Твой запах на моей коже (Между ненавистью и страстью)

Вильям выбежал из дома, но не пошёл к Рэю. Он прошёлся по холодным, темным улицам, пытаясь загнать обратно ту ярость, что рвалась наружу. Мысли путались: её сияющее лицо, когда она смотрела на этого слабака Штайна... её дерзкий вызов... «Я иду на тусовку к Рэю»... Эта фраза звенела в его ушах, вызывая приступ слепой, животной паники. Он представлял её там, среди пьяных, агрессивных парней, которые видели в таких, как она, лишь легкую добычу. Представлял, как какой-нибудь ублюдок подмешает ей что-то в стакан, как её будут тащить куда-то, а она, слабая, испуганная, не сможет даже крикнуть... Его тошнило от этих картин. Его ноги сами понесли его обратно к дому. Он не мог позволить этому случиться. Он должен был предупредить её. Объяснить, хотя знал, что она не послушает. Он должен был попытаться. Он поднялся наверх и остановился у её двери. Из-под неё струился свет. Он постучал костяшками пальцев, не давая себе времени передумать. — Софи? — его голос прозвучал хрипло. — Открой. Мне нужно поговорить. Софи сидела на кровати, обняв колени, и всё ещё тряслась от недавней ссоры. Его крик всё ещё стоял в ушах. И этот взгляд... полный чего-то такого, что она не могла понять. Внезапный стук в дверь заставил её вздрогнуть. Его голос. Снова. Сердце упало. Чего ему ещё нужно? — Открой. Мне нужно поговорить. Она не хотела открывать. Хотела крикнуть, чтобы он ушёл. Но в его голосе не было злости. Была какая-то странная, сдавленная напряжённость. Она медленно подошла и открыла дверь. В проёме стоял Вильям. Он снял кожаную куртку, остался в простой чёрной футболке, обтягивавшей его торс, и потёртых джинсах. Волосы были взъерошены, будто он проводил по ним рукой. Он выглядел... уставшим. И серьёзным. — Что? — спросила она, не скрывая подозрительности. Он вошёл в комнату без приглашения, закрыв за собой дверь. Его взгляд скользнул по ней. Она была в коротких пижамных шортах и большой, бесформенной футболке. Её босые ноги казались такими хрупкими. И снова этот чокер. Чёрный шёлк на её шее и холодное серебро сердечка. Оно будто дразнило его, напоминая о её уязвимости. Он тяжело вздохнул, глядя куда-то мимо неё, на стену. — Слушай, насчёт этой тусовки... — он начал с трудом, подбирая слова. — Я... не хочу, чтобы ты туда шла. Но я знаю, что не могу тебя остановить. Софи удивлённо подняла брови, но промолчала. — Там будет не та компания, к которой ты привыкла, — он продолжил, его голос стал низким, почти серьёзным. — Рэй... он норм парень, но он не сможет уследить за всеми. Там будут ребята, которым на всех плевать. — Он посмотрел на неё прямо, и в его тёмных глазах читалась неподдельная тревога. — Ты не должна ничего брать у них. Ни еды, ни напитков. Ничего. Понимаешь? Они могут подмешать тебе что-то. Могут воспользоваться тем, что ты не в себе. Ты даже не поймёшь, как это произойдёт. Он сделал шаг ближе. От него пахло ночным воздухом и его одеколоном. — Ты не должна отходить от Кэтти. Или от... — он с трудом вынудил себя сказать это, — от Леона. Хотя он вряд ли сможет тебя защитить, если что. Держись их. И если что-то пойдёт не так... если кто-то будет к тебе приставать... ты сразу же звонишь мне. Мгновенно. Поняла? Софи слушала его, и её злость понемногу таяла, сменяясь лёгким недоумением и... странным щемящим чувством. Он не кричал. Не издевался. Он... беспокоился? По-настоящему? Она никогда не видела его таким. — Я не ребёнок, Вильям, — сказала она, но уже без прежней агрессии. — Я всё понимаю. Я буду с Кэтти и Леоном. Мы будем просто играть в игры и общаться. Всё будет нормально. — Ты ничего не понимаешь! — его терпение лопнуло, голос снова сорвался на резкую ноту. Он резко закрыл оставшееся между ними расстояние. Его большая, тёплая рука неожиданно обхватила её запястье. Его пальцы сомкнулись вокруг него, крепко, но не больно. Кожа его ладони была шершавой. — Ты думаешь, они будут спрашивать, чего ты хочешь? Они увидят тебя в этой... — его взгляд на секунду опустился на её ноги, — ...