, которую ничем невозможно заполнить.       Пэнси помнила до мельчайших деталей, как умерла её мать. Это произошло во время осады их родового поместья. Она и Элоиза были зажаты в большом холле, где от хаоса, дыма и чужих заклинаний резало глаза. Невозможно было разобрать, кто союзник, а кто враг.              Вдруг недалеко мелькнула тень. Пэнси четко рассмотрела этот силуэт. Сначала она выдохнула с облегчением, но в следующее мгновение он направил палочку в их сторону. В голове промелькнула страшная догадка: «Крыса», та самая, что сдала месторасположение склада с зельями и артефактами Волан-де-Морта.              Элоиза, увидев смертоносную вспышку, направленную в дочь, резко шагнула вперёд, приняв удар на себя. А Пэнси навсегда запомнила её лицо в тот миг. Боль и ужас застыли в её глазах. И этот образ оставил неизгладимый шрам в душе, как знак того, что её мать ушла в муках, заплатив страшную цену за спасение своей дочери.              Переживая эту боль снова и снова, она не могла не задаваться вопросом: почему же многие так уверенно твердят, что со временем станет легче?       Пэнси не знала, сколько еще лет, сколько слез потребуется, чтобы острая боль от смерти родителей превратилась в тихую, притупленную печаль. Но каждый раз, оказываясь на их могиле, ее поглощало горе с новой силой. Каждый раз она не могла сдержать предательских слез, беззвучно струящихся по щекам.       Столько всего накопилось, чем хотелось поделиться: тревогами, сомнениями, маленькими радостями и открытиями, но в ответ ее встречало лишь безмолвное молчание. Не было сил произнести ни слова, и она просто стояла, вглядываясь в поверхность камня, пытаясь найти в нем отголосок былого тепла.              И в этой гнетущей тишине как-то родился страшный вопрос: а что, если смерть — это не просто прекращение жизни, а медленное, неумолимое стирание?       Сначала уходят люди, затем по крупицам начинают исчезать воспоминания о них. Сначала яркие картины прошлого блекнут, оставляя после себя лишь обрывки: едва уловимый запах духов матери; раскатистый, от всей души, смех отца, который уже не услышать; тепло их рук, когда-то крепко державших ее маленькие пальцы. Но даже эти обрывки с каждым годом становились все призрачнее, ускользая, как песок сквозь пальцы.              И всё же...              Пэнси закрыла глаза, подставив лицо прохладному ветру, что шевелил пряди ее волос, и на мгновение ей показалось, что это не просто порыв воздуха, а чье-то нежное, почти невесомое прикосновение. Это напомнило, как мама в детстве гладила по волосам и напевала мягкую мелодию, погружая ее в добрый и светлый мир без забот и проблем.              Может быть, смерть — это не окончательный конец, а лишь переход в иную форму существования, незримую, но от того не менее реальную? Может, они и правда где-то здесь. Не в земле под ногами, а в тихом шепоте листьев над головой или в ее собственной крови, бегущей по жилам, или в каждом ударе сердца.              Но даже если это и так, от этой мысли не становилось легче. Потому что, как бы сильно она ни верила в это, она все равно не могла их обнять, не могла услышать их голос, не могла положить голову на мамино плечо. Теории бессильны против простого, физического желания близости. И без этой поддержки ее будущее казалось ей абсолютно безнадежным.              Будущее...              Какое странное, зыбкое и пугающее понятие. Для Пэнси оно всегда казалось чем-то далеким, почти недостижимым, подобно линии горизонта, которая неумолимо отдаляется, сколько бы к ней ни шел.              Ее собственное будущее было наглухо затянуто плотной пеленой чужих предубеждений. Она дочь Пожирателя Смерти, даже если никогда не разделяла и не понимала их идеи. Ее фамилия стала клеймом, которое жгло ее репутацию сильнее, чем любое заклятие. Люди видели не ее саму, не ее душу, а лишь длинную, уродливую тень отца, падавшую на нее. Никто и никогда не спрашивал, хотела ли она родиться в этой семье, выбирала ли она свой путь. И никто не верил, что яблоко может укатиться так далеко от своего дерева.              Вот оно, ее «светлое будущее».              Одинокая фигура на заброшенном участке кладбища, у безвестных могил, с клеймом предателя по роду и ни галлеона в кармане. Ни фамильного состояния, сгинувшего в недрах Министерства, ни их родового поместья, конфискованного и проданного с молотка, ни даже капли жалости или сострадания. Лишь шепот за спиной, переходящий в гробовое молчание при ее приближении, и осознание того, что она осталась абсолютно одна в этом огромном, враждебном мире.              Ирония судьбы заключалась в том, что лишь в этом забытом всеми месте она обретала возможность быть собой. Могла отпустить на волю свои мысли, разрешить себе вспоминать и чувствовать.       Здесь, среди мертвых, она чувствовала себя куда живее, чем там, снаружи, в жестоком и безразличном мире живых.              Именно сегодня, в свой день рождения, ее мысли снова и снова возвращались к одному жестокому случаю.       Ко дню суда над Драко Малфоем.              Зал Визенгамота предстал перед ее мысленным взором во всем своем величии: исполинские колонны, вздымавшиеся по периметру, подпирали своды, а призрачный свет пылающих факелов отбрасывал на стены хаос гигантских, пляшущих теней.              Пронизывающий холод исходил от пола, выложенного из полированного многоцветного мрамора. В его центре, точно мишени, сияли два серебряных круга. Казалось, они втягивали в себя весь свет и звук, заставляя любого, кто стоял в их контуре, чувствовать себя абсолютно беззащитным.              Над этим каменным адом возвышался монументальный судейский помост из эбенового дерева, отшлифованого до зеркального блеска. За ним, в кресле, больше похожем на трон, восседал верховный судья. Его фигура была облачена в струящуюся мантию черного цвета, делая его похожим на воплощенную тень.              Воздух был наполнен запахом пергамента от бесчисленных кип документов, громоздившихся у стола судьи.              Пятьдесят магистров в тёмно-лиловых мантиях восседали на ярусах резных дубовых скамей. Их лица, скрытые в глубоких тенях, отбрасываемых остроконечными конфедератками, были непроницаемы.              Здесь, среди магистров, было словно безжизненно. Однако подлинная жизнь бурлила вокруг.       Зал, набитый битком, жужжал. У возвышения магистров теснилась пёстрая толпа зевак, а внизу, в первых рядах, сновали репортеры с фотоаппаратами и пишущими перьями.              Грандиозная постановка с единственной целью: показательный процесс.              Малфой-младший, Пожиратель Смерти, чей отец служил Волан-де-Морту до самого конца, предстал перед ними. Идеальная фигура для публичной казни. Самая подходящая жертва, чтобы утолить эту всеобщую жажду расправы.              Пэнси наблюдала за происходящим, и взгляд её невольно задержался на Драко. Он казался измождённым. Волосы отросли, спадая на плечи, с её места можно было подумать, что на суд явился сам Люциус, до того они были похожи. Он похудел, и пальцы, лежавшие на подлокотниках, выглядели неестественно тонкими.       Рядом с Драко стоял Теодор Нотт, исполнявший роль его личного защитника, и его осанка сразу выдавала в нем человека исключительной собранности. Безупречно сидящая мантия и руки, спокойно сцепленные за спиной, демонстрировали его контроль над происходящим вокруг, создавая образ абсолютного хладнокровия.       Однако его подлинная суть раскрывалась в защите. Его поведение было подобно повадкам крупной кошки. Он мог казаться расслабленным, даже равнодушным, позволяя оппоненту «приластиться» к разговору, втереться в доверие мягкой речью и обволакивающим вниманием. Однако в следующий миг его изящество могло смениться атакой. Один колкий комментарий в сторону Драко, и на обидчике тут же появлялась болезненная, унизительная рана, словно от резкого удара когтя. Быстро, точно и без предупреждения.              Время текло медленно. Заседание длилось больше часа. Теодор вёл защиту с упрямой, почти железной чёткостью. И здесь Пэнси не могла не отметить абсурд происходящего: толпе была нужна кровь именно Малфоя. На Теодора они даже не смотрели, хотя его отец когда-то тоже принёс ту же присягу Волан-де-Морту.              Вот она, человеческая двойственность.              Преподнеси им информацию сколь угодно сомнительную, но уверуй в их правоту, и их расположение у тебя в кармане. Им хоть дементора в защитника приведи, никто не заметит, если зрелище выйдет понагляднее.              Когда имя Пэнси Паркинсон прозвучало под сводами, по залу пронёсся сдержанный, но оттого ещё более зловещий гул. Шёпоты предубеждения разносились вокруг: «Немыслимо доверить такое роду Паркинсонов!», «Ее отец ведь предатель, и она скорее такая же», «Как она смеет выступать в этом священном месте?».              Пенси медленно поднялась. Ноги были ватными, сердце бешено колотилось, угрожая выпрыгнуть из груди. Каждый шаг по каменному полу отдавался оглушительным эхом. Она двигалась к одному из кругов, что были в центре зала. К тому самому стулу, где обычно сидели обвиняемые. Драко, застывший там сейчас, был бледен и неподвижен. Он не смотрел на нее, его взгляд был прикован к полу, словно он надеялся провалиться сквозь него.              Поравнявшись с Теодором, Пэнси выпрямилась. Ее взгляд скользнул по рядам магистров и замер на одной из фигур. В тот же миг тысячи невидимых игл-мурашек пробежали по ее коже, а в ушах зазвенела оглушительная тишина, в которой отдавалось лишь бешеное биение ее собственного сердца.              Вот он подарок судьбы, чья жестокая ирония была поистине беспощадной.       Именно в этот день, в этом наполненном лицемерным величием зале, среди сверкающих мантий и каменных лиц, она увидела «крысу». Того самого человека, чье низкое предательство и подлый удар в спину стоили жизни ее матери.              Застывшая в неестественно прямой позе фигура двойного агента, облаченная в ту самую темно-лиловую мантию, что символизировала честь и справедливость, смотрела пронизывающим взглядом на Пэнси с откровенной, почти демонстративной прямотой.              Предатель.              Уолден Макнейр.              Насколько же прогнившей и продажной была высшая элита, если заклятый убийца, запятнавший руки кровью невинных, спокойно восседал среди магистров. И с тем же высокомерным равнодушием вершил чужие судьбы, и раздавал приговоры, с каким когда-то раздавал смерть.              Внутри Пэнси поднялся настоящий шторм, сметающий все на своем пути. Горячий, слепящий гнев и горькая обида закипели в ней, выжигая дотла, то хрупкое, с таким трудом собранное по крупицам спокойствие, что служило ей единственной опорой все эти долгие месяцы.              