в этих шортах, с этими глазами... и им будет плевать на твои игры! Ты для них просто мишень, Софи! Красивая, глупая мишень! Он говорил с такой страстью, с такой болью в голосе, что у неё перехватило дыхание. Его пальцы жгли её кожу. Он был так близко. Она видела каждую чёрную ресницу, тень щетины на его щеках, маленький старый шрам над бровью. И в его глазах она наконец увидела это — не злость. А страх. Настоящий, животный страх за неё. Его взгляд упал на её губы, потом снова поднялся на глаза. Его дыхание стало чуть чаще. Он, казалось, сам был шокирован своей вспышкой. Его пальцы слегка разжались на её запястье, почти превратив хватку в ласковое прикосновение. Длилось это всего секунду. Он резко отпустил её, как будто обжёгся, и отступил на шаг, отвернувшись. — Делай что хочешь, — пробормотал он глухо, снова становясь темным и закрытым. — Я просто предупредил. Я буду там. И я буду следить за тобой. Не потому что мне интересно, а потому что ты... потому что ты моя ответственность. Он не стал больше ничего говорить. Развернулся и вышел из комнаты, снова оставив её одну — с колотящимся сердцем, с горящим запястьем, где остался отпечаток его пальцев, и с абсолютно новой, сбивающей с толку мыслью: самая страшная угроза исходила не от незнакомцев на тусовке. Она исходила от него. И она была не в его ярости, а в этой странной, пугающей заботе, от которой по телу разбегались мурашки и щемило в груди. СУББОТА. УТРО Утро субботы началось с трели будильника и щемящего чувства тревожного ожидания в груди Софи. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь жалюзи, казались слишком яркими для того хаоса, что царил у неё внутри. Она потянулась к телефону. Уже ждало сообщение от Кэтти. «Ну что, готова к сегодняшнему безумию?)) Что надеваешь? Надо же твоего анимешника с ума свести 😉» Софи улыбнулась, перекатываясь на спину. Леон. Да, конечно, Леон. Милый, добрый Леон, с которым будет безопасно и спокойно. Она открыла галерею и снова посмотрела на сохранённое фото того самого розового платья — облегающего, на бретельках, короткого и беззаботно-кокетливого. К нему — чёрные чулки в мелкую сеточку и грубые чёрные ботинки на платформе, чтобы добавить эдакой дерзости. Образ был идеален. Для Леона. Но где-то в глубине, под слоем самообмана, шевелилась другая, тёмная и тревожная мысль. А что, если это платье — не для Леона? Что, если её пальцы сами потянулись к этому откровенному, притягивающему взгляды наряду, чтобы бросить вызов кому-то другому? Тому, чьи мрачные глаза, полные немого осуждения и чего-то ещё, чего она не смела назвать, будут следить за ней весь вечер? Она с силой тряхнула головой, отгоняя эти мысли. Нет. Только Леон. Внизу хлопнула входная дверь. Софи подбежала к окну и отодвинула край шторы. Внизу на тротуаре, залитый утренним солнцем, был Вильям. Он возвращался с пробежки. На нём были только чёрные спортивные шорты и кроссовки. Его торс, сверкающий от пота, был напряжённым, мышцы спины и плеч играли при каждом движении. Он шёл не спеша, тяжело дыша, его лицо было сосредоточенным, отстранённым. Он провёл рукой по мокрым волосам, откинув их со лба, и на мгновение поднял голову, будто почувствовав её взгляд. Софи инстинктивно отпрянула от окна, прижавшись к стене, сердце бешено заколотившись. Глупость. Он не мог её видеть. Она услышала, как он зашёл в дом, как его тяжёлые шаги прошли в кухню, хлопнула дверца холодильника. Потом шаги по лестнице. Он шёл мимо её комнаты к своей. Она замерла, затаив дыхание, слушая каждый звук. Он остановился. Не у своей двери. Прямо у её. Простоял так несколько секунд в полной тишине. Она могла почти слышать его дыхание. Потом раздался скрип половицы, и он зашёл в свою комнату, закрыв дверь. Только тогда Софи выдохнула. Она вся дрожала. Эта его привычка — просто стоять и молчать у её двери — сводила её с ума больше, чем любые крики. День тянулся мучительно медленно. Они избегали друг друга, как два заряженных полюса. Она сидела в гостиной, листая мангу от Леона, он — в своей комнате, из которой доносились приглушённые звуки тяжёлой музыки. Кульминация наступила днём. Софи решилась переодеться, чтобы примерить образ перед вечером. Она надела то самое розовое платье. Оно сидело на ней идеально, подчёркивая каждый изгиб. Чёрные чулки делали её ноги бесконечно длинными. Она крутилась перед зеркалом, пытаясь