Словно молния, пронзила сознание внезапная догадка. Теперь ей стало ясно, почему дело о смерти ее матери было так поспешно и тихо закрыто, не получив никакого расследования, словно его и не было вовсе.              И сейчас Пэнси решилась, что если закон оказался, слеп и продажен, а правосудие стало посмешищем, ей не остаётся ничего иного, как взять всё в свои собственные, дрожащие руки.              Она с трудом отвела взгляд от ненавистного лица, устремив его на массивную колонну за спиной судьи, и глубоко вздохнула, пытаясь заглушить подкативший к горлу ком.              — Мисс Паркинсон! — раздался громкий, режущий тишину голос судьи. — Что вы хотите рассказать суду?              Сегодня она будет говорить не только ради Драко. Сегодня она бросит вызов всей этой лицемерной системе.              — Уважаемые магистры и судья, у меня есть неоспоримые доказательства, что Люциус Малфой подвергал своего сына, Драко Малфоя, систематическому психологическому и физическому давлению, дабы принудить его вступить в ряды Пожирателей Смерти, — голос Пэнси с каждым словом набирал силу и звучал всё твёрже, заполняя собой огромное пространство.              Судья Визенгамота, сухопарый маг с лицом, изборождённым морщинами высокомерия, медленно склонился вперёд. Его пальцы, напоминающие когти хищной птицы, постучали по судейскому столу.              — Будьте конкретны, мисс Паркинсон. Изложите суть того, что вы якобы слышали. И помните, что за лжесвидетельство в этих стенах предусмотрена суровая кара.              Она сделала очередной глубокий вдох, чувствуя, как взгляды магистров впиваются в неё.              — Это было за два года до битвы в Хогвартсе. Я гостила в Малфой-мэноре. Однажды вечером я искала библиотеку и случайно подошла к кабинету отца Драко. Дверь была приоткрыта и я услышала голоса. Мистер Малфой старший был явно зол. Он сказал тогда: «Ты примешь Тёмную Метку, Драко. Это не обсуждается. Это твой долг перед родом. Если ты посмеешь отказаться, я не только лишу тебя наследства. И я персонально позабочусь о той грязнокровке, что затмила твой разум. Её смерть будет на твоей совести».              — О какой грязнокровке шла речь? — судья уточнил с притворным безразличием, но Пэнси уловила в его глазах вспышку хищного интереса.              Она знала. Речь шла о Гермионе Грейнджер. О той, кто умудрялась вызывать в Драко Малфое такие противоречивые эмоции.              Пэнси знала, что творилось между Драко и Гермионой. На людях они обменивались колкостями и насмешками. Но стоило им остаться без внимания, как все менялось.              Она не раз замечала, как Драко украдкой следил за Гермионой. Его взгляд в её сторону в общем зале или в библиотеке был совершенно иным. Задумчивым и полным непонятной тоски. В эти моменты не оставалось и следа от его обычного высокомерия.              — Я не знаю, — солгала Пэнси, глядя судье прямо в глаза, сохраняя лицо абсолютно невозмутимым.              — Это слова дочери осуждённого Пожирателя Смерти. Паркинсоны всегда были гнилым яблоком. Её показания как плевок в лицо этому суду! — резко сказал магистр с седой бородой, тыча в её сторону коротким пальцем.              В кармане своей мантии Пэнси сжала маленькую стеклянную фиалу. Прохладная поверхность немного успокаивала дрожь в пальцах.              — Магистры! — её голос взметнулся ввысь, перекрывая ропот. Она вынула фиалу, и серебристое содержимое заиграло в свете факелов, словно живое. — Я предоставляю вам свои воспоминания! Система, которая называет себя справедливой, обязана принять их!              — Мисс Паркинсон, Визенгамот является главным гарантом справедливости. Но память, как вам должно быть известно, штука гибкая. Кто поручится, что ваши воспоминания не были изменены с помощью Обливиэйта или иных тёмных искусств? Ваше слово? Слово Паркинсон? — язвительно протянул судья.              Терпение Пэнси лопнуло. Лицемерие, витавшее в этом зале, было осязаемым, как ядовитый газ.              — Справедливость? — её голос зазвенел. — Я вижу не справедливость, а судилище! Вы хотите не установить истину, а просто похоронить ещё одного Малфоя в стенах Азкабана, чтобы отпраздновать свою победу! Справедливость будет тогда, когда вы посмотрите в глаза обстоятельствам, а не просто осудите человека за фамилию!              — Пэнси, замолчи! — прошипел сбоку Теодор. Его пальцы сжали её мантию, пытаясь остановить. — Ты сейчас всё испортишь!              — Нет, мистер Нотт, — неожиданно раздался голос Кингсли Бруствера.              Пэнси резко дёрнула плечом, высвобождая ткань из пальцев Теодора. Она сделала ещё один шаг вперёд, к судейскому помосту.              Министр магии сидел чуть в стороне, и его фигура излучала невозмутимый авторитет.              — Позвольте мисс Паркинсон высказаться. Мне, как главе Министерства, чрезвычайно важно услышать всё, что может пролить свет на истину. Продолжайте, мисс Паркинсон.              Это придало ей сил. Адреналин ударил в голову, заставляя кровь кипеть в жилах.              — Вы так переживаете о чистоте доказательств? Тогда почему вы готовы отправить человека на верную пытку, имея на руках лишь голые обвинения? Почему вы отказываетесь даже взглянуть на правду? Скажите о своей «справедливости» тем, кто годами гниёт в Азкабане, кого дементоры медленно сводят с ума, высасывая душу по капле! — её голос повысился. — Вы не вершите правосудие, вы совершаете ритуальное жертвоприношение! Лучше пусть смерть будет быстрой и честной, чем ваше милосердие, растянутое на долгие годы агонии!              — Этого достаточно, мисс Паркинсон. Благодарю вас и прошу вернуться на место! — властно подытожил Кингсли.              Его слова вызвали в зале хаос. Магистры вскакивали с мест, кричали: «Как ты смеешь говорить так о суде!», «Ты сама отпрыск Пожирателя!», размахивали руками. Голоса слились в оглушительный рёв.              — ПОРЯДОК В ЗАЛЕ! — загремел судья, яростно колотя молотком. — Объявляется перерыв на тридцать минут!              Пэнси, вся дрожа от перенапряжения, увидела, как Гермиона резко встала и, не глядя по сторонам, почти побежала к арочному выходу, расталкивая толпу.              Не раздумывая, Пэнси ринулась за ней. Она пробивалась сквозь возмущённых магов, слыша за спиной обрывки фраз: «Бесстыдная девчонка!», «Какой ужас!», «Паркинсонов бы тоже судить!»              Она догнала Гермиону уже в длинном, пустынном и слабо освещённом коридоре, ведущем в атриум Министерства.              — Грейнджер! — позвала она.              Гермиона не обернулась. Она лишь ускорила шаг, её плечи были напряжены до предела.              — ГРЕЙНДЖЕР! — Пэнси крикнула изо всех сил, и эхо многократно усилило её крик. — Я знаю, что ты слышишь меня!              Гермиона остановилась так резко, что её мантия взметнулась вокруг ног. Она медленно, будто с огромным усилием, повернулась. Её лицо было бледным.              — Что тебе от меня нужно, Паркинсон? — её голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. — Устроить ещё один спектакль? Ты добилась своего! Сорвала заседание!              — Почему ты молчишь? — Пэнси подошла ближе, чувствуя, как её собственное дыхание сбивается. — Я знаю о ваших отношений со школы. Ты единственный человек, который знает, каким он является на самом деле! Почему ты позволяешь им творить с ним это?              — Я не могу! — отрезала Гермиона, и в её глазах читалась настоящая мука. — Ты не понимаешь.              — О чём ты?! — не выдержала Пэнси. — Его ждёт Азкабан! Годы в аду с дементорами! Это хуже, чем смерть от руки Волан-де-Морта!              — А как я могу встать на его защиту? — внезапно повысила голос Гермиона, так что Пенси инстинктивно отступила на шаг. — Мои друзья! Ремус! Тонкс! Фред! Они погибли! Погибли из-за идеологии, которую исповедовала его семья! Из-за мира, который они хотели построить! Я не имею права предать их память, плюнув в лицо всем, кто верил в меня!              — Тогда почему ты здесь? — впилась Пэнси, не отступая. — Если ты так уверена в его вине, зачем пришла? Чтобы лично убедиться, как его упекут в ту самую яму, за которую вы все сражались?              — Не смей! — сорвалась Гермиона.— Не смей обесценивать победу!       — Грейнджер открой глаза. Эта система никогда не изменится! Ты же не такая... хотя бы ты попытайся помочь.       — Я пытаюсь... Честно, пытаюсь решиться помочь ему, — прошептала Гермиона, обхватывая себя руками.              В этом жесте было столько беззащитности, что Пэнси на мгновение забыла о собственном гневе. Она видела, как пальцы Гермионы впиваются в её же плечи. И внезапный приступ жалости смешался с отчаянием. Перед ней была не Гермиона из Золотого трио, а израненная, разрывающаяся на части девушка.              — Ты предаёшь не их, Гермиона, — тихо, но с невероятной твёрдостью сказала Пэнси. Она впервые назвала её по имени. — Ты предаёшь саму себя. Ты предаёшь те принципы справедливости и чести, за которые ты всегда сражалась. И ты предаёшь его.              — Он должен понести наказание. Он сделал свой выбор. Осознанно. И он совершал ужасные вещи. Одно только использование непростительных заклинаний. — выдохнула Гермиона, и её плечи сникли. — Он напрямую был причастен к Волан-де-Морту. Метка на его руке — это прямой билет в Азкабан.              — Да, должен! — согласилась Пэнси. — Но не это! Не эта бесконечная пытка безумием за стенами Азкабана! То, что они творят там, — её рука взметнулась в сторону зала, — это не правосудие, это самая настоящая месть, прикрытая красивыми словами о законности!              Они замерли друг напротив друга в полумраке коридора. Шум из зала суда доносился сюда приглушённым рокотом, напоминая, что времени на раздумья почти не осталось.              — Я и так у Кингсли не в почете со своими реформами. Боюсь потерять место в Отделе магического правопорядка. Если я выступлю за Драко, — тихо призналась Гермиона. — Я рискую своим будущим, ты понимаешь?              — А что Га… — начала Пэнси, но не успела договорить.              — Пэнси! — из дальнего конца коридора приближался Теодор. — Вот ты где. Почему не сдала воспоминания?              — Я скоро буду и сдам, — бросила ему Пэнси, не отводя взгляда от Гермионы.              Теодор приблизился. Его взгляд скользнул от взволнованного лица Пэнси к напряженной фигуре Гермионы.              — Ты всё-таки пришла? — мягко спросил он Гермиону, и в его голосе не было удивления.              Пэнси посмотрела на него и на неё, чувствуя, что время уходит, и решилась на отчаянный шаг.              — Ты говорил, что тебе требуется помощник. Это ещё актуально?              — Пэнси, — его голос прозвучал сухо, — сейчас явно не время обсуждать кадровые вопросы.              — Мне не нужно. Ей, — она кивнула в сторону Гермионы.              — Речь о тебе? — Теодор с новым интересом посмотрел на Гермиону, его брови поползли вверх. — Что здесь, собственно, происходит?              — О, Мерлин, Пэнси! — Гермиона с отчаянием провела рукой по лицу. — Я не для того тебе это рассказала!              — Кингсли недоволен ее политической позицией, — стремительно выпалила Пэнси, хватая Теодора за рукав мантии. — А она, помимо общественного осуждения, боится лишиться рабочего места, если выступит в защиту Драко.              Теодор оценивающе посмотрел на Гермиону.              — Ну, на Кингсли всегда можно найти рычаги воздействия, — произнёс он.              Гермиона, прикрыв ладонью глаза, облокотилась на стену, словно ища в ней опору.              — Слова участницы Золотого трио... — Теодор скептически покачал головой, скрестив руки на груди. — Ты же понимаешь, что общественность может её просто «разорвать» после такого. Это политическое самоубийство. Её репутация станет щепками.              — Если я этого не сделаю, то Драко пострадает, — тихо, но чётко прозвучал ответ Гермионы. — Он не простит мне это. Я не прошу себе. И не смогу жить с этим.              Теодор задумался на мгновение, его взгляд изучал Гермиону, будто взвешивая все «за» и «против».              — Кингсли не станет тебя трогать, — наконец произнёс он, — Поверь, для него важнее сохранить видимость стабильности, чем мстить за твоё выступление. Что до народа... — он коротко усмехнулся, — народ забудет. Месяц, другой и всё утихнет. Кто знает, может, уже завтра появится новый скандал, который затмит эту историю. А журналистов я возьму на себя.              Гермиона пристально посмотрела на него, словно пытаясь найти в его словах скрытое подтверждение.              — Да, — произнесла она. — Я сделаю это.              Перерыв истёк. Зал Визенгамота вновь наполнился, но атмосфера в нём была уже иной. Накалённой и полной ожидания. Пэнси, сдав фиалу с воспоминаниями, сидела на своём месте. Она не смотрела ни на кого, даже на Макнейра, чувствуя на себе тяжёлые взгляды публики. Её выступление взорвало привычный ход вещей.              Судья объявил продолжение заседания.              — Суд готов вынести вердикт по делу Драко Малфоя...              И в этот момент поднялась Гермиона Грейнджер, обрывая его.              Сотни пар глаз, до этого равнодушно скользивших по орнаменту на полу, разом уставились на неё. Гомон, что секунду назад наполнял пространство, исчез, поглощённый внезапно наступившей тишиной.              Она вышла на то же место, где только что стояла Пэнси. Её голос, когда она заговорила, был тихим, но абсолютно чётким, и мёртвая тишина зала впитывала каждое слово.              — Уважаемый Визенгамот. Я здесь не как героиня войны и не как жертва. Я здесь как человек, который видел Драко Малфоя в разные моменты его жизни.              Она сделала паузу, собираясь с мыслями, глядя куда-то поверх голов магистров.              — Я видела в нём жестокость и высокомерие. Я видела, как он шёл по пути, который принёс много горя. И да, я считаю, он должен нести ответственность. — Она сделала короткую паузу. — Но я также видела в нём страх. Сомнения. Видела, как он отказывался узнавать Гарри в собственном доме, хотя прекрасно знал, кто перед ним.              Гермиона повернулась и впервые прямо посмотрела на Драко. Он смотрел на неё с немым изумлением.              — Мы сражались за мир, в котором будет не только возмездие, но и справедливость. Мир, в котором будет место исправлению. Отправить его в Азкабан равно убить в нём то, немногое, что, возможно, ещё осталось живого. Это будет не наказание, это будет месть, и она не воскресит ни одного погибшего.              Гермиона обратилась к публике. Её голос окреп, в нём зазвучала та самая непоколебимая уверенность, которую все в ней знали.              — Поэтому я прошу у этого суда не оправдания. Я прошу о снисхождении. О возможности искупить вину не в темнице, а трудом. Дать ему шанс сделать что-то по-настоящему полезное, что-то, что потребует от него мужества, ответственности и милосердия.              Зал замер. Просьба Гермионы Грейнджер, героини войны, о снисхождении к сыну Малфоев ошеломила своей неожиданностью.              Судья повернул голову в сторону Кингсли, тот в ответ лишь одобряюще кивнул. Затем поднялся, его лицо оставалось непроницаемым.              — Суд принял к сведению ваше заявление, мисс Грейнджер, — прозвучало его размеренное, лишённое эмоций заключение. — Мы принимаем во внимание все представленные доказательства и показания. Суд удаляется для окончательного совещания и вынесения вердикта.              Магистры начали покидать свои кресла. Теодор, мельком кивнув Драко, тоже вышел из зала.              Минуты тянулись мучительно долго. Пэнси смотрела на спину Гермионы, которая так и не отошла от стула обвиняемого, будто принимая на себя весь груз ответственности за свои слова.              Сидя в первом ряду, увидев Теодора, быстро проходящего среди толпы, она смогла, наконец, увидеть полную картину.              