убедить себя, что выглядит «мило и кокетливо», а не «вызывающе и опасно». В этот момент в дверь её комнаты постучали. Не успев подумать, она крикнула: «Войдите!» Дверь открылась. На пороге стоял Вильям. Он был без футболки, только в низко сидящих спортивных штанах, всё ещё влажный после душа. В руке он держал зарядное устройство. — Ты не видела мою... — он начал и замер. Воздух вырвался из его лёгких со свистом, будто он получил удар в солнечное сплетение. Она стояла спиной к двери, перед зеркалом, но повернулась на стук. И он увидел её. Боже. Розовое платье. Тонкие, хлипкие бретельки, которые, казалось, вот-вот порвутся под тяжестью её... всего. Ткань облегала каждый её изгиб, каждый плавный поворот талии, каждую линию бёдер с такой откровенностью, что у него потемнело в глазах. Платье было коротким. Безбожно коротким. А ниже... Его взгляд, против его воли, пополз вниз, по её ногам, затянутым в чёрные чулки. В мелкую, дразнящую сеточку. Они делали её кожу такой бледной, такой нежной, такой... доступной. Грубые ботинки на платформе лишь подчёркивали эту дурацкую, сводящую с ума хрупкость. На её шее чёрный шёлковый чокер. И на нём — это крошечное, мерцающее в свете комнаты серебряное сердечко. Оно лежало точно в яремной выемке, там, где он чувствовал бы пульс, если бы прикоснулся губами... Кровь ударила ему в голову, оглушительным гулом наполнив уши. Весь мир сузился до этой комнаты, до неё, стоящей в этом вызывающем, невинном и потому ещё более развратном наряде. Гнев, бешеный, слепой и мгновенный, прожёг его изнутри. Для кого это? Для этого слабака Леона? Он посмеет на это смотреть? Но вместе с гневом, сокрушительной волной накатило другое. Горячее, плотное, животное желание. Такой силы, что он едва не застонал. Он представил, как проводит ладонью по этой гладкой ткани, чувствуя под ней тепло её кожи. Как заставляет эти хлипкие бретельки соскользнуть с её плеч. Как его пальцы рвут эту дурацкую, соблазнительную сетку на её чулках... Его челюсть свело так, что заболели зубы. Он стоял, вкопанный в пол, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд. Он пожирал её глазами. И в глубине этого взгляда, он знал, она могла прочитать всё. Всю его ярость. Всю его похоть. Всю его одержимость. Он видел, как она краснеет, как поднимает подбородок, пытаясь казаться дерзкой, но в её глазах читался испуг. Хорошо. Пусть боится. Пусть видит, кого она пытается дразнить. — Что? — её голосок прозвучал хрипло, дрожаще. Он заставил себя перевести взгляд на её лицо. Собрал всю свою волю в кулак, чтобы голос не подвёл. — Ничего, — он выдавил это сквозь стиснутые зубы. Голос прозвучал чужим, низким и опасным. — Я ошибся дверью. Он не хотел уходить. Каждая клетка его тела требовала остаться, захватить, пометить, заявить свои права. — Ты это... на вечеринку? — спросил он. Это прозвучало как приговор. — Да, — она прошептала. Он кивнул, медленно, ощущая, как адреналин и ярость бурлят в его крови. Да. Конечно да. Чтобы все смотрели. Чтобы все хотели. — Ясно, — ответил он. Бросил на неё последний взгляд — долгий, тяжёлый, полный немого обещания и предупреждения одновременно. Он видел, как по её коже побежали мурашки. Хорошо. Пусть знает. Пусть готовится. Он развернулся и вышел, тихо прикрыв дверь. Он не пошёл искать зарядку. Он прислонился к холодной стене в коридоре, сжав кулаки, и закрыл глаза, пытаясь перевести дух. Перед глазами стояло её тело в этом розовом платье. И это чёртово сердечко на её шее. Он понял теперь. Вечер будет адом. Он не сможет отвести от неё глаз. И он не позволит никому другому даже посмотреть в её сторону. Он будет её тенью. Её надзирателем. Её самым страшным кошмаром и единственным спасением. Всё сразу. Потому что она была его. Только его. Даже если она ненавидела его. Даже если он уничтожит её и себя вместе с ней. Софи осталась стоять посреди комнаты, вся дрожа, как осиновый лист. Её колени подкашивались. Он не сказал ничего плохого. Не кричал. Не издевался. Но этот взгляд... этот молчаливый, всевидящий, поглощающий взгляд... он сказал больше, чем тысяча слов. Он её увидел. По-настоящему увидел. И она не знала, бояться этого или сгорать от стыда и странного, запретного возбуждения.