Вот он подошёл к Драко и что-то сказал ему на ухо, тот в ответ кивнул. Пэнси только сейчас обратила внимание, что Драко за всё заседание был невозмутим и спокоен. Слишком спокоен. Теодор встал рядом с Драко, сложив руки за спиной. Его лицо выражало удовлетворение. Он повернул голову в её сторону и подмигнул.              Вот хитрец! Всё было решено до суда. Этот кот, иначе его не назвать, явно провернул немало дел и теперь стоял и светился, как начищенный галеон. Скольких ты подкупил, Теодор Нотт? Она и Гермиона явно были для пускания пыли в глаза публике! Как она это сразу не поняла?              Наконец, судья и магистры начали возвращаться в зал.              Пробежав взглядом по ним, она отметила, что Уолден Макнейр шёл рядом с Кингсли, разговаривая о чём-то. Это подтвердило догадку, что все они в связке друг с другом. Получалось, что Макнейр всегда оставался верен Кингсли, даже находясь в рядах Волан-де-Морта.              Драко поднялся. Его осанка была безупречной. Всё в нём говорило о готовности принять вердикт.              — Драко Малфой, — громко прозвучал в тишине голос судьи. — Визенгамот признаёт вас виновным в прямой угрозе безопасности общества, в нарушении фундаментальных законов магии и ослаблении её защиты, в поддержке режима террора и пособничестве Пожирателям Смерти и в подрыве доверия и расколе общества.              По залу пронёсся вздох. Драко закрыл глаза.              — Однако, — продолжал судья, — суд принял во внимание ваш возраст на момент совершения преступлений, обстоятельства непреодолимого давления со стороны семьи, а также свидетельства, указывающие на возможность исправления.              Он откашлялся.              — Вместо заключения в Азкабане вам назначается наказание в виде шести лет исправительных работ. Вы будете направлены в Румынию, где будете работать смотрителем в заповеднике драконов под строгим надзором руководителя Чарли Уизли. Ваша задача состоит в обеспечении безопасности и уходе за существами. Любое нарушение режима, любая попытка бегства карается немедленным переводом в Азкабан. — Его тон стал ещё более непреклонным. — Параллельно с отбытием наказания вступает в силу решение о конфискации вашего наследного имущества в счёт возмещения ущерба жертвам и учреждениям магического мира. Поместье Малфоев, а также все родовые активы и счета переходят в собственность Министерства Магии. Приговор окончателен и обжалованию не подлежит.              Оглушительный стук молотка о судейский постамент возвестил, о завершении слушания.              Зал взорвался гамом голосов. Шесть лет в Румынии. С драконами. Под началом Уизли. Это был невероятный, беспрецедентный приговор. Это было спасение.              Драко стоял, не в силах пошевелиться, глядя на Гермиону широко раскрытыми глазами. Она же, не говоря ни слова, медленно повернулась и пошла к выходу, её миссия была завершена. Впрочем, расплата за такой поступок не заставила себя ждать.              Вскоре Пэнси узнала, что Гермиону тихо, без единой утечки в «Ежедневный пророк», перевели на должность ниже занимаемой. В Сектор адаптации и реабилитации. Формально это был горизонтальный переход, но, по сути, изящное наказание.              Возвращаясь в реальность, Пэнси подняла руку, и её взгляд упал на тонкую, почти невесомую серебряную нить Непреложного обета, обвивавшую её запястье. Если бы эта нить опоясывала её раньше, в день того суда она бы не позволила себе вести себя так нахально и так безрассудно.              Она в полной мере оценила проницательность, с которой Нотты сумели внедриться в Министерство.              Франк Нотт, один из первых Пожирателей, чья преданность Волан-де-Морту не вызывала сомнений, сумел избежать Азкабана, виртуозно разыграв заезженную, но всё ещё работающую карту «Империуса», сыграв на царившей тогда неразберихе.              Теодору же удалось избежать прямого клейма Тёмной Метки. Его отец, проявив редкую прозорливость, вовремя упрятал сына за границей, где тот благополучно переждал самую бурю. А по возвращении в Англию Теодора ждало не скромное место, а руководящая должность в том самом Секторе адаптации и реабилитации, что открывала доступ к конфиденциальной информации, связям и тихим рычагам влияния над целыми судьбами.              Сам Франк оставался в тени, но его влияние было неоспоримым.              Ещё во время войны и после неё он тесно сотрудничал с Кингсли.       Нотт-старший был одним из главных спонсоров, щедро финансируя сопротивление.              Денег Гарри Поттера хватило лишь на содержание Ордена. На остальные голодные рты средств не оставалось. Полукровки и маглорождённые волшебники массово подвергались гонениям при режиме Волан-де-Морта. Их лишали должностей, сбережений, нажитых за годы труда, а подчас и самой возможности жить, как раньше. А сколько детей оказались на грани выживания, когда война перешла в активную фазу? Сотни. Именно такие масштабы и покрывало спонсорство.              Ирония судьбы была изощрённой: Франк финансировал обе стороны, гарантируя семье безопасность при любом исходе.              Деньги же Нотты получали из своего тёмного, семейного бизнеса. От продажи редких, а порой и откровенно запрещённых артефактов на чёрном рынке, бизнеса, что процветал в подполье магического мира десятилетиями.              Франк, в отличие от импульсивного отца Пэнси, не жил в сиюминутных амбициях. Он действовал на опережение, выстраивая будущее для сына, его семьи и последующих потомков Ноттов.              И сейчас она смотрела на эту серебряную нить, на ту самую клятву, что намертво связывала её с Ноттами. Клятву, сдерживавшую в ней всю правду об их политических махинациях, об их подпольном «бизнесе», обо всех тех грязных секретах, что она узнала, став их союзницей по необходимости.              Ведь и ее встреча с Теодором не была случайной.       После войны она тонула в море злости и отвращения: к себе, к несправедливому миру, к собственной фамилии, ставшей клеймом. Казалось, не было ни дна, ни берега, только бесконечная тьма, затягивавшая её всё глубже.       Если бы не Теодор Нотт, один Мерлин знает, что бы с ней случилось.              Пэнси знала, что Теодор искал их, её и Драко, целенаправленно. Не из сентиментальных воспоминаний о школьных годах, а потому что понимал: в новом хаосе послевоенного мира лишь горстка людей по-настоящему знала, каково это быть заложником собственной крови. Их школьная дружба теперь стала чем-то большим.              Он изначально предложил ей работу в своём отделе. С его слов она была умна, дотошна и умела видеть то, что другие пропускали.              «Ты не будешь таскать кипы бумаг, Пэнси, — сказал он тогда, его голос был ровным, без эмоций. — Ты будешь искать слабые места. В делах, в показаниях, в людях. Ты справишься».              И она поверила. Да и другой дороги не было.              Так Пэнси Паркинсон, дочь Пожирателя Смерти, стала сотрудницей Министерства магии.              Первые месяцы были адом, растянувшимся в вечность.              Взгляды, колющие спину, полные немого недоверия и брезгливости. Шёпот в коридорах, обрывающийся при её приближении: «Паркинсон? Серьёзно?». Коллеги, которые «забывали» предупредить её о совещаниях или «теряли» важные документы на её столе. Начальники, перепроверяющие каждую запятую в её отчётах, будто в ожидании саботажа. Она чувствовала себя так, будто шла по тонкому льду, под которым скрывалась бездна. Один неверный шаг, одно неверное слово, и она могла исчезнуть без следа.              Но она держалась. Стиснув зубы, сжимая пальцы в бессильных кулаках под столом.              Потому что Теодор не давал ей упасть. Он не лез с утешениями, не делал вид, что всё легко. Он просто был там. Бросал на ходу: «Переделай, здесь не тот аргумент», если её работа была неидеальна. Бросал коротко: «Не обращай внимания» в ответ на её молчаливую ярость после очередной пакости от коллег. Иногда просто молча ставил перед ней чашку чёрного кофе, когда видел, что она на пределе, и её пальцы чуть заметно дрожат.              И постепенно всё начало меняться.              Коллеги привыкли к её присутствию. Некоторые даже начали кивать ей при встрече в министерских коридорах, формальный жест, но уже без прежней неприязни. Шёпоты за её спиной поутихли. Не потому, что предубеждение исчезло, а потому что стало ясно, что Паркинсон не исчезнет.              А самое странное, что она и сама начала чувствовать себя на своём месте. Не как Паркинсон. Не как дочь осуждённого Пожирателя Смерти.              А просто как Пэнси.              Спустя год работы под руководством Теодора он предложил ей дополнительный заработок. В их семейном бизнесе. Пэнси не стала отказываться, ведь зарплаты сотрудника Министерства едва хватало на самые необходимые нужды, а перспектива вечно считать кнаты и сикли угнетала.              Жизнь Пэнси и вправду начала налаживаться, обретая черты хрупкой, но стабильности. С жильём вопрос был решён. Она сняла небольшой двухэтажный коттедж на отшибе города. Он стал для неё не просто крышей над головой. Он стал убежищем.              Коттедж был далёк от идеала. Старый, с трещинами на фасаде и лианами, цепляющимися за стены, будто пытающимися удержать его от окончательного разрушения. Полы скрипели на свой лад, обои местами отклеивались, а по утрам в кухне пахло сыростью. Но для Пэнси он стал домом. И сердцем этого дома был сад.              Заросший и неухоженный, он дышал дикой, буйной жизнью. Высокий клён отбрасывал ажурную тень на покосившуюся деревянную лавочку, а в зарослях дикой ежевики сновали птицы и шуршали ежи. Здесь, на этой лавке, её мысли обретали ясность. Она могла сидеть часами, думая о том, как причудливо и странно устроена жизнь.              И самой неожиданной из этих причуд стали гриффиндорки. Гермиона и Джинни. Они показали ей, как близкие люди могут быть опорой, а не обузой.              С Гермионой Пэнси виделась нечасто, ведь та пропадала в рабочих поездках между Лондоном и Румынией. Но редкие их встречи заряжали её странной энергией.              Гермиона, казалось, была создана из чистого света и несгибаемой воли. Она не просто жила, она горела и стремилась к лучшему миру. Пэнси казалось, что её невозможно сломать, для неё не было ничего невозможного.       Как-то раз, сидя в саду, они говорили о прошлом.       — Джинни всё ещё плачет по ночам, — прошептала Пэнси. — Я слышу. Притворяется, что спит, но...       Она замолчала, а потом добавила тише:       — Иногда во сне она зовёт Фреда. А я просто держу её за руку, пока она не успокоится.       Казалось, никто не умел так искусно носить маску беззаботности, как Джинни Уизли. Её смех звучал громко и заразительно, а шутки были остры. Но ни одна маска не может держаться вечно.       Пэнси застала её однажды в углу своего рабочего кабинета, сжавшуюся в комок, с трясущимися плечами и беззвучными, разрывающими душу рыданиями. Всё потому, что кто-то из ее коллег невзначай упомянул Фреда.       По словам Джинни, её родной дом, некогда полный смеха и жизни, теперь казался слишком большим, слишком пустым. Слишком неправильным. Каждый угол, каждый звук напоминал о потере. И когда Пэнси, запинаясь, предложила ей переехать в свой коттедж, Джинни согласилась почти сразу, без раздумий.       — Спасибо, — прошептала Гермиона, и в этом слове было больше, чем просто благодарность. — Я так сильно чувствую себя виноватой, что не могу быть с ней чаще, как раньше. Работа меня выматывает, ещё эти вечные перемещения между поднадзорными.       — Теодор помогает, — добавила Пэнси, — Хотя, если честно, я до сих пор не понимаю, как он умудряется рассмешить её даже в самые плохие дни.       — Главное, что это работает, — выдохнула Гермиона.       Они посидели некоторое время в тишине, будто выжидая момент, чтобы задать интересующие вопросы.       — Джинни видела тебя после битвы, когда ты помогала пуффендуйцу Хопкинсу, — тихо проговорила Гермиона. — Она знает, что ты не похожа на своего отца, и потому не отвернётся от тебя.       — Знаю, — сказала Пэнси. — Потому и не удивилась, когда она так быстро переехала ко мне.       Гермиона невольно протянула к ней руку, но остановилась, не решаясь нарушить незримую грань.       — Я хочу спросить о Гарри.       Пэнси аккуратно положила остаток сигареты в маленькую пепельницу, что стояла на столике рядом.       После окончания Хогвартса она стала курить чаще, думая, что это ее успокаивает. Абсурд состоял в том, что она прекрасно понимала: травит себя сознательно, но не могла лишить себя этой слабости.       Порывисто поднявшись с лавки, она развернулась к сидящей Гермионе.       — Спрашивай.       — Почему тогда в Хогвартсе ты сказала, чтобы Гарри выдали Волан-де-Морту? — спросила Гермиона.       Пэнси закрыла глаза на мгновение, будто собираясь с мыслями.       — Мне с пелёнок вбивали в голову «истину» о чистоте крови. Отец вкладывал в моё сознание мысль о нашем превосходстве, учил, что некоторые жизни ценнее других. А когда Волан-де-Морт воскрес, моего дома не стало, — Пенси эмоционально разводила руками, рассказывая. — Его превратили в место хранения запрещённых зелий и артефактов. Постоянно были посторонние люди. Я больше не чувствовала себя защищённой. Я боялась за себя и за своих родителей.       Она сделала короткую паузу, её руки в бессилии опустились вдоль тела.       — Этот постоянный разрыв между тем, во что меня заставляли верить, и тем, что я на самом деле чувствовала, разрывал меня на части. Я не думала, когда сказала про Гарри. Это был крик отчаяния, не выбор. Я просто боялась. И я сожалею об этих словах. Возможно, сильнее, чем о чём-либо ещё в своей жизни.       — Это многое меняет.       — Забавно, да? Ты сражалась за свет, а я просто пыталась выжить в тени. — Горькая усмешка скривила губы Пэнси.       — Даже победители теряют слишком много, — парировала Гермиона.       Со временем Пэнси осознала, какую невероятную ценность обрела. Гриффиндорки и слизеринец подарили ей нечто куда более важное: ощущение семьи, которое она давно забыла.       Джинни принесла с собой хаос, который был живым и тёплым. Её вещи: метла у двери, яркие шарфы, брошенные на стул, пачка «Берти Боттс всех вкусов» на кухонном столе не захламляли пространство, а наполняли его. По утрам пахло свежесваренным кофе, который Джинни варила на удивление крепким, почти как миссис Уизли. Иногда по вечерам, когда Пенси не могла уснуть, она спускалась вниз и заставала Джинни в гостиной, укутанную в плед и смотрящую в камин. Они не говорили ни слова. Просто сидели вместе в тишине, и этого было достаточно.       А вот визиты Гермионы всегда были событием. Она врывалась в их уединённый мирок с историями о забавных рабочих ситуациях, о драконах, которые оказались куда умнее, чем кто-либо предполагал, о Чарли Уизли, чьё терпение, казалось, не имело границ. И о Драко, которому так пришёлся по душе его небольшой домик на берегу моря.       Теодор же стал постоянным гостем. Он появлялся без предупреждения, всегда с каким-нибудь подношением: бутылкой старого вина, свежими круассанами из пекарни, что любила Джинни, или новой книгой, которую, как он утверждал, «случайно купил в двух экземплярах». Его язвительный юмор и спокойная уверенность действовали на Джинни как лекарство. Он мог одним метким замечанием разрядить её мрачное настроение или увлечь в долгий разговор о квиддичной тактике, пока Пэнси и Гермиона готовили ужин.       Именно за одним из таких ужинов, когда кухня была наполнена смехом и ароматом тушёного рагу, Пэнси осознала всю глубину происшедшего. Она смотрела на Джинни, которая хохотала, вытирая слезу над какой-то историей Теодора о бюрократическом идиотизме в Министерстве. Смотрела на Гермиону, с насмешливой улыбкой поправлявшую её в каком-то историческом факте. Смотрела на самого Теодора, чьи глаза, обычно такие расчётливые, сейчас светились тёплым, почти домашним огнём.       Это не была та семья из детских воспоминаний. Это была её семья.       Её жизнь, её хрупкое убежище оказалось прочнее, чем она думала.